Философский факультет
СПбГУСанкт-Петербургский государственный университет
  • Русский
  • St. Petersburg State University - Faculty of Philo
Образовательные программы Философского факультета СПбГУ Философия Конфликтология Прикладная этика Религиоведение Музейное дело и охрана памятников Культурный и музейный туризм Культура Германии Культура Италии Еврейская культура Арабо-мусульманская культура Индийская культура Китайская культура
Адрес:
г. Санкт-Петербург, 199034,
Менделеевская линия д. 5
Приёмная директора института:
тел.: 
(812)
328-44-08
факс: (812) 328-94-21
Учебный отдел по направлению философия:
тел/факс: 
(812)
328-94-39
Приёмная комиссия:
тел.:
(812)
324-12-66

Круглый стол «Взаимосвязь научных революций и инноваций в контексте философии науки и науковедения»

На Круглом столе, проведенном в Институте философии СПбГУ 21 июня 2018 года в рамках реализации проекта № 18-011-00920  «Революционные трансформации в науке как фактор инновационных процессов: концептуальный и исторический анализ» было сделано несколько докладов. Сама тема предполагает, с одной стороны, философскую работу с понятиями как научных революций, так и инноваций и методологическое обоснование этой работы, с другой стороны, очевидно необходимы как исторические экскурсы, так и обращение к современной исследовательской литературе, к актуальному анализу составляющих научно-технического прогресса. Участники Круглого стола действовали именно в этих направлениях.

В.Э. Терехович выступил с докладом «Инновации и научное познание», уточнив связь между понятиями революционных научных трансформаций и инновациями и методологическую оправданность использования этих терминов в данном контексте:

Чтобы раскрыть влияние революционных трансформаций в науке на инновации, для начала необходимо уточнить связь между этими понятиями. Под инновацией обычно понимают внедрение в практику чего-то нового и более эффективного. Такое внедрение – это и результат, и приведший к нему процесс. Внедряться могут не только новые технологии и продукты, но и новые методы, процессы, отношения, потребности и даже ценности. И, конечно, внедряться может знание, новое и более эффективное. А значит, понятие инновация вполне может применяться к научной деятельности.

Несмотря на то, что цель научного познания по определению состоит в получении нового достоверного знания о мире и человеке, не любое научное познание подходит под понятие инновация. В отличие от расширения, проверки и уточнения ранее полученных знаний, а также сбора новых фактов,  инновацией в научном познании можно называть использование новых экспериментальных и теоретических методов, дающих конкретный прирост научного знания. Но и это определение достаточно широко. Например, новые теоретические методы могут включать: новые методы вычислений, новые модели и классификации, введение новых понятий, описание новых явлений (объектов) или новых свойств ранее известных явлений (объектов), новые способы обоснования, новые объяснения сущности явлений (объектов), формулировку новых принципов, обобщение существующих или создание новых теорий и законов и т.п. К инновациям можно отнести также новые способы внутренней организации науки и новые формы ее функционирования как социального института.

По сути, для определения научной инновации есть два ключевых критерия – новизна (раньше этот метод не использовался) и эффективность (он дает результат). Но, как известно, в науке и степень новизны, и научный результат могут быть признаны научным сообществом только после многочисленных проверок и дискуссий. Кроме того, термин «инновация» обычно применяется к чему-то уже завершенному, внедренному и признанному. Но в научной деятельности использование новых экспериментальных и теоретических методов далеко не всегда ведет к конкретным научным результатам, признанным научным сообществом, а если и ведет, то такие результаты всегда разнесены во времени. Поэтому в данном контексте правильнее говорить не об инновациях, а об инновационной научной деятельности, в результате которой впоследствии происходит прирост научного знания. Иначе говоря, любая научная деятельность лишь потенциально является инновационной, а признание или не признание ее инновационной всегда отложено. 

Обычная инновационная научная деятельность, несмотря на свою новизну, укладывается в рамки существующей научной традиции. Как известно из истории науки, эти рамки периодически разрушаются, происходят, так называемые, «научные революции». Чтобы не ограничиваться дискуссией о содержании данного термина, в контексте отношений с инновациями далее будем использовать более общий термин революционные трансформации в науке. Под ним будем понимать сложные нелинейные ограниченные во времени процессы, радикально перестраивающие большинство традиционных характеристик научного познания. Радикальность таких трансформаций заключается в перестройке общепринятой картины мира, введении новых и пересмотре содержания или даже в отказе от старых фундаментальных понятий и принципов. В результате формулируются принципиально новые проблемы, происходит качественный пересмотр идеалов и методологии научного исследования и объяснения и т.д. Учитывая масштаб новизны и эффективности, революционные трансформации в науке можно считать предельной формой инноваций в научном познании.

Однако, как и в случае обычных научных инноваций, признание или не признание той или иной научной деятельности в качестве революционных трансформаций всегда отложено. Сначала научное сообщество постепенно признает конкретные научные результаты, а уже потом оценивает степень революционности трансформаций, приведших к этим результатам. В силу своего радикального характера и отличия от убеждений большинства ученых, признание революционных трансформаций в науке не бывает однозначным, всегда сопровождается острыми дискуссиями и может растянуться на длительное время.

Возникает вопрос, зачем вообще вводить понятие научной инновации? Ведь, учитывая основную задачу научного познания, термин «инновация» не добавляет к нему нового содержания. Однако это понятие может быть полезным для анализа влияния научных инноваций на инновационные процессы в других сферах человеческой деятельности. Причем это влияние может быть как непосредственное и быстрое, так и косвенное и отложенное. Соответственно, революционные трансформации в науке, как предельная форма научных инноваций, могут радикально повлиять на структуру и динамику инновационной деятельности в любых других сферах. В результате могут быть созданы принципиально новые технологии, продукты, методы и т.д., то есть инновации в привычном понимании.

Для исследования факторов, стимулирующих инновации, представляет интерес анализ нескольких гипотез. Упомянем лишь некоторые.

Во-первых, в силу нелинейности любой инновационной деятельности, можно предположить, что влияние на нее революционных трансформаций в науке также может быть как непосредственным и быстрым, так и косвенным и отложенным. Причем это влияние может быть отложено на длительный срок и «ожидать своего часа». Только при определенном уровне развития технологий и потребностей людей резко возрастает потребность в новых понятиях и принципах, в новых методах научного исследования и объяснения, в новой научной картине мира. Примером может служить взрывной рост интереса к проблемам реальности, нелокальности и роли наблюдателя в квантовой механике. Возник этот интерес, когда появилась технологическая возможность проверить мысленные эксперименты создателей квантовой теории (ЭПР, кот Шредингера, отложенный выбор). Проблемы, которые  в первой половине XX-го века представляли чисто философский интерес, связанный с революционными трансформациями в физике, в конце века перешли в область экспериментов, а в начале нашего века реализовались в инновационные технологии квантовых вычислений и квантовой криптографии.

Во-вторых, в большинстве случаев революционные трансформации в одной области науки неизбежно влияют на структуру и динамику инновационных процессов в других областях науки. Можно предположить, что принятие или не принятие таких революционных трансформаций конкретными учеными влияет на ускорение или замедление эффективности научных исследований в их научной области.

В-третьих, возможно также и обратное влияние. Например, инновации в технологиях квантовых экспериментов или космологических наблюдений стимулируют инновационную научную деятельность, ведущую к пересмотру фундаментальных понятий, представлений о реальности и способах ее познания, что в перспективе способно привести к последующим революционным трансформациям не только в физике, но и в биологии и когнитивных науках.

 

Л.В. Шиповалова представила доклад «Научная инновация: что и откуда? К вопросу об определении понятия», рассмотрев концепт инновационности в философском и историографическом контекстах: 

Существуют различные стратегии в определении любого понятия и обращение к истории вопроса – одна из возможных. Такая стратегия позволяет не только представить многообразие подходов, которое конечно заставляет задуматься о единстве, но допускает возможность остановиться и на конфликте интерпретаций. Исторический исток возникновения концепта включает единство, дополнительность, сосуществование или последовательность тех его характеристик, которые оказались различенными и даже противопоставленными впоследствии.

Этим оправдан поиск связи анализа концепта научной инновации с событием Научной Революции, которое более или менее отчетливо определяется через понятие новизны знания. Тому свидетельство - введение Ф. Бэкона в его работу «Новый органон», в котором обнаруживается видение пути современной Бэкону науки в качестве принципиально иной и даже ни в каком смысле не сравнимой с тем, что делали древние. Однако достаточно ли определить инновацию как разрыв с прошлым, будет ли так истолкованное понятие раскрыто в своем содержании? Не приведет ли такое понимание инновационности к признанию в качестве значимого нового всякого отличия, даже достаточно не обоснованного?

Следует признать, что характеристика инновационности как Иного по отношению к бывшему ранее может быть понята как лишь первоначальное необходимое определение интересующего нас концепта. Дальнейшая работа с ним также может быть соотнесена с историографическим анализом события Научной Революции или, точнее с неоднозначным описанием ее структуры. В этом описании может быть выделено как минимум два подхода. Первый определяет начальную стадию Революции в качестве возникновения Иного, разрыва с прошлым, появления в мышлении ученого или сообщества нового способа научного исследования, интерпретации материала опыта, научного языка. Такая позиции более или менее отчетливо представлена в работах Г. Баттерфилда, А. Койре, Т. Куна, Б. Коэна, Д. Вуттона. Второй подход акцентирует внимание на том, что начало революции связанно с обращением к прошлому, с реконструкцией и обнаружением своего места в традиции, со стремлением возродить и усовершенствовать то, что уже является признанным. Этот подход присутствует в работах П. Деара, Дж. Шустера, М.Б. Холла.

Мы полагаем, что не конструктивно просто противопоставлять указанные подходы, подчеркивая их содержательные и методологические различия. В данном случае «конкуренция научных теорий» может оказаться менее плодотворной, чем поиск их совместимости. Последнее позволяет обнаружить в анализе стадий Научной революции полноту концепта инновационности. Безусловно, следует подчеркнуть, что полнота эта должна считаться не окончательной, но открытой развитию и конкретизациям каждого элемента инновационной деятельности.

Итак, на основании анализа структуры Научной Революции (события возникновения нового знания в период XVI-XVIII вв.), присутствующего в работах историографов XX века, можно предложить рабочее понятие инновационности. Представляется, что этот концепт может быть раскрыт посредством четырех необходимых элементов. 1). Новое знание возникает только в контексте предшествующего, в сравнении с ним, как следствие обнаружения недостаточности, несовершенства предыдущего. Соответственно первый элемент инновационности включает определение места собственной идеи в контексте традиции. Этот важный элемент и позволяет выявить содержание новой идеи. 2). Новое знание возникает как подчеркнутое противопоставление знанию старому. В этом случае элемент инновационности предполагает акцент на отрицании связи со знанием предшествующем. Этот элемент возможен как следствие развития первого – формирования собственного места в предшествующей традиции. Именно этот элемент определяет настоятельность работы над легитимацией новизны, созданием новой, воспринимающей и использующей эту новизну традицией. 3). Новое знание распространяется и признается, легитимируется в качестве такового. Эти два элемента – дистрибуция знания (придание ему характера объективированного, претендующего на всеобщность) и достижение относительной всеобщности в признании современным и последующим научным сообществом, а также историками науки. 4). Новое знание находит свое применение. Следует подчеркнуть, что это применение может быть связано с различными сферами – экономической, политической, социальной, а также собственно научной (знание может быть положено как признанное сообществом в основание последующих исследований). Элемент применения может быть понят также как легитимация знания «вовне», в то поле науки, с которым взаимодействует научное сообщество, воспринимая агентов этого поля как заинтересованных, но внешних субъектов, аутсайдеров. Потому, например, работа над популяризацией знания также должна быть включена в концепт инновационности.

 

И.С. Дмитриев в своем докладе «Натурфилософская революция начала Нового времени (первый этап)» проанализировал изменения характера инновационной деятельности на первом этапе научной революции (XVI – XVII вв.):

В данном выступлении я предполагаю, ограничившись для краткости примером натурфилософской революции (XVI – XVII вв.) (НР1), коснуться вопроса об изменениях характера инновационной деятельности на первом этапе этой революции, поскольку новации ее первого, «затравочного», этапа с одной стороны отражают изменения в социо-культурном контексте эпохи, а с другой во многом определяют дальнейшее развитие революционного процесса. При этом, говоря о специфике инновационных процессов первого этапа НР1, я буду исходить из периодизации НР1, предложенной Д. Шустером, который в качестве первой «фазы» НР1 выделил период, названный им «научным Ренессансом (Scientific Renaissance)», хронологически связав его с XVI веком. Я несколько расширю хронологические рамки этого этапа, включив в них также эпоху Кватроченто.

Основные положения моего доклада могут быть сведены к следующим констатациям:

1. Гуманизм с самого начала был враждебен не той натурфилософии, которая впоследствии была представлена в трудах Галилея или Ф. Реди (Francesco Redi; 1626 – 1697), но скорее той, которая стала для Галилея предметом критики и преодоления, скажем, натурфилософии Винсента де Бове (Vincent de Beauvais; 1184 – 1264) и Александра Некама (Alexander Neckam; 1157 – 1217).

2. Разработанные гуманистами методы работы с древними текстами, стали в XVI столетии применяться к математическому и натурфилософскому наследию Античности.

3. В эпоху Ренессанса произошла переоценка статуса практических искусств и ремесел[1], их методов и практик, заметно возросло число и разнообразие потенциальных патронов для клиентов-практиков (инженеров, математиков, алхимиков и др.). Таким образом, постепенно формировался (особенно вне стен университетов – в недрах придворной культуры, а также в ремесленных мастерских и купеческих гильдиях) круг людей, интересовавшихся неперипатетическими теориями и воззрениями.

4. Первый этап НР1 характеризовался накоплением антитрадиционалистского ресурса и предчувствием перемен, а также был временем формирования нового интеллектуального пространства и новой культуры. Интеллектуалы эпохи Ренессанса не только опирались на иные книги (как правило, тоже древние, но не обязательно относящиеся к перипатетической традиции), но и само изучение мира стало выходить из сферы книжной эрудиции (Леонардо не без вызова говорил о себе, как о l'omo sanza lettera).

5. Природа и ход НР1 определялись архипелаго-подобными («archipelago-like») (Д. Нидэм) и/или дефицитарными особенностями европейской цивилизации: наличием автономных городов-государств, постоянным торговым дефицитом и т. д. Все эти особенности способствовали необычайному динамизму европейского социума и культуры. Именно отсутствие самодостаточности, чувство беспокойства и любопытство стимулировали европейские путешествия, достигшие своего апогея в эпоху Великий географических открытий.

На первом этапе НР1 произошли не только важные изменения в социокультурном поле Западной Европы, но и своего рода антропологический поворот, сформировался новый тип творческой личности, которой всего мало, которая постоянно тянется к новым смыслам, новой информации, к новым ценностям, чтобы, обретя их, тут же подвергнуть их критике и пересмотру.

 

А.С. Милославов в своем докладе «Computer science в 1940 - 50 гг.: начало «цифровой революции» и открытие горизонтов инновационной деятельности» сделал попытку выявить основные мотивы инновационной деятельности этого времени, соотнести их с существовавшей научной традицией и осуществить оценку продуктивности тех идей, на которые ориентировались основоположники «цифровой революции»:

К настоящему времени в литературе, посвященной социальным проблемам, стало общим местом утверждение о том, что мы живем в эпоху «цифровой революции». Действительно, компьютерные технологии оказываются повсеместно включенными в разнообразие человеческой деятельности. Радикальные изменения, которые можно наблюдать сегодня, затрагивают сферы производства и финансов, коммуникативные и научные практики, инструменты создания и презентации объектов культуры, повседневный быт. Развитие инфо-коммуникационных технологий является одним из главных катализаторов для инноваций. Последние, в свою очередь, приближают нас к «технологической сингулярности», т.е., к некоторой точке технологического развития, за которой последуют глобальные изменения в жизни общества. Подобного типа  последовательность проходит рефреном сквозь публикации футурологов (Ray Kurzweil, Vernor Vinge), специалистов в социальных науках (F. Fukuyama)  и ученых, работающих в области computer science (Murray Shanahan).

В связи с этим представляется разумным оглянуться в прошлое (конец 40-х - начало 60-х годов ХХ в.), когда «революционная деятельность» только начиналась, и проанализировать намерения и ожидания тех людей - ученых и инженеров-практиков - благодаря энтузиазму и усилиям которых формировалась современная информатика. Указанные хронологические рамки обусловлены тем, что, во-первых, именно в этот период компьютеры и явления, связанные с их работой, становятся объектом изучения со стороны научного (университетского) сообщества, еще не являясь затронутыми тенденцией глобальной коммерциализации. Во-вторых, именно в это время конституировались основные дисциплинарные тренды исследовательской и инженерно-конструкторской деятельности. Таким образом, появляется возможность выявить основные мотивы инновационной деятельности, соотнести их с существовавшей научной традицией и осуществить оценку продуктивности тех идей, на которые ориентировались основоположники «цифровой революции».

Можно утверждать, что к концу 30-х годов XX в. сформировалась существенная часть концептуальной базы необходимой для создания цифровых компьютеров.

Укажем здесь основные, на наш взгляд, интеллектуальные результаты, способствовавшие созданию цифровой вычислительной техники. Во-первых, были разработаны и нашли применение на практике – от телеграфных сообщений до военной криптографии – различные способы кодирования информации. Во-вторых, развитие электротехники обеспечило не только элементную базу достаточную для создания первых вычислительных машин, и привело к разработке математического аппарата необходимого для их описания и проектирования (C. Shannon, В. Шестаков и т.д.).  В-третьих, идея механического выполнения арифметических операций обрела широкую практическую реализацию в арифмометрах,  и в более амбициозных инженерных проектах, например, в табуляторе Холлерита (H. Hollerith).   

Наконец, традиция логических исследований укрепила уверенность в существовании представимых в явном виде правил, в соответствии с которыми следует работать с информацией независимо от содержания последней. В первой половине XX века применение логического аппарата к решению проблем обоснования математики, в свою очередь, стало поводом для активизации исследований относительно проблемы вычислимости. Эти исследования привели к формированию различных моделей для представления вычислительных процедур, в том числе, к тем, в основе которых лежало понятие «машины» (A. Turing, E. Post).

События Второй мировой войны продемонстрировали успешное применение вычислительных устройств для решения баллистических задач и проблем, связанных шифрованием и дешифрованием сообщений. Важность построения машин, существенным образом ускоряющих обработку информации, стала очевидной для представителей военных ведомств, государственных чиновников и менеджеров крупных компаний. Идея компьютеризации вышла за пределы узкого круга представителей научного сообщества и инженеров-новаторов и стала постепенно «овладевать сознанием масс».

Анализ источников, относящихся к рассматриваемому периоду времени позволяет прийти к следующим выводам. В странах Западного мира прогресс в развитии вычислительной техники в значительной мере был обусловлен двумя обстоятельствами. Во-первых, это осознание представителями бизнес-сообщества эффективности применения компьютеров для решения задач планирования и управления производством. Так, в 1956 в журнале «Business Week» была опубликована обзорная статья под показательным заголовком «The Computer age». По мнению авторов статьи, поворотным в вопросе применения вычислительных машин в бизнесе стал 1955 год, когда многие компании стали наращивать приобретение вычислительной техники для обработки данных. Содержание статьи представляет собой описание разнообразных проектов, как реализованных, так и планируемых, относительно применения компьютеров различными фирмами. Авторы публикации подчеркивают, что использование вычислительной техники приводит к «новому управленческому мышлению» (new management thinking) и помогает улучшить работу компании. В конечном счете, это позволит перейти к математическому и логическому моделированию улучшенной структуры фирмы. В контексте сегодняшнего течения цифровой революции обращают на себя внимание два проекта, упомянутых в статье. Так, вычислительная лаборатория университета Уэйн (Wayne University) была занята разработкой программного обеспечения, которое было бы шагом к полной интеграции документооборота компаний через компьютер (full office-factory integration through a computer). А компания «Sylvania» планировала реализовать сетевую технологию автоматического администрирования, связывающую отделения компании в 51 городе, расположенных в19 штатах.

Вторым фактором, способствовавшим успеху начального периода цифровой революции, явилась, по мнению некоторых авторов (M. Wilkes), «пролиферация» исследовательских и инженерных проектов. Группы в различных частях света конструировали экспериментальные компьютеры, необязательно стремясь сделать их прототипами для серийного производства. В результате формировались основы знаний о реализуемости тех или иных идей.

В значительной степени экспериментальный характер работы исследователей, а также недостаточное развитие элементной базы, на основе которой создавались вычислительные машины, предопределило существенную черту, характерную для восприятия computer science представителями научного сообщества. Внимание значительной части научной общественности было сосредоточено на машинах, которые окружала «волнующая атмосфера экспериментальной лаборатории» (Ed. Dijkstra). В свою очередь, составители программ относились к своей работе, как «к весьма скромному делу». Заметим, что данная ситуация нашла свое отражение в наименованиях тех организаций и структурных подразделений, деятельность которых была связана с компьютерными науками в Советском Союзе. «Вычислительная техника», «точная механика», «кибернетика» - вывески с этими словами в различных сочетаниях украшали двери тех помещений, где работали первые вычислительные машины.

Наконец, обратим внимание, что в рассматриваемый период обозначались не только проблемы, связанные с влиянием вычислительной техники и автоматизации на жизнь общества (N. Wiener, Fletcher Pratt), но предлагались пути их решения. Некоторые из них не потеряли актуальность до сегодняшнего дня. Например, концепция «продолженного образования» (Fletcher Pratt).

 

Наконец, Чеботарева Е.Э. показала возможность рассмотреть взаимосвязь научных трансформаций и инновационных процессов в контексте философии инженерии в докладе «Технологические инновации: революционная роль инженера»:

В современной философии активно развивается направление философии инженерии, разграничивающее свое собственное пространство в поле философии науки и философии техники. Если кратко суммировать отличие философии инженерии от философии техники, с которой она наиболее часто ассоциируется, следует отметить большую ориентацию программ философии инженерии на нетехнические факторы, такие как политико-экономические, юридические, этические, мировоззренческие.

Глобальность ожидаемых изменений в экономике и промышленности в связи с развитием технического прогресса заставляет более пристально сфокусироваться на вопросах управления и планирования инженерных решений, а также воли, ответственности, этики и правомочий тех, кто эти решения принимает. Новая промышленная революция, связанная с массовым внедрением киберфизических систем в производство и получившая название «Индустрия 4.0», предполагает не менее тектонические сдвиги в общественно-политической жизни, чем те, которые происходили во времена прошлых научных и промышленных революций. В моем докладе я сосредоточусь на ведущей роли в этой революции блокчейн-технологий, на том, какую роль в инновационных процессах играют нетехнические факторы, такие как инженерная этика и связанные с ней мировоззренческие принципы.

 

Тема влияния блокчейн-технологий на формирование общества нового типа к настоящему моменту достаточно разработана. Ключевыми факторами этого влияния можно назвать появление новых рычагов воздействия на институциональные отношения и новые решения проблемы свободы и ответственности человека по отношению к государству; при этом человек получает такие возможности выбора, которые раньше описывались в утопическом ключе.

Так, например, автор Марки-Таулер (B. Markey-Towler) в своей статье «Анархия, блокчейн и утопия: Теория политико-социоэкономических систем, созданных блокчейном» рассматривает анархические утопические теории, которые наконец обретают реальность благодаря возможностям блокчейн-технологий, и переосмысливает отношения человека и общества[2]. В связи с тем, что современные технологии предлагают иные способы создания, хранения и корректировки информации – т.е. без участия в этом процессе централизованной власти и с обеспечением полной прозрачности происходящего, роль государства в жизни общества ставится под вопрос. Выходом из этой ситуации может быть создание свободных институциональных систем на конкурирующей основе, к которым человек сможет присоединяться по своему выбору.

Еще в одной статье, посвященной рассмотрению последствий блокчейн-технологий для общества «Блокчейн, большее благо и права человека и гражданина»[3], автор К. Хьюз (K. Hughes), подчеркивает, что разработка технологий Blockchain, которые, по прогнозам, окажут существенное влияние на наши взаимодействия друг с другом, должна учитывать потребности общества в целом. Блокчейн имеет дело прежде всего с моральными обязательствами, отмечает автор статьи, отталкиваясь от которых будут перестраиваться отношения институтов и государства. Блокчейн, по мнению автора, предоставляет сообществу разработчиков интернет-технологий возможность требовать нового уровня признания прав человека, осуществлять гражданское вмешательство в те сферы, где военное вмешательство считается неуместным.

 

Если переходить от рассмотрения цивилизационных сдвигов к более узким интерналистским проблемам, позволяющим нам сфокусироваться на особенностях инженерной этики и ее влияния, следует рассмотреть работы, связанные с философскими исследованиями инженерных кодексов.

Так, в статье «Три мифа о кодексах инженерной этики» рассматривается история развития американского этического инженерного кодекса (где поворот к современным кодексам начинается с 1912 г., с сформулированного «American Institute of Electrical Engineers» кодекса, и с 1914, когда свой кодекс сформулировали American Society of Civil Engineers (ASCE)). Автор статьи, М. Дэвис, подчеркивает, что проблема понимания инженерной этики связана в первую очередь с недооценкой проблемы интерпретации кодексов[4]. В ходе собственной интерпретации инженерного кодекса Дэвису важно показать разницу между «первой» и «приоритетной» обязанностями инженера, не отождествлять их. Так, он показывает, что «непрофессиональная» обязанность быть верным принципу чести на самом деле оказывается приоритетнее «профессиональных» обязательств перед клиентом, работодателем и обществом. Дэвис отмечает, что важность определения приоритетных задач носит как теоретический, так и практический характер, что, например, очевидно для юристов в случае расследования дел, связанных с инженерными задачами. Также он подчеркивает, что недоразумения, связанные с толкованием инженерных кодексов, во многом связаны с отсутствием именно философского метода интерпретации.

Сравнение западных инженерных этик с российскими и азиатскими позволяет лучше понимать отношение к научно-техническому прогрессу и методы управления инновациями в разных странах. При этом объединяющим моментом в этическом исследовании инженерных кодексов остается понимание необходимости их философского рассмотрения исследователями всех стран. В этом смысле, полагаю, мы должны уделять большее внимание программам философии инженерии, как самостоятельной философской области.

Я хотела бы отметить, что, на мой взгляд, философия инженерии в качестве отличительной характеристики содержит в себе отсылку к пониманию личности инженера в исходном смысле латинского понятия «ingenaire» - как творца, создателя, изобретателя. Особенности развития современных технологий возвращают этому понятию всю полноту присущих ему смыслов.

 



[1] Напомню, что XVI век – это время демографического роста и ценовой революции (т. е. инфляции), время усиления государственного администрирования и развития торгового капитализма (и вообще торговли – внутриевропейской и заморской, причем Англия, Нидерланды и Франция бросают вызов Испании и Португалии, т. е. центр торговли сдвинулся из Средиземноморья на север Европы, где успешно развивалось горное дело, торговля и мануфактуры).

[2] Anarchy, Blockchain and Utopia: A theory of political-socioeconomic systems organized using Blockchain. The JBBA 2018 Vol 1, Issue 1

[3] Hughes К. Blockchain. The Greater Good, and Human and Civil Rights //Metaphilosophy 48 (5):654-665, 2017

[4] Davis М.Three myths about codes of engineering ethics // IEEE Technology and Society Magazine. Volume: 20, Issue: 3, Fall 2001).

Просмотров: 30

наверх

  @©тЁ­ё@Mail.ru
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ СПбГУ © 2018