Философский факультет
СПбГУСанкт-Петербургский государственный университет
  • Русский
  • St. Petersburg State University - Faculty of Philo
Образовательные программы Философского факультета СПбГУ Философия Конфликтология Прикладная этика Религиоведение Музейное дело и охрана памятников Культурный и музейный туризм Культура Германии Культура Италии Еврейская культура Арабо-мусульманская культура Индийская культура Китайская культура
Адрес:
г. Санкт-Петербург, 199034,
Менделеевская линия д. 5
Приёмная директора института:
тел.: 
(812)
328-44-08
факс: (812) 328-94-21
Учебный отдел по направлению философия:
тел/факс: 
(812)
328-94-39
Приёмная комиссия:
тел.: 
(812)
914-64-23
(812) 363-66-35
эл.почта:

И. С. Дмитриев. Трубач, не участвующий в битве

И. С. ДМИТРИЕВ

ТРУБАЧ, НЕ УЧАСТВУЮЩИЙ В БИТВЕ[1]

«Здесь заживем и в добрый час приступим
К познанию наук и изысканьям»

У. Шекспир. Укрощение строптивой (I, 1)

Одним из важнейших событий эпохи интеллектуальной революции начала Нового времени стало создание в ноябре 1660 года Лондонского королевского общества (Royal Society of London). Согласно второй королевской хартии (1663), цель Общества состояла в «дальнейшем содействии путем постановки экспериментов развитию наук о природных телах и полезных искусств, во славу Бога-Творца и на пользу рода человеческого»[2]. Члены Общества должны были прилагать усилия к созданию обширного и постоянно пополняемого массива фактуальной информации, разрабатывать критерии оценки утверждений, сделанных на основе собранных данных, формировать социальную структуру Общества, позволявшую оптимальным образом координировать исследовательские усилия его членов, а также заботиться о безопасном для социума и эффективном использовании полученных знаний. Будучи не только научным, но и социальным институтом, Общество устанавливало определенные стандарты поведения его членов и пути и методы распространения знаний о природе. Социальные стандарты Общества основывались на традиционных гражданских добродетелях – честности, благовоспитанности (civility), терпимости и интеллектуальной скромности – на которых делал акцент еще Ф. Бэкон. Бэкон в начале XVII века предложил грандиозный проект ментальной переориентации европейцев с пассивного благочестия и умозрительного восхищения Божественным творением на активное «плодоносное» благочестие, на познание и «покорение» природы методами опытной науки.

В этой работе я обращаюсь к вопросу, споры о котором идут не одно десятилетие: можно ли считать Лондонское Королевское общество бэконианским? И если «да», то в каком смысле, ведь в чисто институциональном плане оно никак не походило на научную корпорацию, описанную Бэконом в «Новой Атлантиде»?

ЛЕСТНИЦА ВИТГЕНШТЕЙНА

Члены-основатели этого общества, т. е. неравнодушные к науке джентльмены эпохи Реставрации Стюартов, любили подчеркивать свою идейную связь с философией Ф. Бэкона. К примеру, Джозеф Глэнвил (Joseph Glanvil(l); 1636 – 1680) писал в трактате «Scepsis Scientifica» (1665), что вымышленное научное общество, описанное Ф. Бэконом в «The New Atlantis», стало «пророческой схемой Королевского общества (Prophetic Scheam of the ROYAL SOCIETY[3]

Об этом же писали и многие историки. К примеру, Джон Десмонд Бернал (J. D. Bernal; 1901 – 1971), столь любимый советскими философами и властями английский физико-химик, философ, науковед и историк философии[4], утверждал, что «Bacon’s concept of organisation led directly to the formation of the first effective scientific society, the Royal Society»[5]. В последние тридцать лет вопрос о влиянии этой философии на работу Общества неоднократно обсуждался в литературе[6]. Некоторые историки и социологи науки поставили под сомнение реальность или по крайней мере значимость такого влияния. Так, например, Ч. Уэбстер, резко критикуя монографию М. Пурвер[7], посвященную истории создания Royal Society, настаивал: «бэконианство, столь явное в History[8], отчасти является выражением философских взглядов самого Спрата, а отчасти – свидетельством философской ориентации раннего Royal Society, а кроме того – оно было наиболее эффективным способом защиты Общества от критики. Философия Бэкона давала сторонникам Royal Society лексику, литературную форму и философские афоризмы, которые могли гарантировать общее одобрение их деятельности. … Философия Бэкона служила в высшей степени эффективным фасадом Royal Society.

… Ни одна книга, ни один автор не могут выразить натурфилософию той разнородной группы индивидов, которой являлось раннее Royal Society. Совершенно ошибочно (perverse) объяснять философию Общества влиянием какого-то одного философа. Спорным является вообще наличие у этого Общества какой-либо “философии”, выходящей за рамки чисто апологетических целей. За единым бэконианским фронтом членов Royal Society, который с готовностью воспринимался ими как защитный механизм от критики, скрывалось многообразие философских взглядов, которые выдавали их отнюдь не бэконианские симпатии и служили основанием для интенсивной полемики в доньютоновский период. … Бэкон выдвинул некую систему взглядов, но его философия была фрагментарной и несистематической, да еще с элементами амбициозности»[9].

В статье И. А. Боганцева демонстрировалось, что, «вопреки сложившемуся мнению, идеи Бэкона не были реализованы в Англии, хотя некоторые и нашли благодатную почву за ее пределами», в частности, во Франции[10].

Однако эта оценка, доминирующая в историографии последних пятидесяти лет, время от времени подвергалась критике. Среди критических работ важнейшей, на мой взгляд, является монография Уильяма Линча «Дитя Соломона»[11] (хотя уместней было бы назвать ее «Дети Соломона»; под Соломоном имеется в виду Ф. Бэкон, а под «дитем» – бэконианские философские идеи и методологические принципы). Линч в своем анализе исходил не только из того хорошо известного факта, что раннее Royal Society[12] занималось наукой (т. е., в терминах того времени, – получением «natural knowledge») под бэконианским лозунгом «fact-finding before theory-making»[13], но предложил глубокое рассмотрение методологических оснований риторики членов Общества.

Прежде всего У. Линч напомнил, что среди факторов, объединявших членов Royal Society, наиболее значимым являлась явно бэконианская по своему генезису решимость этих «джентльменов науки» обращаться к «вещам», а не к словам, ибо, как выражался сэр Фрэнсис, «мы видим первую форму искажения науки в том, что … уделяют внимание, главным образом, словам, а не самому делу (в оригинале – «вещам (rebus)». – И. Д.)»[14]. «Эта риторика, – отмечает Линч, – обычно рассматривается как проявление атеоретического эмпиризма Общества, в соответствии с которым факты (the matters of fact) – т. е. согласованные объяснения поведения “вещей” – заменяют вызывающие бесконечные распри теоретические дискуссии, т. е. слова. Бэкон проводит различия между фактами и гипотетическими предвосхищениями, но его разграничение вещей и слов имеет свои специфические коннотации. Термин “факты” (“the matters of factorfacts”) служит у него своего рода условным обозначением (shorthand) утверждений о природе, основанных на опыте и позволяющих избежать ловушек бэконианских “идолов”. Понимание им [Бэконом] “вещей” представляло собой некую метафорическую онтологию, позволяющую природе выразить себя как только устраняются помехи, создаваемые идолами познания. Бэконианское предписание сосредоточиться на самих “вещах” имеет по меньшей мере три различных коннотации: зеркально-отражающую (specular), мануальную и производящую (generative[15].

Таким образом, У. Линч выделяет в философско-методологических взглядах Бэкона три главных компонента:

– «specular conception of object»[16], согласно которой задачей исследования является пассивное наблюдение и собирание фактов о природе, не подверженное воздействию (или якобы таковое) каких-либо предвзятых гипотез или теоретических (и, тем более, идеологических) установок, т. е. ученый должен лишь фиксировать («зеркально отражать») в своих утверждениях и констатациях только то, что доступно его чувственному восприятию, и эта грань бэконианской методологии служит основой для эмпирицистских интерпретаций философских позиций как самого Бэкона, так и членов Общества и в частности, понимания ими объективности научного исследования;

– «manual conception of object» предполагает рассмотрение вещей как объектов манипулирования и конструирования человеческим искусством. Эта позиция нашла отражение в известном утверждении английского философа о том, что «природа вещей лучше выражается в состоянии искусственной стесненности, чем в собственной свободе»[17]. Согласно «manual conception of object», истинное знание человек может получить лишь о том, что он сам создал или может создать, сконструировать. Иными словами, указанный подход к познанию постулирует тесную связь между объектом познания и объектом конструирования: «Я знаю X поскольку я могу сделать X», т. е. изучаемый объект рассматривается как потенциально воспроизводимый человеческим искусством, тем самым «the maker’s knowledge» отличается от «user's knowledge» и «beholder’s knowledge»[18]. В понимании Бэкона, если, опираясь на некое утверждение о природе, можно (вос)произвести явление, к которому это утверждение относится (пусть даже оно описывает это явление весьма грубо и приближенно), то данное утверждение является научно-обоснованным. Данная грань бэконианской методологии, детально рассмотренная в монографии А. Перец-Рамоса[19], служит основой для конструктивистских интерпретаций философских взглядов Бэкона и членов Общества в духе известного принципа «verum esse ipsum factum» («constructivist definition of objectivity», по выражению Линча[20]);

– «generative conception of object» исходит из того, что ограничиваться лишь фиксацией и сбором чувственно воспринимаемых данных для понимания природы и подчинения ее человеку недостаточно, необходимо познать те природные силы и объекты, которые недоступны прямому сенсорному восприятию, но которые определяют наблюдаемый нами мир, т. е., если воспользоваться языком Бэкона, наука должна определить «скрытые процессы (processus latentes)» природы, для чего, собственно и нужен метод элиминативной индукции. Линч именует такой подход, нацеленный на выявление и изучение глубинных структур мироздания («латентных конфигураций и схематизмов тел») с помощью «истинной индукции», теоретическим реализмом[21], поскольку, как следует из рассуждений Бэкона, именно глубинные первичные структуры мира и составляют подлинную реальность, определяющую видимые явления, реальность, познать которую можно лишь теоретически.

Опираясь на приведенное толкование философии науки Бэкона, Линч далее рассмотрел ряд произведений членов Royal Society с целью показать, что каждый из них развивал или опирался на ту или иную грань этой философии.

Подход У. Линча вызвал резкую и во многом справедливую критику со стороны ряда авторитетных историков науки. Основные упреки касались двух моментов: 1) неадекватной интерпретации Линчем взглядов Ф. Бэкона на науку (скажем, по мнению Дж. Хейлброна, Линч «interprets Solomon so loosely that all natural philosophers become his children»[22]); 2) выбранные Линчем примеры (в основном это пять трактатов, изданных первыми членами Royal Society под эгидой этого Общества[23] в 1662 – 1668 годах) неубедительны и противоречивы.

Признавая справедливость требования различать риторику и реальную практику работы раннего Royal Society[24], а также тот факт, что члены Общества использовали различные методологические подходы и принципы изучения природы, не все из которых можно уверенно подвести под бэконианский стандарт, даже если понимать его очень широко, было бы, на мой взгляд, неправильно впадать в другую крайность – полностью отрицать воздействие бэконианских идей на членов Общества.

Вместе с тем, правы те авторы, которые отмечают, что сами разногласия между историками и философами по поводу влияния философии Бэкона на исследовательскую практику раннего Royal Society в значительной мере обусловлены разным пониманием бэконианских идей. Здесь, на мой взгляд, необходимо учесть следующие обстоятельства.

Во-первых, было бы ошибкой полагать, будто раннее Royal Society состояло из «быстрых разумом Невтонов» par excellence. Отнюдь. Общество долгие десятилетия оставалось любительской организацией, эдаким джентельменским клубом по интересам. Поэтому, когда речь заходит о методологических позициях его членов, особую значимость представляют взгляды и исследовательская практика тех немногих из них, которые действительно занимались научными изысканиями и внесли заметный вклад в науку. В первую очередь здесь следует назвать имена Р. Бойля и Р. Гука (напоминаю, что я рассматриваю доньютоновский этап существования Royal Society).

Риторика служения общественному благу и практическим потребностям государства (наряду с определенными реальными делами в области прикладных исследований) сохранялась и поддерживалась, особенно в первые полвека существования этой «Fix’d Assembly». Да, этой же риторикой пользовался и Ф. Бэкон, но ничего оригинального тут не было, не он ее придумал. Разумеется, в подобной риторике проявились не только искренний интерес многих членов Общества к «плодоносным» знаниям и утилитаристские настроения британского социума, но и стратегия диалога английского натурфилософского сообщества c властями, рассматривавшими познание Природы как разновидность коллекционерской деятельности или как область коммерциализирующегося досуга. Стратегия была не нова, но эффективна: обещать властям очередное Эльдорадо, будь то новые технологии, новое оружие или новые земли, а потом в качестве отчета о проделанной нечеловеческой работе преподнести изумленному патрону какую-нибудь «Историю рыб» или, на худой конец, «Математические начала натуральной философии».

Во-вторых, любительский характер Общества еще не говорит об отсутствии у его членов корпоративных ценностей и норм. Как проницательно заметил известный британский science writer Ф. Болл, «пожалуй, мы склонны недооценивать необычайную корпоративную энергию Royal Society как института в годы его становления. Общество играло большую роль, нежели каждый из его членов по отдельности, и можно сказать, что целое в данном случае было и в самом деле больше, чем сумма его частей. И хотя мы предпочитаем интересоваться его отдельными членами, теми, которые, – при ретроспективном взгляде, – представляются нам выдающимися, такими, например, как Гук и Бойль, по-видимому, не менее важную роль играли не столь известные фигуры, особенно в том, что касалось формирования программы (и, добавлю, формулировки целей, норм и ценностей. – И. Д.) Общества»[25]. Далее я конкретизирую, о каких именно нормах и ценностях раннего Royal Society идет речь.

В-третьих, говоря о влиянии философии Бэкона на Общество, не следует забывать, что «философия Бэкона» и «бэконианская философия» (сокр. «baconianism») – вовсе не одно и то же (так же как, «философия Маркса» и «марксизм»). Baconianism – это (если ограничиться тематикой данной работы) некая модификация (можно сказать, вульгаризация) взглядов Ф. Бэкона на науку и научное познание, и разным членам Общества приходились по душе различные варианты этой вульгаризации. Ситуация усугублялось еще тем обстоятельством, что идейное наследие сэра Фрэнсиса не было широко известно, в основном, читали «Novum Organum» и «New Atlantis», если вообще читали что-то из им написанного, а не пользовались информацией, полученной от других.

В-четвертых, говоря о влиянии идей Бэкона на членов Королевского общества, следует учесть, что разные стороны и «компоненты» бэконианского подхода к научному исследованию воспринимались в XVII столетии (и позднее) по-разному. Бэкон, как известно, полагал, что «матерь заблуждений и бедствие всех наук есть тот способ открытия и проверки, когда сначала строятся самые общие основания, а потом к ним приспосабливаются и посредством их проверяются средние аксиомы»[26]. Поэтому он, признавая в ряде случаев ценность дедуктивного метода, придавал решающее познавательное значение методу индуктивному: «индукцию мы считаем той формой доказательства, которая считается с данными чувств, и настигает природу, и устремляется к практике, почти смешиваясь с нею»[27]. Среди достоинств своего подхода Бэкон особо отмечает то обстоятельство, что предлагаемый им «путь открытия наук немногое оставляет остроте и силе дарования, но почти уравнивает их. Подобно тому как для проведения прямой линии или описания совершенного круга много значат твердость, умелость и испытанность руки, если действовать только рукой, – мало или совсем ничего не значит, если пользоваться циркулем и линейкой»[28]. Это давало надежды на успех в науках «не только для человека усердного и предприимчивого, но даже и для благоразумного и трезвого», нужно только освоить несложный метод и затратить «небольшую человеческую работу (exiguae humanae operae jactura vertatur[29]. Иными словами, Бэкон полагал, что ему удалось создать своего рода индуктивную машину – «Equidem Organum praebui»[30] – для поточного производства знаний, от оператора которой требовалось лишь внимательность, аккуратность и точность в соблюдении инструкций.

При этом Бэкон предложил «иную форму индукции», т. е. иную конструкцию машины познания, отличную от той, которая «совершается путем простого перечисления» и которую он называл «детской вещью», поскольку «она дает шаткие заключения и подвергнута опасности со стороны противоречащих частностей, вынося решения большей частью на основании меньшего, чем следует, количества фактов, и притом только тех, которые имеются налицо»[31].

Бэконианская индуктивная машина собирала информацию: данные опытов и наблюдений. Завершая первую книгу «Нового Органона» Бэкон сформулировал основные условия того, что с помощью такой машины можно будет прийти к правильному истолкованию природы «посредством собственной природной силы ума»: «если люди будут иметь в своем распоряжении подлинную историю природы и опыта, и прилежно ей отдадутся, и притом окажутся способными к двум вещам: во-первых, оставить принятые мнения и понятия, во-вторых, удержать на время ум от самого общего и от того, что близко ему … . Ибо истолкование есть истинное и естественное творение ума, освобожденного от всех препятствий»[32].

В-пятых, учесть все философско-методологические предписания Бэкона и его институциональные идеи членам Royal Society было и невозможно, и не нужно. А главное, как только ученый начинает конкретную научную работу, он, независимо от его философских симпатий, действует без оглядки на какие-либо указания философов, или ограничивается самыми общими из них (типа бэконианского призыва «studere rebus non verbis»).

Итак, общие предписания Бэкона («nostra preacepta») сводятся к следующему:

– прежде всего необходимо преодолеть свою лень, особенно умственную (по Бэкону, познание, «которое мы обычно применяем в изучении природы» и которое он называет «предвосхищением природы (anticipationes naturae)», т. е. познание, которое «поспешно и незрело (res temeraria est et praematura)», ибо опирается на немногие примеры («ex paucis collectae»), и притом те, «которые чаще всего встречаются», «тотчас захватывают разум и наполняют фантазию (iisque maxime quae familiariter occurrunt, intellectum statim perstringunt, et phantasiam implent[33], это познание-предвосхищение является результатом умственной, – прежде всего умственной, – лени, ибо Бэкон считает ленивыми тех, «кому доставляет удовольствие лишь пользоваться уже достигнутым и кто не стремится к новым посевам и жатвам на ниве наук»[34]);

– следует тщательно очистить ум от всяческих предрассудков («идолов») и устоявшихся мнений, забыть о всех прошлых теориях, включая теории Аристотеля и Платона;

– после очистки мозгов от всякого интеллектуального хлама следует обратиться к наблюдению природы, тщательному и систематическому;

– всю полученную информацию следует поместить в специальные таблицы примеров (см. далее);

– и не надо особо беспокоиться о науке и особенно о методологических деталях, наука возникнет сама собой, если исследователь честно исполнит свою задачу.

И это нравилось! А членам Royal Society особенно. Нравился антиаристотелевский пафос бэконианской философии[35], ее обращенность к рядовому читателю (и вы, милорд, сможете делать научные открытия, если будете усердны и предварительно очистите свои мозги, – даже если у вас их немного – от схоластического хлама), ее акцент на полезности («плодоносности») научного знания[36], а также уверенный оптимизм сэра Фрэнсиса. Да и сам посыл Бэкона обществу – не тратьте время попусту, лучше займитесь наукой, от этого всем хорошо будет! – тоже выглядел привлекательно.

Как некогда заметил Джозеф Агасси[37], программная установка Бэкона подобна лестнице Л. Витгенштейна, о которой последний упомянул, завершая свой «Логико-философский трактат»: «Мои Пропозиции для того, кто понял меня, в конце концов истолковываются как усвоение их бессмысленности, – когда он с их помощью – через них – над ними взберется за их пределы. (Он будет должен, так сказать, отбросить лестницу после того, как взберется по ней наверх)»[38]. Бэкон предлагал именно такую лестницу, которая поможет человечеству достичь новых вершин в своем развитии. Но, взобравшись на вершину и отбросив лестницу, индивид оказывается в ловушке «техногенной цивилизации» (как выражается акад. В. С. Степин), ибо дороги назад уже нет.

АПОЛОГИЯ РАСЧИЩЕННОГО РАЗУМА

Истолкование природы, по Бэкону, – процесс многоэтапный. Несколько упрощая изложение его можно представить следующим образом.

1. «Сначала нужно для каждой данной природы представить разуму все известные примеры, сходящиеся в этой природе, хотя бы и посредством самых различных материй. И собрание этого рода должно быть образовано исторически без преждевременного умствования или каких-либо чрезмерных тонкостей»[39]. Отобранные данные (примеры) представляются в виде «таблицы сущности и присутствия (Tabulam Essentiae et Prcesentiae[40].

2. «Во-вторых, должно представить разуму примеры, которые лишены данной природы, ибо форма (как уже сказано) так же должна отсутствовать там, где отсутствует природа, как и присутствовать там, где она присутствует. Но перечисление этого во всех случаях было бы бесконечным.

Поэтому отрицательное должно быть подчинено положительному, и отсутствие природы должно быть рассмотрено только в предметах наиболее родственных тем, в которых данная природа присутствует и наблюдается. Эту таблицу мы называем таблицей отклонения, или отсутствия в ближайшем»[41].

Например, к первому положительному примеру в таблице присутствия для формы тепла («Солнечные лучи, особенно летом и в полдень»[42]) соответствует отрицательный пример в таблице отклонения («Лучи Луны, звезд и комет не оказываются теплыми для осязания. Более того, в полнолуние обычно наблюдаются наиболее суровые холода. Но полагают, что большие неподвижные звезды увеличивают и усиливают жар Солнца, когда Солнце проходит под ними или приближается к ним, как это бывает, когда Солнце стоит в созвездии Льва и в дни Пса»[43].

3. «В-третьих, должно представить разуму примеры, в которых исследуемая природа присутствует в большей и в меньшей степени. Это возможно или посредством сопоставления роста и уменьшения этого свойства в одном и том же предмете, или посредством сравнения его в различных предметах. Ибо если форма вещи есть сама вещь и вещь не отличается от формы иначе, чем явление отличается от сущего, или внешнее от внутреннего, или вещь по отношению к человеку от вещи по отношению к Вселенной, то отсюда вообще следует, что никакую природу нельзя принимать за истинную форму, если форма не убавляется всегда, когда убавляется сама природа, и подобным же образом не увеличивается всегда, когда увеличивается сама природа. Мы называем эту таблицу таблицей степеней, или таблицей сравнений»[44].

4. Затем следует перейти к элиминативной индукции (см. Приложение). В итоге, исследователь приходит к объяснению изучаемого явления. Бэкон был убежден, что при достижении определенной полноты информационного базиса метод элиминативной индукции приводит к одному единственному объяснению изучаемого явления.

Таким образом, труд ученого, в его понимании, состоит прежде всего в накоплении запаса достоверного знания, полученного в результате опыта или эксперимента[45], при условии, что ум ученого очищен от предрассудков и предубеждений (т. е. доведен до состояния blank mind). Достоверное знание (законоподобные утверждения) получается machine-like с помощью элиминативной индукции. Возможные ошибки познания приписываются либо недостаточной очистке разума от ложного знания и предубеждений, либо неправильным использованием процедур бэконианской методологии (либо и тем, и другим).

Вместе с тем, подчеркивая важность наблюдений и экспериментов, Бэкон сознавал необходимость дедуктивно-теоретического познания: «всякая основательная и плодотворная естественная философия (в силу того, что «тонкость природы во много раз превосходит тонкость чувств и разума»[46]. – И. Д.) использует два противоположных метода: один – восходящий от опыта к общим аксиомам, другой – ведущий от общих аксиом к новым открытиям»[47].

Это и многие другие аналогичные высказывания английского философа, как справедливо заметил М. А. Киссель, свидетельствуют о том, «насколько далеко от реальности привычное представление о Бэконе как “основоположнике эмпиризма”»[48]. «Классический эмпиризм есть редукционизм, т. е. сведение разума к опыту. Бэкон же требует равноправия того и другого в “законном браке” разума и эмпирии[49]. Хрестоматийный пример паука, самодостаточного рационалиста, муравья, чистого эмпирика, и пчелы, перерабатывающей нектар опыта в сладостные плоды на благо человека[50] – убедительнейшая иллюстрация центральной схемы его методологии. … Выдвигая понятие формы как “скрытого механизма”, закона явлений, Бэкон хотел подчеркнуть качественное своеобразие и превосходство рационального познания над элементарными эмпирическими обобщениями. Другое дело, что ему не удалось показать, как это понятие приносит реальные плоды, и он не пошел дальше спекулятивной традиции Античности. Так и случилось, что в историю философии он вошел как “основоположник эмпиризма”, ибо его описание эмпирической стадии познания было подробнее, выразительнее и понятнее, нежели попытки определить функцию разума в “истолковании природы”. Сыграло свою роль и то, что “Новый Органон” заслонил в сознании последующих поколений все остальные произведения автора»[51].

Позиция Бэкона при всех ее слабостях и непроработанности была воспринята многими интеллектуалами XVII столетия, в том числе и членами Royal Society, как вдохновляющая альтернатива схоластическому методу.

ИСТИНА КАК ДОЧЬ ВРЕМЕНИ СОБИРАНИЯ ФАКТОВ

После этих общих замечаний я вернусь в трехаспектной репрезентации философских взглядов Бэкона, приведенной в работах У. Линча. Принимая во внимание критические замечания его коллег, в особенности, Джона Генри[52], я, тем не менее, полагаю вполне возможным воспользоваться общей схемой Линча, наполняя ее в ряде случаев своей аргументацией и выводами. (В дальнейшем я буду называть выделенные Линчем три подхода Бэкона к изучению природы философскими терминами, а именно: «эмпиризм», «конструктивизм» и «теоретический реализм»). Все три подхода нашли (хоть и с известными оговорками, о чем далее) свое отражение в познавательных практиках членов раннего Royal Society. В данном разделе я коснусь первых двух из них.

a) Эмпиризм. Практически любой член Общества готов был подписаться под следующими словами Ф. Бэкона: «Мы не создали, повторяю, и не готовим никакого насилия и никакой западни для суждений людей, а приводим их к самим вещам и к связям вещей, чтобы они сами видели, что им принять, что отвергнуть, что прибавить от себя и сделать общим достоянием»[53].

Цели и задачи Королевского общества были сформулированы Робертом Гуком в документе, написанном в 1663 г., вскоре после подписания второй Хартии. В этом документе (по сути первом уставе Общества) было, в частности, сказано, что для каждого эксперимента назначаются два или более кураторов, которые должны «совместно составить отчет по фактам, установленным в каждом таком эксперименте или наблюдении … . Во всех отчетах об экспериментах, представляемых Обществу, должно упоминаться только о фактах (the matter of fact), без каких-либо предисловий, апологий или риторических украшений», после чего, в соответствии с решением Общества представленный отчет должен быть внесен в регистрационную книгу (the Register-book), а если кто-то из членов Общества желал высказать свои предположения «касательно причин явлений, наблюдавшихся в данном эксперименте», то его мнение также заносится в регистрационную книгу, но отдельно («shall be done apart»)[54].

До нас дошел любопытный рукописный документ, долгое время приписывавшийся Р. Гуку, но в настоящее время его автором называют сэра Роберта Морэя (Robert Moray, [Murrey, Murray], 1608 или 1609 – 1673), британского государственного деятеля и естествоиспытателя, одного из основателей Royal Society[55]. В этом тексте, в частности, сказано: «…Общество не признает никаких гипотез, систем или доктрин относительно принципов натуральной философии, предложенных или поддержанных каким-либо философом, древним или современным». Впрочем, Общество может обсуждать мнения о причинах наблюдаемых явлений, но только после того, как в результате «зрелой дискуссии и ясных аргументов, выведенных, главным образом, из надлежащих опытов (are deduced from legitimate experiments), истинность подобных предположений будет твердо (invincibly) доказана»[56]. Морэй весьма почтительно относился к методологии Ф. Бэкона, но полагал, что для ее реализации еще не настало время, наука его времени должна заниматься собиранием достоверных фактов, т. е., если воспользоваться терминологией М. А. Розова, реализовывать исключительно коллекторские программы[57].

Восприняв в качестве наиболее предпочтительного modus operandi бэконианскую программу, предполагавшую собирание фактов естественной и опытной истории, постановку «плодоносных» и «светоносных» опытов, составление таблиц открытия, извлечение общих законов и аксиом, а также опиравшуюся на рассуждения английского философа о «вспомогательных средствах памяти», т. е. о необходимости составления архива фактов, наблюдений, результатов экспериментов, материальных предметов и т. д., члены Royal Society приступили к формированию такого архива «партикуляриев» (хранилища научной информации или банка данных, как бы мы сегодня сказали), используя также и ранее высказанные идеи разных лиц. Кроме того, они включали в этот архив еще и краткие summaries всех предыдущих открытий и изобретений (что начали делать еще в 1650-х годах члены Oxford Philosophical Club[58]).

Вместе с тем, следует отметить, что сурового требования построения науки на основе опыта, а не гипотез придерживались далеко не все члены Общества. И первым «нарушителем» жесткой сегрегации фактов и гипотез при обсуждении причин, лежащих в основании фиксируемых matters of fact, стал, как это ни странно, Роберт Гук. Неколебимые эмпирики в рядах Общества не раз замечали за ним известную склонность к выдвижению спекулятивных гипотез. Однако сам Гук был убежден, что предлагавшиеся им объяснения фактов были выведены из «legitimate experiments».

Выдавая Гуку imprimatur на публикацию его «Micrographia», Общество еще раз предупредило своего куратора экспериментов о недопустимости рассуждать о причинах явлений «more positive», чем было предписано уставом и принятой манерой репрезентации фактов. Гук согласился, но оговорил, что все-таки «ваш метод не запрещает их [предположения; conjectures] вообще», а потому, если он даже где-то и выйдет за грань допустимого и чрезмерно увлечется гипотезами, «не достаточно обоснованными и подтвержденными экспериментами», то он должен заявить, что это не по указаниям Общества («it is not done by YOUR Directions»)[59]. Но в контексте данной работы главное не в расхождениях между Гуком и Обществом по вопросу о границах допустимости гипотез в науке, главное, что обе стороны опирались на бэконианские критерии «правильного» научного исследования. Гук соглашался с коллегами – да, теория должна вытекать из эксперимента, но на деле рассматривал правдоподобное объяснение экспериментальных данных как твердое основание для дальнейшего теоретизирования. Именно так поступал и Ф. Бэкон.

б) Конструктивизм. Бэкон неоднократно подчеркивал, что вмешательство мастера / исследователя в природные процессы выявляет нереализованные в свободной природе потенциальные возможности. Поэтому познание вещей предполагает не только пассивное наблюдение за ними со стороны, но и манипулирование с природными объектами[60]. «Перед нашей наукой, – подчеркивает Бэкон, – стоит задача нахождения не доказательств, а искусств, и не того, что соответствует основным положениям, а самих этих положений, и не вероятных оснований, а назначений и указаний для практики»[61].

Изучать поведение природных объектов в искусственно созданных условиях важно для Бэкона еще и потому, что в его представлении сделать что-то – значит это что-то познать (в полном соответствии с упомянутой выше концепцией «verum esse ipsum factum»). К примеру, после описания формы тепла и его истинного определения как «движения распространения», Бэкон переходит к оперативному определению тепла, через его получение из движения: «Если ты сможешь вызвать в каком-либо природном теле движение распространения или расширения, обуздать это движение и направить его в себя само таким образом, чтобы расширение не происходило равномерно, но поочередно, то допускаясь, то подавляясь, то ты, без сомнения, произведешь тепло»[62].

Члены Royal Society восприняли эти взгляды Бэкона. Их интерес к истории ремесел, прикладной механике и систематическому экспериментированию имел своим истоком тот круг идей, которые ныне принято связывать с трактовкой объективности знания в рамках конструктивистской эпистемологии[63], а их исторические корни тянутся к maker’s knowledge tradition[64], представителем которой на заре Нового времени стал Ф. Бэкон.

в) Теоретический реализм. Этот аспект учения Бэкона требует особого внимания в силу своей важности в историк-научном и историко-философском плане, поэтому я выделю его обсуждение, а также рассмотрение его отображения (или отсутствие такового) в практиках раннего Royal Society в нижеследующие два раздела настоящей работы.

«В ГЛУБЬ И В ДАЛЬ ПРИРОДЫ»

Бэконианские нападки на традиционную натурфилософию обычно суммируются историками с использованием следующих цитат:

«…Все то, что до сих пор найдено в искусствах и науках, – это вещи такого рода, которые могли быть добыты практикой, размышлением, наблюдением, рассуждением, ибо они близки к чувствам и лежат почти под самой поверхностью обычных понятий»[65];

«То, что до сих пор открыто науками, почти целиком относится к области обычных понятий. Для того чтобы проникнуть в глубь и в даль природы, необходимо более верным и осторожным путем отвлекать от вещей как понятия, так и аксиомы и вообще необходима лучшая и более надежная работа разума»[66];

«…У астрономии, оптики, музыки, у многих видов механики и у самой медицины и даже – что более всего достойно удивления – у моральной и гражданской философии и науки логики почти нет никакой глубины, что они только скользят по поверхности и разнообразию вещей»[67];

Заметим, Бэкон критикует науку не за скудость ее фактологического базиса, и даже не за ошибки. Его критика сосредоточена на феноменализме традиционного природознания, на его практицизме и отсутствии глубины, на его «близости к чувствам», на скольжении мысли по поверхности явлений. Все пороки традиционной натурфилософии коренятся, по мысли Бэкона, в ее не- (или а-)каузальности, в нежелании обращаться к глубоким причинным пластам, что видно, к примеру, из его оценки астрономических достижений: «…астрономия демонстрирует нам лишь внешнюю сторону небесных явлений (число звезд, их положение, движение, периоды), своего рода "шкуру" неба, прекрасную, искусно и ловко сшитую, но лишенную внутренностей (т. е. физических обоснований), из которых с помощью астрономических гипотез можно было бы вывести теорию, не только пытающуюся дать удовлетворительное объяснение тем или иным небесным явлениям (а такого рода остроумных теорий можно придумать множество), но и показывающую субстанцию, движение и взаимное влияние небесных тел такими, какими они действительно являются»[68].

Соглашаясь с Аристотелем в том, что истинное знание – это знание причин, Бэкон, однако, из четырех видов причин, которые выделял Стагирит, устраняет два – конечные и формальные (ибо первые недостоверны, а вторые бесполезны), а остальные (причины действующие и материальные) требуют, по его мнению, существенного пересмотра:

«…Конечная причина не только бесполезна, но даже извращает науки, если речь идет не о действиях человека. Открытие формы почитается безнадежным. А действующая причина и материя (как они отыскиваются и принимаются вне скрытого процесса, ведущего к форме) – вещи бессодержательные и поверхностные и почти ничего не дают для истинной и деятельной науки»[69].

Таким образом, «поверхностность» аристотелевых действующих и материальных причин требовала, по мысли Бэкона, замены их «скрытыми процессами (processus latentes)» и «формами». Знание есть «изображение бытия (essentiae imago[70], но оно станет таковым только после того, как будут «по порядку открыты и проверены причины обычных вещей и причины причин (vulgarium rerum causis et causarum causis rite examinatis et repertis[71]. Иными словами, познание должно глубоко проникать в материальные и действующие «латентные» ненаблюдаемые причины наблюдаемых явлений.

Здесь необходимо несколько слов сказать о понятии «формы» у Бэкона. В его работах это понятие разъясняется с разных сторон и в разных контекстах. В частности, Бэкон различает форму и природу по их универсальности: форма – это то, «что постоянно, вечно и всеобще в природе (in natura sunt constantia et aeterna et cathoica[72], вместе с тем «истинная форма такова, что она выводит данную природу из источника какой-либо сущности, которая пребывает во многом и, как говорят, более известна природе, чем сама форма»[73]. В итоге, Бэкон приходит к рассмотрению формы как закона: «когда мы говорим о формах, то мы понимаем под этим не что иное, как те законы и определения чистого действия, которые создают какую-либо простую природу, как, например, теплоту, свет, вес во всевозможных материях и воспринимающих их предметах. Итак, одно и то же есть форма тепла или форма света и закон тепла или закон света. Мы никогда не отвлекаемся и не отходим от самих вещей и от практики»[74].

Форма тепла, таким образом, – это закон, который «выводит» тепло из движения микрочастиц, или, другими словами, определяет движение как тепло. И первой целью натурфилософии (точнее, метафизики, ее первого раздела) должен стать поиск истинных форм-законов. Тогда как задача физики (второго раздела натурфилософии) – «исследование действующего начала и материи, скрытого процесса и скрытого схематизма (все это касается обычного хода природы, а не основных и вечных законов)»[75], для чего «необходимо разделение и разложение тел, конечно, не огнем, но посредством размышления и истинной индукции с помощью опытов, а также посредством сравнения с другими телами и сведения к простым природам и их формам, сходящимся и слагающимся в сложном. Решительно следует перейти от Вулкана к Минерве, если мы намерены извлечь на свет истинное строение и схематизм тел (от чего зависит всякое скрытое и, как его называют, специфическое свойство и способность в вещах и из чего также выводится правило всякого значительного изменения и превращения)»[76].

Таким образом, программа Бэкона предполагала изучение латентных процессов, лежащих в основе явлений, доступных чувственному восприятию, а это, в свою очередь подразумевало выход за рамки чисто собирательского (коллекторского) подхода к исследованию природы. Все что существенно для науки, будь оно простым или сложным – недоступно человеческому восприятию. Но без выявления «скрытых схематизмов» природы невозможно сознательно и планомерно использовать ее объекты и явления в практической жизни. «Ведь если каждое естественное действие совершается при посредстве самых малых частиц или по крайней мере слишком малых для того, чтобы возбудить чувство, то пусть никто не надеется, что он сможет управлять природой или изменять ее, пока должным образом ее не поймет и не узнает»[77], – предупреждал Бэкон[78]. Как же получить достоверное знание о «скрытых схематизмах» природы? Бэкон предложил использовать метод элиминативной индукции: «Индукция …, которая будет полезна для открытия и доказательства наук и искусств, должна разделять природу посредством должных разграничений и исключений. И затем после достаточного количества отрицательных суждений она должна заключать о положительном»[79].

Этот метод, по мнению философа, позволит придти к одной достоверной теории путем постепенной элиминации всех альтернативных гипотез (подр. об индуктивном методе Бэкона см. Приложение). Разумеется, в таком подходе нетрудно выявить слабые стороны, к примеру, можно упрекнуть сэра Фрэнсиса в том, что он не видел и не осознавал невозможность разработки систематического метода, позволяющего, так сказать, автоматически делать научные открытия (невозможность создания научной логической машины), что он не видел гипотетичности выстраиваемой им онтологии и т. д. Все это будет справедливо, но … вместе с тем все сильные и слабые стороны бэконианской философии и методологии науки являются характерными чертами научной революции Нового времени, с ее нацеленностью на соединение достоверности и информативности научных утверждений, гетерогенности экспланаса и экспланандума научной теории[80] и ее дедуктивности. В контексте же моей темы важнее другое: Бэкон, независимо от его отношения к гелиоцентрической теории, ясно указал на то, что было скрыто в подтексте коперниканского подхода и что потом легло в основании ньютонианской методологии: требование, чтобы теория предсказывала новые факты (новые явления), а не только объясняла известные. «Открытие новых действий и действенных указаний, ранее неизвестных – это единственное испытание, которое следует принимать[81]. Но речь идет не о тех случаях, когда один отдельный частный факт легко проливает свет на другой, а когда отдельные факты ведут к некоторой аксиоме или наблюдению, а эта аксиома открывает и предполагает новые факты. Природа этого испытания не сводится лишь к вопросу о том, является ли знание полезным или нет, она не сводится даже к вопросу истинно ли данное знание. Не в том дело, что вы всегда можете сделать вывод, будто аксиома, открывающая новые факты, истинна (т. е. Бэкон понимает, что предсказательный успех теории вполне может совмещаться с ее ложностью. – И. Д.), наоборот – вы можете с уверенностью заключить, что если она не открывает никакого нового факта, то она напрасна и неистинна»[82].

Я оставляю здесь в стороне вопрос о том, насколько в рамках бэконианской философии указанное требование оправдано логически (замечу только, что, на мой взгляд, предсказательная способность теории свидетельствует о логической неэквивалентности между аксиомами, полученными в процессе индуктивного вывода, и данными, из которых они были выведены, что приводит к наличию в выведенных аксиомах неявной избыточной по отношению к этим данным информации, что и открывает возможность для предсказания новых фактов). В данном случае важно, что требование предсказательной способности теории – это своего рода элиминативный тест для нее (или критерий отбора): если теория предсказывает новые факты, она может быть как истинной, так и ложной, но если она лишена предсказательной способности, то она … и тут Бэкон использует весьма осторожную терминологию: «vain and untrue», имея в виду, что «vain theory» – это теория пустая, чисто вербальная.

Другой важный аспект бэконианской методологии связан с упоминавшейся выше процедурой элиминации (исключения). Бэкон признает, что в этой процедуре «заложены основы истинной индукции, которая, однако, не завершена до тех пор, пока не утверждается в положительном»[83].

Но наряду с этим он вынужден признать и другое: «Само же исключение никоим образом не совершенно и не может быть таким с самого начала. Ибо исключение (как это вполне явствует) есть отбрасывание простых природ. А если мы до сих пор не имеем хороших и истинных понятий о простых природах, то каким же образом могло быть правильным исключение?»[84]. Бэкон не нашел (да и не мог найти) выход из этого circulus vitiosus. Пока он отрицал гипотетический характер, присущий элиминативной индукции и игнорировал требования достоверности на каждом шаге «восхождения к аксиомам», ситуация порочного круга с неизбежностью возобновлялась в каждом его рассуждении и ему ничего не оставалось, как только вспоминать Платона: «Ведь Платон правильно говорит: "Тот, кто о чем-то спрашивает, уже представляет себе в самом общем виде то, о чем он спрашивает, а иначе как бы он смог узнать правильность ответа, когда он будет найден". Поэтому, чем более обширной и точной будет наша антиципация, тем более прямым и кратким путем пойдет исследование»[85].

Бэкон, по-видимому, вполне спокойно относился к наличию circulus vitiosus в его методологии. Он даже не упоминал о попытках улучшить метод, его позиция иная: «люди должны твердо знать, что подлинное и надежное искусство открытия растет и развивается вместе с самими открытиями, так что если кто-то, приступая впервые к исследованиям в области какой-нибудь науки, имеет некоторые полезные руководящие принципы исследования, то после того, как он будет делать все большие успехи в этой науке, он может и должен создавать новые принципы, которые помогут ему успешно продвигаться к дальнейшим открытиям. Это очень похоже на движение по равнине; когда мы уже проделали какую-то часть пути, то мы не только ближе подошли к цели нашего путешествия, но и яснее видим тот участок пути, который нам еще осталось преодолеть. Точно так же и в науке; каждый шаг пути, оставляя позади пройденное, в то же время дает нам возможность ближе увидеть то, что нам еще остается сделать»[86].

Таким образом, бэконианский информационистский поворот[87], требовавший, чтобы наука стала системой глубинного знания вещей и явлений, опирался на онтологию, в основе которой лежало представление об иерархии глубоких стратифицированных причин.

БОЙЛЕАНСКИЕ «СУПЕРСТРУКТУРЫ» БЭКОНИАНСКОЙ МЕТОДОЛОГИИ

Теперь обратимся к методологическим принципам двух выдающихся членов раннего Royal Society – Р. Бойля и Р. Гука, которые рассмотрим в контексте их соотнесенности с идеями Ф. Бэкона. Бойль, как известно, оказал на практику работы Общества колоссальное влияние. Воздушный насос, который Бойль продемонстрировал членам Royal Society в мае 1661 года, – после чего сообщения об открытиях, сделанных с помощью «pneumatical engine», в течение некоторого времени заняли едва ли не главное место в тематике собраний Общества, – стал символом этой организации, символом ее целей, методов и научной программы. Генри Ольденбург, ведавший изданием «Philosophical Transactions», уделял много места обсуждению каждой работы Бойля.

Авторитет Бойля был необычайно высок. Его называли «Noble Searcher of Nature», в его трудах видели реальное воплощение эксперименталистской политики Общества. (И это при том, что он весьма редко присутствовал на заседаниях Royal Society)[88]. В своей эксперименталистской программе он пошел дальше Бэкона. Перед Бойлем-экспериментатором в 1640-х годах встало множество вопросов, в том числе и методологических, важнейшими из которых были вопросы об оценке достоверности полученных результатов и о стратегии и тактике убеждения научного сообщества в их достоверности. Эти вопросы в свою очередь ставились и разрешались в контексте более общих проблем: что считать научным знанием? Чем научное знание отличается от иных интеллектуальных категорий – «вера» и «мнение»? и т. д. Замечу – то были не какие-то отвлеченные, но весьма насущные, практически важные вопросы. То, что сегодня в методологии экспериментального исследования представляется более или менее ясным (если говорить об общих принципах), в середине XVII столетия выглядело отнюдь не бесспорным. Даже понятие «эксперимент» не имело в XVII веке общепринятого значения, а если верить П. Фейерабенду, то и логического содержания[89].

К началу 1660-м годов натурфилософы стали осознавать, что универсального, пригодного для всех областей науки, идеала достоверности знания не существует. Здесь-то и началось главное методологическое расхождение между позициями Ф. Бэкона и эксперименталистов раннего Royal Society (прежде всего Р. Бойля). Выразительную характеристику сложившейся ситуации дала Л. М. Косарева: «Специфика возникающей концепции знания о физическом мире, начиная с середины XVII века, состоит не в утверждении идеала абсолютно достоверного физического знания, а в отказе от этого высокого, восходящего к античности идеала … . К середине XVII века невозвратимо уходит аристотелевская уверенность (в определенной мере разделяемая еще в начале XVII века Бэконом и Галилеем) в том, что опытное естествознание может достичь абсолютно достоверного безошибочного и исчерпывающего знания о физическом мире. … Впервые эпистемология становится вероятностной, принимая в себя элементы скептической аргументации»[90], «понятие “достоверность” из абсолютного превращается в относительное, разлагаясь в спектр достоверности. Еще недавно такая ясная и отчетливая дихотомия “знание – мнение”, “достоверность – вероятность” размывается в некоторый континуум. “Нижний” уровень этого континуума идентифицируется с мнением, сферой большей или меньшей вероятности. Выше располагается уровень убежденности в истине, правоте, справедливости утверждения, обозначаемый термином “моральная достоверность”… . Еще выше – уровень достоверности, обеспеченной логическими или математическими доказательствами или непосредственным усмотрением “ясного и внимательного” ума. Завершает этот спектр абсолютно достоверное, совершенное знание, которым … может обладать только Бог»[91]. Если Бэкон, как полагала Л. М. Косарева, был убежден, что очистившееся от «идолов» сознание способно будет со временем достичь истинного знания о природе, то у Декарта и Бойля на этот счет имелись серьезные сомнения.

Правда, здесь надо учесть некоторые нюансы. Как правило, безапелляционные суждения, – типа «Бэкону не только была чужда идея вероятностного подхода к индукции, но он, кажется, с излишним оптимизмом считал, что предлагаемые им средства индуктивного анализа являются достаточной гарантией необходимости и достоверности получаемого заключения»[92], или Бэкон «had no concern with probability» и «does not aim at inference under uncertainty»[93], – редко остаются без опровержения или, по крайней мере, без далеко идущих оговорок. Сэр Фрэнсис не пренебрегал понятием «вероятность» (хотя речь шла, разумеется, не о математическом аспекте этого понятия), что видно даже из русских переводов его работ. Уже в предисловии к «Novum Organum» Бэкон заявляет: «Наш же способ столь же легок в высказывании, сколь труден в деле. Ибо он состоит в том, что мы устанавливаем степени достоверности (certitudinis gradus), рассматривая чувство в его собственных пределах и по большей части отбрасывая ту работу ума, которая следует за чувством, а затем открываем и прокладываем разуму новый и достоверный путь[94] от самых восприятий чувств»[95]. И это высказывание вполне соответствует тому, что Бэкон говорит далее об иерархии примеров и аксиом.

При этом он неоднократно отмечает, что путь открываемый его индуктивным методом труден и включает в себя множество стадий, каждая из которых, после «должных исключений и отбрасываний (per exclusions ac rejections[96], оставляет все более достоверные утверждения. Таким образом, Бэкон понимал свой индуктивисткий метод вполне «градуалистически», как последовательное восхождение на каждом шаге индукции от менее к более достоверным утверждениям. Спорной представлялась его уверенность, будто итоговым результатом индукции, понимаемой как конечный процесс, станет абсолютно достоверный вывод относительно рассматриваемого природного объекта или явления. Видимо, Бэкон так и не осознал, что никогда нельзя быть уверенным, что перечень причин, форм-природ, «преимущественных примеров» и т. д. является исчерпывающим (скорее, можно быть уверенным в обратном). Бойль и его единомышленники придерживались иного взгляда: самое большее на что может рассчитывать человек – на постепенное приближение к морально (или практически) достоверному знанию. Иными словами, для Бэкона итогом познавательного процесса является абсолютно достоверное знание, если не божественной полноты, то по обоснованности равное математическому, для Бойля – лишь certitudo moralis, как лучшее из возможного[97].

Исследовательский арсенал Бойля отличался многообразием и в этом многообразии важное место занимал его подход к систематизации и структурированию данных опыта, а конкретнее – прием «heads of inquiries» («рубрикации исследований»). М. Хантер, назвал этот подход «a key aspect of his natural philosophical method»[98]. Примером (вероятно, первого использования этого подхода) может служить статья Бойля 1666 года «General Heads for a Natural History of a Country, Great or small drawn out for the use of travellers and navigators / imparted by ... Robert Boyle ...; to which is added, other directions for navigators, etc. with particular observations of the most noted countries in the world» и ее продолжение: «Articles of Inquiries touching Mines»[99]. Статья представляет собой перечень вопросов, на которые предстоит найти ответы путешественникам и морякам во время их пребывания в дальних странах.

Пункты «вопросника» включают: определение географических координат места пребывания, изменение долготы дня в течение года, характер климата, характеристики воздуха (его температура, сухость и влажность в разное время, плотность, прозрачность и т. д.), свойства воды, глубина водоемов, наличие в них флоры и фауны и т. п. сведения. Члены Общества были заинтересованы в получении подобной информации и перечень Бойля был ими одобрен. В этом увлечении упорядоченным, проводимым в соответствии с заранее сформулированными вопросами (рубриками) сбором научной информации (data-collecting), разумеется, сказалось влияние «накопительно-наблюдательной»[100] бэконианской методологии.

Впрочем, проявляющееся декларативно-эпизодически стремление Бойля к упорядочиванию и систематизации фактов не следует переоценивать. Уже в его работах 1650-х – начала 1660-х годов можно видеть тягу автора к собиранию фактологической информации, но не в систематической форме[101]. А в более поздних его трудах то и дело встречаются образчики этой сбивчивой манеры изложения, перескакивания с одного предмета на другой. Однако в 1665 году Бойль публикует пространный трактат, который несколько отличался по стилю исследования и подаче материала от предыдущих его сочинений. Речь идет о книге «New Experiments and Observations Touching Cold». В ней изложение результатов многочисленных экспериментов структурировано по тематическим рубрикам («Titles»), например: «Bodies capable of Freezing others», «Bodies disposed [or indisposed] to be Frozen», «The degrees of Cold in several Bodies», «The Tendency of Cold, upwards or downwards» и т. д.[102] В предисловии к этому трактату Бойль ссылается на «the Scheme of heads of Inquiry», которую он составил, чтобы «представить себе общую перспективу (general Prospect)» своей работы. «Но когда я осознал, сколь обширна выбранная мною тема, и на сколь более обширной могут ее сделать будущие открытия и указания, я решил, что с моей стороны было бы совершенно неблагоразумно, начиная работу над этой “Историей”, когда у меня не было ни необходимого времени, ни возможностей, связывать себя методом, в соответствии с которым, я, по-видимому, был бы не в состоянии детально обсуждать любую из главных частей задуманной “Истории”». Поэтому Бойль избрал иной метод организации материала: распределение многочисленных экспериментальных результатов по отдельным рубрикам, соответствующим пунктам (разделам) программы (плана) исследований («heads of Inquiry»). Такое распределение, в силу того, что оно носит не чисто формальный или иррелевантный сути рассматриваемой проблемы характер, но в известной мере определяется спецификой предмета исследования, имеющимися представлениями о его природе[103] и здравым смыслом, давало надежду сделать в будущем новые важные открытия, касающиеся данной области знания.

Сам Бойль сформулировал свой «метод» следующим образом: «не желая беспорядочно сваливать в кучу данные моих экспериментов, я полагал целесообразным … составить совокупность конкретных исчерпывающих тематических разделов [рубрик] (to draw up a company of comprehensive Titles), по которым удобно было бы распределить в определенном порядке все отдельные факты, которые я наблюдал»[104]. Идею этого метода упорядоченного представления экспериментальных и наблюдаемых фактов Бойль почерпнул у Ф. Бэкона, который, излагая последовательность действий по изучению природы, писал: «указания об истолковании природы охватывают две различного рода части: во-первых, выведение или порождение аксиом из опыта; во-вторых, выведение или извлечение новых опытов из аксиом. Первая часть разделяется трояко, а именно: вспоможение чувству, вспоможение памяти и вспоможение уму, или рассудку.

Ведь прежде всего мы должны подготовить достаточную и хорошую естественную и опытную историю, которая представляет собой основу дела. Ибо мы должны не измышлять и выдумывать, а открывать то, что свершает и приносит природа.

Естественная же и опытная история столь разнообразна и рассеянна, что приведет разум в замешательство и расстройство, если не будет установлена и представлена в должном порядке. Поэтому нужно образовать таблицы и сопоставления примеров таким способом и порядком, чтобы разум мог по ним действовать»[105].

Слова «Non fingendum, aut excogitandum, sed inveniendum, quid natura faciat, aut ferat (не измышлять и выдумывать, а открывать то, что свершает и приносит природа)» Бойль поместил в качестве эпиграфа на титульный лист своего сочинения.

В другом, более позднем трактате Бойль, применяя тот же метод тематической рубрикации данных, прямо указывает на Бэкона: «Я полагаю уместным собрать отдельные темы или предметы исследования под общим и обобщенным именем Titles (пользуясь выражением нашего прославленного Верулама)»[106]. Впрочем, в крупных философских произведениях Бэкон употреблял это слово не столь уж часто. К примеру, в латинском тексте «Novum Organum» существительное titulus (надпись, подпись, перечень, заглавие, объявление) употребляется всего один раз, но, правда, в важном для Бойля контексте: говоря о древних философах, Бэкон отмечает, что «те приготовили в началах своих размышлений великое изобилие примеров и частностей, расписали их по отделам и рубрикам (per locos et titulos digessisse) и отсюда производили свою философию и науки, а затем, разработав их, выступали публично, прибавив кое-где примеры для убедительности и ясности поучения»[107].

Что касается работ сэра Фрэнсиса по натуральной истории, то сам он выделял две из них – «Historia ventorum»[108] и «Historia vitae et mortis»[109], – которые считал наиболее важными для оснований философии. В каждом из этих трактатов приводятся списки «topica particularia». В пояснении к изданию «Historia Naturalis et Experimentalis», где автор сформулировал некоторые правила составления своих «историй» – «Norma Historiae Praesentis» – сказано, что «в каждой части, непосредственно после “Введения” или “Предисловия”, приводятся “Частные Вопросы” или “Части Исследования” с целью пролить свет на имеющиеся исследования и стимулировать будущие»[110].

Свое сочинение «Приготовление к естественной и экспериментальной истории» Бэкон заканчивает следующими словами: «…Теперь следует обратиться к проекту отдельных историй. Но поскольку в настоящее время мы завалены другими делами, у нас хватит времени лишь на то, чтобы написать каталог отдельных историй, приведя только их заглавия. Но как только мы сможем найти для этого свободное время, мы намерены в каждой теме в виде вопросов дать наставления о том, что именно прежде всего нужно исследовать и о чем писать в каждой из этих историй, так, чтобы это соответствовало поставленной нами цели, нечто вроде своеобразных частных топик; или, скорее (пользуясь сравнением с гражданским процессом), мы собираемся в ходе этого великого разбирательства или процесса, порученного нам и назначенного божественной милостью и провидением (с чьей помощью род человеческий стремится осуществить свое право на природу), допросить по каждому из пунктов саму природу и искусства»[111].

Можно привести и другие примеры обращения Бэкона к составлению или, по крайней мере, акцентирования им важности составления тематических списков подлежащих изучению вопросов и перечней накопленной информации, предваряющих и организующих написание различных «историй», посвященных тем или иным природным объектам и явлениям, а также подготавливающих процесс индукции[112].

Бойль отнюдь не сразу воспринял описанный выше прием бэконианской методологии. Поначалу, несмотря на весьма амбициозное намерение написать продолжение «Sylva sylvarum» Бэкона (в форме собрания описаний «разнородных экспериментов» («Promiscuous Experiments»)), Бойль не выказывал каких-то особых симпатий к бэконианским трудам и идеям, называя лорда-канцлера «Free Philosopher» и упоминая о нем, как правило, в общем списке с такими авторами, как Б. Телезио, Т. Кампанелла, Д. Зеннерт и П. Гассенди. Только к середине 1660-х годов отношение Бойля к Бэкону стало меняться, его (Бойля) заинтересовали мысли, которые «Free Philosopher» высказывал относительно науки и метода изучения природы[113].

При этом Бойль полагал, что составление тематических перечней («heads» или «Titles») имеющейся информации и планируемых экспериментов с указанием их целей весьма полезно, поскольку, как показал Бэкон, такие перечни можно использовать как способ задать себе программу действий, а также как средство прояснения и структурирования информации и идей по данной теме исследования. Более того, умело составленные «Titles» давали возможность, сопоставляя отдельные «позиции», комбинируя «heads» (или «topica particularia») с «queries» (или «inquiries») и классифицируя данные, извлекать новую информацию об изучаемом предмете.

Важно отметить также, что в первые годы своего существования, т. е. в 1660-х годах, Royal Society активно занималось составлением списков тем для исследования и сбором как можно более полной информации об интересующем Общество предмете. Организация «data-collecting» стала едва ли не главной целью Общества в то время. Можно спорить о том, Общество ли склонило Бойля к составлению фактологических перечней и сопряженных с ними исследовательских программ (ярким примером чего может служить его трактат «New Experiments and Observations Touching Cold» (1665), написанный по «Command of the Royal Society») или имело место обратное влияние, но бесспорно одно – на многих членов Общества, включая и Бойля, сильно повлияли методологические идеи и подходы Ф. Бэкона, которые задали им модель научного исследования.

Однако сказанным влияние бэконианских идей на Бойля и других членов раннего Royal Society не ограничивается. И у Бэкона, и у Бойля (под влиянием Бэкона) мы видим явную неприязнь к построению умозрительных «систем»[114]. Речь шла, разумеется, не об умалении роли систематизации per se, но о критическом отношении к разнообразным проектам построения «superstructures» (термин Бойля), которые либо вообще не опираются на данные наблюдений и экспериментов (или делают это избирательно), либо оказываются слишком «гибкими» и потому неуязвимыми для критического анализа (для фальсификации, если воспользоваться терминологией К. Поппера). «Я бы очень желал, – писал Бойль, – … чтобы люди прежде всего воздерживались от выдвижения какой-либо теории до тех пор, пока они не ознакомятся с… массой экспериментов, и число этих экспериментов должно быть пропорционально полноте теории, выстраиваемой на результатах этих экспериментов. А кроме того, я бы желал, чтобы суперструктуры такого рода рассматривались лишь как временные и промежуточные»[115].

В свое время американский философ и методолог Ларри Лаудан высказал мнение, что Бойль предпочитал картезианский подход к изучению природы, тогда как к бэконианской методологии он относился весьма критично, потому что в ней основной акцент делался на индукцию и недооценивалась роль гипотезы в научном познании[116]. Л. Лаудан выразился даже еще резче: «метод Бойля не был ни индуктивным, ни бэконианским»[117]. Утверждения Л. Лаудана были подвергнуты основательной критике Д. Роджерсом и Р.-М. Саржент[118], а кроме того, многими историками философии было показано, что Ф. Бэкон не был ни индуктивистом, ни эмпириком[119].

Бойль, как и Бэкон, искал альтернативу перипатетической натурфилософии и методологии познания. В качестве таковой, Бойль предложил разработанную им «corpuscularian philosophy», которая имела два идейных источника: 1) бэконианскую программу «восстановления» менее претенциозного и более полезного нежели аристотелианский пути познания, практиковавшегося многими древними авторами и предполагавшего «исследование отдельных объектов и явлений (enquiring into particular bodies), не торопясь создавать системы» и 2) картезианскую программу «применения геометрических теорем к изучению физических проблем», т. е. обращение к «экспериментальному и математическому способу исследования природы (experimental and mathematical way of enquiring into nature[120]. Замечу – из того факта, что Бойль относился к картезианским идеям с сочувственным интересом, вовсе не следует, что он одобрял картезианскую методологию и картезианский стиль мышления, декартовы «ratiocinations» (приемы точного мышления) и картезианский априоризм. Картезианское влияние, разумеется, сказалось на творчестве Бойля и, в частности, в подчеркнутом стремлении английского натурфилософа при объяснении тех или иных природных явлений опираться не на схоластические субстанциальные формы и качества, а на корпускуляристские гипотезы. Однако между корпускуляристскими концепциями Декарта и Бойля существуют важные отличия, что последний неоднократно подчеркивал. Так, в одном из своих трактатов Бойль, рассуждая о пользе, которую натурфилософы могут извлечь из химических экспериментов, отметил, что «некоторые из этих ученых людей (т. е. натурфилософов. – И. Д.) … предпочитают эпикурейские мнения, тогда как другие (хоть их и немного) более склонны к картезианским, однако мне трудно будет удовлетворить с той же невозмутимостью людям иных убеждений»[121]. Бойль подчеркивал, что он использует термин «корпускулярная философия» отнюдь не в картезианском или эпикурейском смысле: «…Когда я говорю о корпускулярной или механической философии, я далек от эпикурейской мысли будто атомы, случайно сталкиваясь друг с другом в бесконечном пустом пространстве, образуют этот мир и все его явления. Я также не согласен с некоторыми современными философами (речь идет о картезианцах. – И. Д.), предполагающими, что Бог вложил во всю массу материи такое неизменное количество движения, что после этого у Него уже не было никакой необходимости создавать мир далее»[122]. Бойль также отрицает картезианскую «очень тонкую материю (une matière très subtile)», якобы заполняющую все пространство Вселенной и поры материальных тел, поскольку не нашел доказательств ее существования в своих опытах с воздушным насосом 1669 года.

Корпускулярная философия Бойля, положения которой он рассматривал не как самоочевидные начала, но просто как хорошую гипотезу[123], во многом созвучна идеям Бэкона. Мысль последнего о необходимости выявлять «латентные» свойства вещей, нашла живой отклик у Р. Бойля, который развил весьма последовательную «механическую философию», согласно которой именно геометрические характеристики первичных частиц материи (prima naturalia и prima mixta), а также характер их движений определяют все свойства тела[124].

Впрочем, отношение самого Бэкона к атомистическим представлениям было весьма неоднозначным и менялось со временем. Около 1605 года (года публикации «The Advancement of Learning») он живо интересовался атомистикой и некоторое время поддерживал контакты с так называемым Northumberland circle[125]. К 1612 году он сформулировал некое подобие корпускулярной теории вещества. Причем с годами Бэкон все чаще склонялся к пониманию корпускул как semina rerum, которые наделены силами, действие которых служит причиной многообразия движений и продуцирования всех возможных форм[126].

«В теле атома, – утверждал Бэкон, – существуют элементы всех тел, и в движении и силе атома заложены начала всех движений и сил»[127]. Однако во второй части Novum Organum отношение Бэкона к атомистическим (и к механистическим) идеям уже более прохладное[128], что, однако, не охладило энтузиазм Бойля в том, что касается популяризации «корпускулярной философии».

Вообще, влияние Бэкона на Бойля следует искать не в деталях их методологий, но в общих принципах. Подобно тому как Бэкон ставил перед наукой и философией задачу придти к союзу («истинному и законному браку»[129]) разума и опыта, Бойль искал пути к «счастливому браку (happy marriage)» практической и умозрительной науки[130], что требовало не только отказа от схоластической манеры рассуждения, но и переосмысления самого понятия «знание». Знание (и для Бэкона, и для Бойля) – это не то, что дедуктивно выведено из неких метафизических систем классической философии. Знание (и для Бэкона, и для Бойля) – это то, что имеет «a tendency to use»[131] и потому пустые спекуляции любителей строить «системы» наук должны быть заменены конкретными экспериментальными исследованиями, предполагающими активное вмешательство в природные явления. Разумеется, бэконианская программа «великого восстановления наук» не предлагала каких-либо детальных рекомендаций для экспериментальной работы, но она предлагала Бойлю (и другим членам Royal Society) общую методологическую и эпистемологическую канву для их научных изысканий.

Следует также сказать об акценте, который члены Royal Society (в том числе и Р. Бойль) делали на практической пользе науки, в чем явно проявилось влияние идей Ф. Бэкона. Для Бойля, как и для сэра Фрэнсиса, именно полезность научных занятий для материального процветания и духовного развития людей служила главным оправданием этих занятий перед лицом публики и власти. Если же обратиться к самой науке, безотносительно к ее «плодоносным» результатам, то и Бойль, и Бэкон ссылались на гипотезы и эксперименты как на инструменты обретения истины, что, впрочем, тоже способствует процветанию человечества, ибо подлинная натурфилософия должна «обогащать нас» «знанием истины» и «учить нас» «творить благо»[132], а точнее, обретенная истина о природных явлениях сама по себе есть благо для человечества (ср. с высказыванием Бэкона: «прежде всего должно из многообразного опыта извлекать открытие истинных причин и аксиом и должно искать светоносных, а не плодоносных опытов»[133]).

И Бойль, и Бэкон осознавали ограниченность человеческого знания о мире. По мнению Бойля, эта ограниченность связана с невозможностью для человека познать конечные причины вещей и явлений. Он соглашался с Бэконом в том, что «начало … должно быть взято от Бога, …который является творцом добра и отцом света»[134] и полагал, то в силу божественного всемогущества, наше знание о способах божественного действия по необходимости является несовершенным[135]. Но из этого не следует, что все наше знание ненадежно и неполно. Человеку не дано познать конечные причины, но он в состоянии узнать «ближайшие», т. е. промежуточные. Творец не только наделил человека способностью познать эти причины, но и всячески помогает ему в этом деле: «Божественная благодать … поддерживает человеческую предрасположенность к исследованию природы»[136].

Как видим, Р. Бойль, который, отстаивая наличие в мире физического детерминизма, отнюдь не был склонен преуменьшать божественное всемогущество и безграничную власть Бога над сотворенным миром. Бойль исходил из того, что необходимо проводить ясное «различие между миром таким, каков он есть теперь, ... и состоянием, которое имело место перед тем, как мир был сотворен и сформирован (framed[137].

В Универсуме, созданном Богом, наблюдаемые явления обусловлены не непосредственным божественным вмешательством, но «physically produced» теми силами, которыми Бог наделил сотворенный им мир[138]. Физическая причинность, в понимании Бойля, есть свидетельство мощи Бога. Английский мыслитель часто уподоблял сотворенный мир «редким часам», в коих «все части столь искусно придуманы, что будучи однажды приведены в действие ..., согласно замыслу Мастера, продолжают работать, а их движение ... не требует для своего поддержания вмешательсва ни самого Мастера, ни какого-либо подчиненного ему разумного агента»[139].

Хотя Бог – это единственная движущая сила Вселенной (efficient of the Universe), он отнюдь не единственная движущая сила во Вселенной. Бог так связал все процессы, явления и предметы мира, что их согласованные действия и проявления гарантируют реализацию божественного замысла. Созданный Творцом мир, в представлении Бойля, – это не собрание сгустков косной материи («not a moveless or undigested mass of matter»), который можно понять и объяснить, используя лишь «billiards-balls» тип причинности. Мир – это «self-moving engine», и все тела в нем «движутся неким внутренним началом»[140].

Взгляды Бойля, как заметила Р.-М. Саржент, нелегко подвести под какие-либо устоявшиеся в литературе категории (волюнтаризм, номинализм, окказионализм и т. п.)[141]. По Бойлю, «в мире преобладает прямой детерминизм, т. е. физическим телам дана возможность действовать так, чтобы могли быть получены определенные, заранее спланированные результаты. И поскольку тела представляют собой реальные “телесные агенты”, то причинность существует на физическом уровне. Задача натурфилософии – раскрыть эти истинные причины. Однако детерминизм Бойля отличался от детерминизма большинства современных ему атомистов акцентом на сложности существующих в мире взаимосвязей. Именно поэтому он критиковал свойственное атомистам замыкание почти исключительно на геометрических свойствах тел и именно поэтому он полагал уместным обращение к телеологическим рассуждениям»[142].

В 1688 г. Бойль опубликовал трактат «Disquisition About the Final Causes of Natural Things», в котором вопрос о конечных причинах рассматривался прежде всего в эпистемологическом ракурсе[143]. По мнению Бойля, когда речь заходит «о целях, кои Природа или, скорее, Автор Природы, заключает в телесных вещах», следует различать три вида causae finales. Первый вид – это цели, присущие миру как целому и являющие силу и мудрость Творца («universal ends of the creation»)[144]. Второй вид – это цели, заложенные в количестве, структуре, пространственном размещении и в характере движения больших масс материи («ends designed in the number, fabric, placing, and ways of moving the great mass of matter»[145]), коими являются, к примеру, планеты, звезды, океан и т. д. Эти цели Бойль называл «cosmical or systematical»[146] и считал их «наиболее отвечающими универсальным целям творения»[147]. Третий вид – «животные цели», т. е. цели, относящиеся к «особым частям животных»; реализация этих целей способствует «благу самого животного и поддержанию вида»[148]. Как заметил Бойль, «в структуре собачьей ноги воплощено несравнимо более высокое искусство, нежели в замечательных страсбургских часах»[149].

Человек не может претендовать на познание всех божественных целей, это с его стороны было бы слишком самонадеянным. Он может постичь лишь «некоторые цели Бога в некоторых созданиях Его», что является прямым долгом людей перед Всевышним[150]. Возможность и даже обязательность постижения отдельных целей «божественного автора вещей»[151] открывает перед человеком три весьма обширные и тесно связанные между собою области познания, а именно – области физики, метафизики и теологии. Бойль вовсе не был склонен считать процедуры объяснения природных явлений в физических терминах и в терминах божественного целеполагания несовместимыми. «Я не понимаю, – писал он, – почему допускают, будто Автор вещей ... не может создание этих вещей согласовать, среди прочих, с физическими причинами ... . Но я не вижу необходимости в том, чтобы причины всегда были непременно физическими, особенно если речь идет ... о первых и общих причинах мира как такового ..., и я не понимаю, почему конечные причины ... должны быть исключены»[152].

Бог вложил в свои создания некое целеполагание, благодаря чему в Природе существует порядок и гармония. Бойль, рассматривая различные типы натурфилософской аргументации, предложил даже специальный термин – physico-theological arguments, которым обозначал выводы, полученные при изучении Природы и относящиеся к «Автору Природы и к общим целям, кои Он, как полагают, должен был подразумевать в телесных вещах»[153]. Поэтому, хотя выявление действующих причин и служит главной целью натурфилософии, однако «тщательное исследование их не нанесет ущерба созерцанию конечных причин»[154].

Сходных позиций придерживался и Ф. Бэкон. Он настаивал на элиминации из «экспериментальной философии» аристотелевой causa finalis, которая, по его мнению, «не только бесполезна, но даже извращает науки, если речь идет не о действиях человека"[155].

Однако Бэкон, сетуя на то, что «рассмотрение вопроса о конечных причинах в физике совершенно изгнало из нее изучение физических причин, так что люди к огромному ущербу для науки успокоились на этих эффектных и неясных причинах»[156], в то же время оговаривал, что его акцент на определяющей роли физических причин «ни в коей мере не ставит под сомнение божественное Провидение и нисколько не умаляет его значения»[157]; наоборот, это Аристотель, «обременивший Природу конечными причинами»[158], не нуждался больше в Боге. Поэтому, настаивает Бэкон, «утверждение о том, что познание физических причин отвлекает человека от Бога и Провидения, весьма далеко от истины; напротив, те философы, которые целиком посвятили себя изучению этих (т. е. физических. – И. Д.) причин, не находя никакого иного выхода, в конце концов обращались к Богу и Провидению»[159].

Кроме того, вера, по Бэкону, должна играть также селективную роль, отбирая теологически приемлимые теории и отбрасывая все остальные. Так, концепция вечности Вселенной должна быть отброшена в силу ее несовместимости с идеей творения[160].

«ФИЛОСОФСКАЯ АЛГЕБРА»

Здесь уместно вспомнить о некоторых трудах Роберта Гука (R. Hooke; 1635 – 1703), ассистента Бойля, а затем, с ноября 1662 года, куратора экспериментов Royal Society. На каждом заседании Общества Гук ставил несколько экспериментов, план которых, а также перечень вопросов, разрешаемых (полностью или частично) с их помощью, он составлял сам и заранее. К примеру, к заседанию Общества 26 ноября 1662 года Гук сформулировал следующие пять вопросов, ответы на которых следовало получить в ходе экспериментального исследования, что позволило бы, как он надеялся, возможно полнее описать исследуемое явление или изучаемый объект:

1. Каким образом тепло разрежает и расширяет (а холод – сжимает) тела?

2. В чем заключается различие между силой удара и силой падающих тел?

3. Какая может быть причина шума или звука?

4. Можно ли определить вес воздуха, взвешивая стеклянные шары, из некоторых из которых удален воздух?

5. Каков вес воздуха в зимнее время?[161]

В феврале 1663 года Гук – по поручению Общества (sic!) – составляет детальную «scheme of inquiries concerning the air»[162], которая была положена в основу его программы систематических опытов. Кроме того, бэконианские симпатии Гука наглядно проявились в методологическом трактате «Общая схема или идея относительно современного состояния натурфилософии и как можно было бы исправить ее дефекты с помощью методического порядка в производстве экспериментов и сборе наблюдений, что сделало бы естественную историю прочным основанием для построения достоверной философии», написанном в конце 1660-х годов и опубликованном посмертно[163]. В этом сочинении ясно дают себя знать бэконианские мотивы и принципы. К примеру, автор дает список вопросов, подлежащих исследованию, добавляя в некоторых случаях примеры («few Instances»), которые, по словам Гука, «могут служить образчиком того, что я подразумеваю под методом представления вопросов (propounding Queries) по любому предмету, подлежащих рассмотрению посредством точных наблюдений и испытаний (Tryals), перед написанием естественной истории данного предмета»[164]. Более того, Гук заявил, что он создал ни много ни мало как некую «философскую алгебру (philosophical Algebra)», с помощью которой можно систематизировать данные отдельных натуральных историй, так, чтобы получить из них аксиомы естествознания. Как выразился Гук, «о таком средстве (Engine) никто, кроме несравненного Веруламия, не помышлял. …С его помощью, как с помощью искусства Алгебры в Геометрии, будет легко продвигаться в любом исследовании Природы систематически и уверенно. И не будет ошибкой назвать его философской алгеброй, или искусством направления ума в поисках философских истин»[165]. Гук уверял, что его «философская алгебра» в состоянии привести к «открытию внутренней структуры и конституции (the more internal Texture and Constitution), а также движения, энергии и действующего начала различных тел, наряду с присущим им методом и действием Природы»[166].

Изложение своего метода «философской алгебры» Гук разделил на две части. Первая должна была подготовить ум, обеспечив его всем необходимым для построения достоверной философии Природы, вторая – должна была включить в себя всю конкретику, т. е. правила и способы рассуждений. Однако Гук успел (или смог) написать только первую часть трактата, сообщив, что «метод, который я намерен, если Бог даст, изложить во второй части этой Философской Алгебры, … объясняет способ применения этих Penus Analytica (аналитических запасов), т. е. способ выдвижения аксиом и более общих заключений (raising Axiomes, and more general Deductions) из достаточного запаса материалов, собранных с должной полнотой, рассудительностью и тщательностью в соответствии с методом, изложенным в первой части»[167]. Но и в первой части трактата ясно прослеживается влияние идей Ф. Бэкона. К примеру, анализ Гуком предрассудков, препятствующих исследованию Природы очень напоминает учение Бэкона об идолах познания[168].

В одной из своих «Кутлеровских лекций» Гук, излагая историю изобретения часовых механизмов, упоминает о «механической алгебре» (т. е. об искусстве изобретения): «Я, в соответствии с искусством изобретения, или механической алгеброй (которой тогда[169] овладел), изучил и усовершенствовал это изобретение как со стороны теории, так и ее экспериментального подтверждения»[170].

Возможно, намек на конкретное использование метода «философской алгебры» содержится в лекции Гука о кометах[171] и особенно в рукописных заметках математического содержания, где он перечисляет несколько типов зависимости силы гравитации от расстояния (обратно пропорционально квадрату расстояния, обратно пропорционально кубу расстояния и т. д.), сопоставляя каждый случай с реальными траекториями движения комет[172]. Иными словами, Гук использовал метод элиминации: выстраивается упорядоченный ряд гипотез (по возрастанию их сложности) и далее каждая сопоставляется с имеющейся информацией (данными наблюдений и опытов). Если в итоге остаются несколько гипотез, удовлетворяющих этим данным, то далее ставятся новые вопросы и проводятся новые опыты, пока не останется одна, которая может рассматриваться как наиболее достоверная. Такой подход весьма близок тому, что предлагал Ф. Бэкон, излагая свой индуктивный метод[173], т. е. обращаясь к такой индукции, «которая производила бы в опыте разделение и отбор и путем должных исключений и отбрасываний делала бы необходимые выводы»[174]. Таким образом, научная индукция предполагала проведение систематических и тщательно продуманных наблюдений и опытов, глубокий анализ полученных данных, после чего необходимо было «образовать Таблицы и Сопоставления (т. е., по Бэкону, таблицы присутствия, отсутствия и степеней. – И. Д.) примеров таким способом и порядком, чтобы разум мог по ним действовать»[175].

Однако, не следует думать, что в своих работах Гук (или Бойль, или кто-либо из других ученых) строго следовали каким-либо детализированным методологическим предписаниям. Как выразился Ф. Болл, «в любом случае ясно, что Гук редко практиковал то, что проповедовал, опираясь на интуицию и догадки, подкрепленные имеющейся информацией, более, чем на какой-либо систематический метод»[176].

«СИЛЬНА ЕГО НАУКА»[177]

Итак, в каком смысле можно говорить о том, что Royal Society стало институциальным воплощением бэконианской идеи «истинного и законного брака» разума и опыта, согласно которой каждый член научной ассоциации должен в соответствии со своими способностями вносить вклад в изучение природы в том или ином качестве (наблюдателя, собирателя фактов и информации, экспериментатора или толкователя наблюдаемых явлений и данных опыта), а коллективный разум – контролировать индивидуальные мнения, с целью избежать ошибок и влияния «идолов познания»?

Научная революция – процесс сложный, противоречивый и многослойный. И начинается он отнюдь не с появления некоего opus magnum, содержащего детализированную разработку принципиально новых научных идей и нового взгляда на мир, но с некоторого «брожения умов», с появления «неклассических» спекулятивных теорий (часто весьма дилетантских) с одной стороны, и критического переосмысления оснований существующих концепций, очерчивания новых философско-методологических подходов, подготовляющих и «расчищающих» путь для новой науки с другой. Прежде чем И. Ньютоном были сформулированы законы механики и закон всемирного тяготения колоссальную работу по глубокой трансформации базовых принципов познания природы проделали Ф. Бэкон и Г. Галилей (при всем глубочайшем различии их методологий). Прежде чем Э. Шредингер, В. Гейзенберг, М. Борн и др. заложили основы квантовой механики Н. Бор сформулировал общие, философско-методологические принципы познания микромира (хотя его конкретная модель атома 1913 года мало походила на квантовомеханическое описание атомной структуры). Аналогичная ситуация имела место и по отношению к поискам оптимальных форм организации научных исследований, форм, отвечающих как природе научного познания, так и социо-политическим реалиям времени.

«Новая Атлантида», разумеется, не стала (и не могла стать) инструкцией для создания жизнеспособного научного общества. Да и замысел этой утопии состоял в обсуждении не только, и даже не столько институциальных проблем науки, сколько проблемы отношения науки и власти. Если верить духовнику и первому биографу Бэкона У. Роули (W. Rawley; ок. 1588 – 1667), трактат остался незавершенным, потому что автор не сумел детально разработать концепцию режима правления, наилучшим образом отвечавшего его проекту «великого восстановления» наук[178]. Однако даже если ограничиться «Новой Атлантидой», то две (как минимум две!) высказанные или без труда вычитывающиеся в этом сочинении идеи Бэкона представлялись создателям Королевского общества весьма близкими и актуальными:

1) мысль о необходимости для развития науки социальной и экономической стабильности, что является, кроме всего прочего, результатом идейной, социальной и религиозной терпимости (при том, что наука в свою очередь может и должна играть роль социального интегратора) и

2) понимание науки как коллективной деятельности, подчиненной определенным нормам.

Возможно, эти идеи Бэкона покажутся современному читателю слишком общими и/или тривиальными. Однако не следует забывать, что научная деятельность (тем более институализованная) в Англии начала Нового времени (как, кстати, и в России XXI века[179]) нуждалась в многостороннем «социальном оправдании (the social justification[180]. В таком же оправдании нуждался и экспериментальный метод. Поэтому ведущие члены Royal Society связывали свою экспериментальную работу с идеалами практической пользы и морального прогресса. И лучшей опоры, чем институциальные идеи Бэкона, для их целей вряд ли можно было найти.

При этом одни члены Общества видели свою главную задачу в обогащении теоретического знания, ссылаясь на бэконианские советы, приведенные в «Новом органоне», тогда как другие полагали, что акцент следует делать на составлении натуральных историй и практически значимых исследованиях, как это описывал сэр Фрэнсис, скажем, в «Sylva sylvarum»[181]. Наиболее взвешенную позицию занимал Р. Бойль, который справедливо отметил, что Бэкон не утверждал, будто experimenta fructifera не обогащают науку. «Хотя это замечательное разделение, – разъяснял Бойль, – введенное Лордом Веруламским, в соответствии с которым эксперименты подразделяются на светоносные и плодоносные, может (будучи правильно понятым) использоваться достойным образом, однако, оно может ввести в заблуждение тех, кто поймет его в том смысле, что плодоносные опыты просто обеспечивают наши интересы и выгоду, но не продвигают наше знание»[182].

Для Бойля, как и для Бэкона, оправдание pursuit of science состояло в подчеркивании полезности науки для материального и духовного прогресса человечества. Для развития же самой науки наиболее эффективным признавался экспериментальный метод, поскольку эксперименты служат источником данных для построения гипотез, ибо любое обобщение должно опираться, по выражению Бойля, на «confederations, and differences and tendencies of things»[183]. Такой подход в целом соответствовал тому, о чем писал Бэкон в «Новом органоне»: «Надежду же на дальнейшее движение наук вперед только тогда можно хорошо обосновать, когда естественная история получит и соберет многочисленные опыты, которые сами по себе не приносят пользы, но содействуют открытию причин и аксиом. Эти опыты мы обычно называем светоносными в отличие от плодоносных. Опыты этого первого рода содержат в себе замечательную силу и способность, а именно: они никогда не обманывают и не разочаровывают. Ибо, приложенные не к тому, чтобы осуществить какое-либо дело, но для того, чтобы открыть в чем-либо естественную причину, они, каков бы ни был их исход, равным образом удовлетворяют стремление, так как полагают конец вопросу»[184]. Таким образом, согласно Бэкону, создание натуральных историй – не самоцель, но средство для развития науки на пользу человечества.

Что же касается «severe limitations on scientific knowledge», о которых писал Л. Лаудан, полагая, что Р. Бойль их принимал, а Ф. Бэкон – нет[185], то сэр Роберт, как следует из его трактата «Usefulness of Natural Philosophy»[186], имел ввиду ограниченность человеческих возможностей в познании конечных причин природных явлений. И в этом он был вполне солидарен с Бэконом, который подчеркивал, что «начало [вещей] … должно быть взято от Бога»[187], тогда как человеческое познание (в силу Божественного Всемогущества) оказывается несовершенным («knowledge but very imperfectly»)[188]. Однако, из этого не следует, что таковым должно быть все человеческое знание. Хотя истинные первоначала и первопричины вещей скрыты от нашего ума, натурфилософия вполне в состоянии изучить действие «ближайших причин».

Бойль, разумеется, сознавал, что прийти, исходя их данных опыта к неоспоримым выводам нелегко «indubitable inferences even from certain experiments is not so easy a work»[189], но вместе с тем, он не считал это вообще невозможным. Гипотетический характер научных выводов, таким образом, обусловлен, по мысли Бойля и Бэкона, недостаточной фактологической (натурально-исторической) базой («трудно построить надежную гипотезу на неполной истории явлений (difficult it is to build an accurate hypothesis upon an incompleat history of the phaenomena[190]), но не какими-либо принципиальными эпистемологическими запретами.

Однако, глубокое понимание Бойлем (как человеком, занимавшимся конкретными научными исследованиями) трудностей составления надежной фактологической базы («натуральных историй») для последующего построения теорий обусловило более активную защиту им гипотез, чем это имело место у Бэкона. Но даже отмечая пользу продуманных и обоснованных гипотез, Бойль обращался к мыслям и высказываниям Бэкона. К примеру, настаивая, чтобы исследователи «прилежно и усердно ставили эксперименты и собирали наблюдения, не торопясь выдвигать начала и аксиомы», Бойль так поясняет свою позицию: «Не то, чтобы я вовсе отвергаю использование рассуждений касающихся экспериментов или стремление распознать соединения, различия и тенденции вещей, нет, ибо накладывать подобные абсолютные ограничения на работу разума было бы крайне затруднительно, если не невозможно… Более того, иногда такой путь ведет к открытию истины, и это говорит о том, что строить гипотезы с целью объяснения той или иной трудности оказывается порою весьма полезным делом, …даже если эта гипотеза ошибочна. Ибо как было справедливо замечено одним великим философом, к истине легче прийти из ошибки, чем из неясности»[191]. Здесь Бойль имеет в виду известный афоризм сэра Фрэнсиса: «…истина все же скорее возникает из заблуждения, чем из неясности»[192].

Таким образом, и Бэкон, и Бойль, и многие другие члены Royal Society, питая отвращение к умозрительному system-building, полагали, что научные исследования должны опираться на наблюдения и экспериментальный метод, который позволит создать фактологическую базу для построения обоснованных гипотез и формулировки фундаментальных законов природы («аксиом»). «Мы не отрицаем, – писал Бэкон, и ведущие члены Королевского общества были согласны с его утверждением, – что после того как из всех наук будут собраны и расположены по порядку все опыты и они сосредоточатся в знании и суждении одного человека, то из переноса опытов одной науки в другую посредством того опыта, который мы зовем научным (literata), может быть открыто много нового – полезного для жизни человека. Однако от этого следует ожидать не столь многого, как от нового света аксиом, которые по известному способу и правилу выводятся из тех частностей и в свою очередь указывают и определяют новые частности. … Сначала восходят к аксиомам, а затем спускаются к практике»[193].

У членов Королевского Общества были все основания опасаться за судьбу их «академии» в эпоху Реставрации. Многие научные институты XVI – XVII веков были упразднены именно потому, что светские и церковные власти считали их рассадниками политического и/или религиозного инакомыслия. «Если помнить о том, что среди важнейших членов Королевского общества были люди, тесно связанные с режимом Оливера Кромвеля (Джон Уилкинс даже был женат на сестре лорда-протектора), то становится ясно, что осторожность и предупредительность экспериментальных философов не была излишней. Именно в этом контексте стоит рассматривать решение об утверждении публичного характера нового экспериментального знания. …

Многие из проектов формального научного института, так или иначе предлагавшихся во время пуританской революции, должны были быть реализованы в организациях закрытого типа. О знаменитом Невидимом колледже, в который входил Бойль, до сих пор известно так мало, что историки продолжают спорить о том, кто же еще, кроме Хартлиба и Бойля, были его членами. 9 мая 1657 года Эвлин пишет Бойлю о проекте нового «математико-химико-механического колледжа» под руководством Джона Уилкинса, условием членства в котором должна была стать клятва о неразглашении результатов. В ноябре 1659 года Хартлиб пишет Бойлю об открытии нового филантропического секретного общества, выражая надежду, что его письма не попадают в чужие руки. Однако после 1660 года разговоры о секретном обществе больше не ведутся. Таким образом, естественно предположить, что в условиях стабилизации политической ситуации секретность не только потеряла смысл, но и оказалась политически крайне нежелательной формой сотрудничества»[194]. Таким образом, от идеи закрытого научного института, на манер описанного Бэконом в «Новой Атлантиде», пришлось отказаться (хотя секретные исследования проводились, скажем, специалистами Ordnance Office – Артиллерийского приказа)[195], но что касается методологии научного поиска, то здесь главным источником вдохновения для ведущих членов раннего Royal Society стали, бесспорно, идеи Ф. Бэкона.

ПРИЛОЖЕНИЕ

В дополнение к основному тексту статьи приведу характеристику «индуктивного метода» Бэкона, данную И. С. Нарским, из которой следует, что называть методологию Ф. Бэкона индуктивной можно только с очень важными и далеко идущими оговорками.

«Структуру Бэконовой индукции сжато можно представить таким образом. В ее основе лежат следующие философские предпосылки: признание материального единства природы, единообразия ее действий и всеобщности причинных связей. Неявно им были введены, кроме того, два предварительных допущения: (1) у каждой наличной “природы” непременно есть вызывающая ее “форма”; (2) у каждой наличной “формы” непременно должна быть и проявиться ее “природа” … .

Индукция Бэкона состоит из трех основных “таблиц представления инстанций (примеров) разуму”.

Первая – “Таблица присутствия” (“Tabula essentiae et praesentiae”). В нее собирают случаи, где присутствует данное свойство (природа) А, внутреннюю причину (форму), которую ищут. Чем более будут отличаться друг от друга эти случаи, кроме, разумеется, общего для всех них свойства А, тем яснее будет ответ на вопрос, есть ли все же у всех этих случаев нечто общее по другим свойствам и по каким именно? Этот ответ необходим потому, что, по мысли Бэкона (философски и логически недостаточно корректной и надежной), свойство, постоянно сопутствующее свойству А, и есть его искомая форма (между тем А и сопутствующее ему свойство оба могут оказаться следствием некоторой иной причины; опасность соответствующей ошибки Бэкон заметил в “Valerius Terminus”, где он предупреждал, что “обнаруженное свойство (т. е. форма. – И. Н.) должно быть более первоначальным [original], чем ожидаемая [supposed] природа, а не быть вторичным или той же самой степени [like degree]”). Кроме того, он делает чрезмерно сильное допущение, что в инстанциях (т. е. в примерах. – И. Д.) первой таблицы чувственным наблюдением непременно удается выявить все те существенные свойства, которые сопутствуют иногда или же всегда исследуемой природе.

Если оказывается, что в инстанциях таблицы I свойству А во всех случаях сопутствует не одно определенное существенное свойство, а несколько (В, С, D...), то в таком случае для получения искомого результата необходимо построить вторую – “Таблицу отсутствия” (“Tabula declinalionis sive absentiae in proximo”). Заметим, что, строго говоря, таблица I почти всегда оказывается недостаточной, ибо перечень собранных в ней инстанций в подавляющем большинстве исследований не может быть полным.

В таблице II собирают случаи, в которых исследуемая природа отсутствует. Полный перечень достигнуть здесь еще более затруднительно, но задача облегчается указанием подбирать такие инстанции, которые по набору своих свойств как можно меньше отличаются от инстанций в таблице I. Это требование, намечающее в зародыше метод единственного различия у Д. С. Милля, помогает увидеть, чем именно еще, кроме отсутствия в них А, отличаются случаи по составу их свойств в таблице II от случаев в таблице I. Для того чтобы яснее это увидеть, предлагается сравнивать инстанции из I и II таблиц попарно: если, например, наличие в таблице I инстанции AВС могло бы склонить к выводу, что формой свойства А является существенное свойство С, то наличие соответствующей инстанции PQC в таблице II позволяет элиминировать (исключать) этот вывод как ошибочный, поскольку наличие С не приводит к появлению А.

Таким образом, рассуждение Бэкона движется по схеме альтернативной дизъюнкции, члены которой один за другим, кроме одного, отбрасываются согласно modus tollendo ponens. Имеем b\/c\/d, где малыми буквами обозначены высказывания: «искомая форма есть В», «искомая форма есть С», «искомая форма есть D». По указанному модусу получаем:

(l) b\/c\/d, но не с, следовательно b\/d;

(2) b\/d, но не d, следовательно b.

Это дедуктивная схема. В целом ход мысли Бэкона шире указанной схемы и опирается на ряд перечисленных выше общих посылок. Однако именно этот ход вывода по альтернативной дизъюнкции сохранил в науке непреходящее значение вплоть до наших дней. Им пользовались, например, Р. Бойль, Ч. Дарвин, Л. Пастер и многие другие ученые (ср. Дж. Платт. Метод строгих выводов. — «Вопросы философии», 1965, № 9).

Бэкон сознавал, что взаимодействие I и II таблиц недостаточно для достоверного решения вопроса, что есть искомая форма, ибо может быть так, что В всегда сопутствует А только случайно. Поэтому им предлагается третья таблица – “Таблица степеней” (“Tabula gradiium sive tabula comparalivae”), в которой подбирают инстанции по степени интенсивности в них свойства A и наблюдают, в каком соотношении с А изменяется В, предположенное как его форма. В не может быть формой для А тогда, когда из взаимосопоставления инстанций таблицы III оказывается:

(1) возрастанию A сопутствует уменьшение В или же В остается неизменным;

(2) уменьшению A сопутствует увеличение В или же оно остается неизменным;

(3) неизменности A сопутствует изменение В в некотором или же в другом, ему противоположном, направлении.

Если будет зафиксирована одна из этих трех ситуаций, следует более тщательно изучить состав свойств инстанций I и II таблиц, а если это не приводит к выявлению новых, ранее не замеченных, существенных свойств, то продолжить подбор инстанций для этих таблиц, расширив число входящих в таблицы случаев, дабы в составе последних были бы всё же обнаружены новые свойства (Е, F, G), поскольку форму теперь придется искать уже среди них. Если же окажется, что В изменяется в том же качественном и количественном направлении, что и A, то мы можем считать, что “первый сбор плодов” (“vindemiatio prima”) успешно осуществлен: В есть форма природы A.

Таблица III стала прообразом метода сопутствующих изменений Д. С. Милля, который в своей логике следовал идеям Ф. Бэкона и Д. Гершеля. Однако в отличие от построений Милля, индуктивная логика Бэкона ориентировала не на разрозненное действие трех канонов – единственного сходства, единственного различия и сопутствующих изменений, но непременно на тесное взаимодействие всех трех “Таблиц”. Это подчеркивается тем обстоятельством, что Бэкон среди вспомогательных приемов индукции ввел “обособленные примеры” (см. афоризм XXII кн. II «Нового Органона»), ориентирующие именно на эту связь»[196].

Работа выполнена при поддержке РГНФ (РФФИ), проект № 14-03-00108а («Формы институализации науки в эпоху интеллектуальной революции XVI – XVII вв.»).

Работа выполнена при поддержке РГНФ (РФФИ), проект № 14-03-00108а («Формы институализации науки в эпоху интеллектуальной революции XVI – XVII вв.»).



[1] «Я всего лишь трубач и не участвую в битве (Ego enim bucinator tantum, pugnam non ineo)» (Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения: в 2х тт. 2-е изд-е, испр. и доп. Составление, общая редакция и вступительная статья А. Л. Субботина. М.: Мысль, 1977 – 1978. (Далее: Бэкон Ф. Сочинения). Т. 1. С. 81 – 524. С. 239; Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum (Libri 1 – 6) // Bacon F. The Works / J. Spedding, R. L. Ellis, D. D. Heath (eds.). In 15 vols. Vols. 1 – 7: Philosophical works. Vols. 8 – 10: Translations of the philosophical works. Vols. 11 – 15: Literary and professional works. Boston: Houghton, Mifflin and Co., n. d. (далее: Bacon F. The Works). Vol. 2. Pp. 97 – 498; Pp. 309 – 310).

[2] The Record of the Royal Society of London. Third edition entirely revised and rearranged / Edited by Sir Michael Foster and Sir Arthur W. Rücker. With portraits. London: Printed for the Royal Society at the Oxford University Press, 1912. Pp. 82 – 83.

[3] Glanvill J. Scepsis scientifica: or, Confest ignorance, the way to science: in an essay of the vanity of dogmatizing, and confident opinion. With a reply to the exceptions of the learned Thomas Albius. In two vols. London: Printed by E. Cotes for H. Eversden, 1665. P. 22.

[4] Рожанский И. Д. Дж. Д. Бернал (к 50-летию со дня рождения) // Успехи физических наук, 1951. Т. 45. Вып. 2. С. 169 – 194.

[5] Bernal J. D. Science in History. London: Watts, 1954. P. 305.

[6] См., к примеру, две важные работы, авторы которых стоят на диаметрально противоположных позициях: Lynch W. T. Solomon's Child: Method in the Early Royal Society of London. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2001; Боганцев И. А. Институциональное наследие Фрэнсиса Бэкона // Эпистемология и философия науки, 2010. Т. 25, № 3. С. 122 – 135.

[7] Purver M. The Royal Society: Concept and Creation. London: Routledge and Kegan Paul, 1967.

[8] Речь идет об апологетическом трактате английского священнослужителя и литератора Томаса Спрата (Th. Sprat; 1635 – 1713), легкое перо и изящный стиль которого служили всем режимам: Sprat Th. The History of the Royal Society of London, for the Improving of Natural Knowledge. London: Printed by T. R. for J. Martyn at the Bell, 1667. – И. Д.

[9] Webster Ch. The Origins of the Royal Society. Essay Review of «The Royal Society: Concept and Creation. Margery Purver (Routledge and Kegan Paul, London, 1967). Pp. xvii+246 // History of Science, 1968. Vol. 6. Pp. 106 – 128; Pp. 114 – 116.

[10] Боганцев И. А. Институциональное наследие Фрэнсиса Бэкона // Эпистемология и философия науки, 2010. Т. 25, № 3. С. 122 – 135; С. 122 et passim.

[11] Lynch W. T. Solomon’s Child: Method in the Early Royal Society of London. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2001; См. также в более концентрированном изложении: Lynch W. T. A Society of Baconians?: The Collective Development of Bacon's Method in the Royal Society of London // Francis Bacon and the Refiguring of Early Modern Thought: Essays to Commemorate “The advancement of learning” (1605 – 2005) / Edited by Julie Robin Solomon and Catherine Gimelli Martin. Aldershot, Hants, England; Burlington, VT: Ashgate Pub., 2005. (Series: Literary and scientific cultures of early modernity). Pp. 173 – 202.

[12] Под «early Royal Society» У. Линч понимал первые пять лет формального существования Общества (оно было основано в ноябре 1660 года в Лондоне в Грэшем-колледже; спустя два года Карл II возвёл общество в степень королевского (государственного) учреждения, и оно получило название «The Royal Society of London for Improving Natural Knowledge», первое официальное заседание Общества в новом статусе состоялось 22 апреля 1663 года). Я здесь немного расширю хронологические рамки изложения, доведя верхнюю границу до начала 1672 года, т. е. до принятия в члены Общества И. Ньютона.

[13] Эти выражения взяты не из трудов Ф. Бэкона, но принадлежат У. Линчу, который дал афористическое summary бэконианской методологической позиции.

[14] Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81 – 524. С. 105; («His itaque cernere est primam literarum intemperiem, cum … verbis studetur non rebus (Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum (Libri 1 – 6) // Bacon F. The Works. Vol. 2. Pp. 97 – 498; P. 126)).

[15] Lynch W. T. A Society of Baconians? P. 181.

[16] Lynch W. T. A Society of Baconians? P. 181.

[17] Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 55 – 80; С. 76; («… Quandoquidem natura rerum magis se prodit per vexations artis quam in libertate propria» (Bacon F. Instauratio Magna // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 193 – 230; P. 223)). См. так же: Дмитриев И. С. «Inquisitor de rerum natura»: истоки эксперименталистской методологии Ф. Бэкона // Вопросы истории естествознания и техники. 2015. Т. 36, № 3. С. 433 – 454.

[18] Хотя указанный принцип имеет античные корни, в наиболее разработанной форме он был изложен итальянским философом Джамбаттиста Вико (G. Vico; 1668 – 1744) в трактате: «De antiquissima Italorum sapientia ex linguae Latinae originibus eruenda libri tres («О древнейшей мудрости италийцев, извлеченной из начал латинского языка»)» (Neapoli: Ex typographia Felicis Mosca, 1710) и более известен в литературе в его формулировке: «Verum et factum reciprocantur seu convertuntur», или как «verum factum-principle». Подр. см.: Mondolfo R. Il verum-factum prima di Vico. Napoli: Guida, 1969 (Ser.: Studi vichiani, 1).

[19] Pérez-Ramos A. Francis Bacon's Idea of Science and the Maker's Knowledge Tradition. Oxford: Clarendon Press, 1988. Pp. 48 – 64; 150 – 166.

[20] Lynch W. T. A Society of Baconians? P. 184.

[21] Ibid. P. 185.

[22] Heilbron J. L. Review of William T. Lynch. Solomon’s Child: Method in the Early Royal Society of London. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2001 // Isis, 2002. Vol. 93, № 4. P. 693.

[23] Evelyn J. Sylva: or A discourse of Forest-Trees, and the Propagation of Timber in His Majesties Dominions. By J. E. esq; as it was deliver'd in the Royal Society the XVth of October, [1662], upon occasion of certain quaeries propounded to that illustrious assembly, by the honorable the principal officers, and commissioners of the Navy. To which is annexed Pomona or, an appendix concerning fruit-trees in relation to cider; the making and several ways of ordering it. Published by express order of the Royal Society. Also Kalendarium hortense; or, Gard'ners almanac; directing what he is to do monethly throughout the year. 2 vols. in 1. London: Printed by J. Martyn, and J. Allestry, printers to the Royal Society, 1664; Hooke R. Micrographia: or Some Physiological Descriptions of Minute Bodies Made by Magnifying Glasses: With Observations and Inquiries Thereupon. London: Printed by Jo. Martyn, and Ja. Allestry, printers to the Royal Society, and are to be sold at their shop at the Bell in S. Paul's Church-yard, 1665; Sprat Th. The History of the Royal Society of London, for the Improving of Natural Knowledge. London: Printed by T. R. for J. Martyn at the Bell, 1667; Wilkins J., Bishop of Chester. An Essay Towards a Real Character, and a Philosophical Language. (Bound with: An Alphabetical Dictionary: Wherein All English Words According to Their Various Significations, Are Either Referred to Their Places in The Philosophical Tables, Or Explained by Such Words as Are in Those Tables). London: printed for S. A. Gellibrand and for John Martin, 1668; Graunt J. Natural and Political Observations, mentioned in a following index, and made upon the bills of mortality; with reference to the government, religion, trade, growth, ayr, diseases, and the several changes of the said city. London: printed by Tho. Roycroft, for John Martin, James Allestry, and Tho. Dicas, at the sign of the Bell in St. Paul’s Church-yard, 1662.

[24] Wood P. B. Methodology and Apologetics: Thomas Sprat's History of the Royal Society // British Journal for the History of Science, 1980. Vol. 13, Issue 1. Pp. 1 – 26; Hunter M. Establishing the New Science. The Experience of The Early Royal Society. Woodbridge: The Boydell Press, 1989. Pp. 6, 11 – 12.

[25] Ball Ph. Curiosity: how science became interested in everything. Chicago & London: The University of Chicago Press, 2012. P. 13.

[26] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 34; («…Modus ille inveniendi et probandi, ut primo principia maxime generalia constituantur, deinde media axiomata ad ea applicentur et probentur, errorum mater est, et scientiarum omnium calamitas» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 274)).

[27] Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68 – 80; С. 71; Inductionem enim censemus eam esse demonstrandi formam, quae sensum tuetur et naturam premit et operibus imminet ac fere immiscetur» (Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1; Pp. 212 – 228; Pp. 215)).

[28] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 27; («Nostra vero inveniendi scientias ea est ratio, ut non multum ingeniorum acumini et robori relinquatur; sed quae ingenia et intellectus fere exaequet. Quemadmodum enim ad hoc ut linea recta fiat, aut circulus perfectus describatur, multum est in constantia et exercitatione manus, si fiat ex vi manus propria, sin autem adhibeatur regula, aut circinus, parum aut nihil; omnino similis est nostra ratio» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 264)). Ср.: «Наш путь открытия знаний почти уравнивает дарования и мало что оставляет их превосходству, ибо он все проводит посредством самых определенных правил и доказательств» (Там же. С. 73) («Nostra enim via inveniendi scientias exaequat fere ingenia, et non multum excellentiae eorum relinquit: cum omnia per certissimas regulas et demonstrationes transigat. Itaque haec nostra (ut saepe diximus) foelicitatis cujusdam sunt potius quam facultatis, et potius temporis partus quam ingenii. Est enim certe casus aliquis non minus in cogitationibus humanis, quam in operibus et factis» (Ibid. P. 329).

[29] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 66 («…Non tantum homini strenuo ad experiendum, sed etiam prudenti et sobrio ad credendum» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 320)).

[30] Bacon F. Novum Organum. Instauratio Magna // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 195 – 228; P. 198. («Я же дал Органон», т. е. орудие, инструмент).

[31] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 61; («Inductio enim quae procedit per enumerationem simplicem res puerilis est, et precario concludit, et periculo exponitur ab instantia contradictoria, et plerumque secundum pauciora quam par est, et ex his tantummodo quae praesto sunt, pronunciat» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 312)).

[32] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 79; («Etenim in ea opinione sumus: si justam Naturae et Experientiae Historiam praesto haberent homines, atque in ea sedulo versarentur, sibique duas res imperare possent; unam, ut receptas opiniones et notiones deponerent; alteram, ut mentem a generalissimis et proximis ab illis ad tempus cohiberent; fore ut etiam vi propria et genuina mentis, absque alia arte, in formam nostram Interpretandi incidere possent. Est enim Interpretatio verum et naturale opus mentis, demptis iis quae obstant» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 338)).

[33] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 16; Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 247.

[34] Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81 – 524. С. 315; («Nos autem pigros eos homines pronunciamus, quibus acquisitis uti tantum cordi sit, neque subinde novas scientiarum sementes et messes facere» (Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum (Libri 1 – 6) // Bacon F. The Works. Vol. 2. Pp. 97 – 498; P. 410)).

[35] Да и сегодня имя английского философа чаще всего вспоминается в контексте нарратива о преодолении на заре Нового времени догм и методов схоластического перипатетизма, т. е. в контексте борьбы с «гидрой силлогизма». Доказательство «посредством силлогизма», по мысли Ф. Бэкона, следует отбросить, «потому что оно действует неупорядоченно и упускает из рук природу. Ибо, хотя никто не может сомневаться в том, что содержания, совпадающие со средним термином, совпадают между собой (в этом заключена некая математическая достоверность), тем не менее остается та возможность ошибки, что силлогизм состоит из предложений, предложения из слов, а слова – это символы и знаки понятий. Поэтому если понятия разума (которые составляют как бы душу слов и основу всех такого рода схем и построений) дурно и опрометчиво отвлечены от вещей, смутны и недостаточно определены и очерчены, короче, если они порочны во многих отношениях, то все рушится. Итак, мы отбрасываем силлогизм, и не только применительно к принципам (к которым и другие его не прилагают), но и применительно к средним предложениям, которые силлогизм, правда, так или иначе выводит и порождает, но лишь как бесплодные в работе, удаленные от практики и совершенно непригодные в действенной части науки» (Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68 – 80; С. 71; At nos demonstrationem per syllogismum rejicimus, quod confusius agat, et naturam emittat e manibus. Tametsi enim nemini dubium esse possit quin, quae in medio termino conveniunt, ea et inter se conveniant (quod est mathematicae cujusdam certitudinis): nihilominus hoc subest fraudis, quod syllogismus ex propositionibus constet, propositiones ex verbis, verba autem notionum tesseraе et signa sint. Itaque si notiones ipsae mentis (quaе verborum quasi anima sunt, et totius hujusmodi structurae ac fabricae basis) male ac temere a rebus abstractae, et vagae, nec satis definitae et circumscriptae, denique multis modis vitiosae fuerint, omnia ruunt. Rejicimus igitur syllogismum; neque id solum quoad principia (ad quae nec illi eam adhibent) sed etiam quoad propositiones medias, quas educit sane atque parturit utcunque syllogismus, sed operum steriles et a practica remotas et plane quoad partem activam scientiarum incompetents» (Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1; Pp. 212 – 228; Pp. 215)).

[36] Бэкон постоянно настаивал на «силе» и «полезности (utility)» знания. Однако было бы серьезной ошибкой смешивать бэконианские идеи о пользе наук с утилитаристскими концепциями более позднего времени, скажем, XIX-го столетия. В «New Atlantis» он приписывает великие успехи жителей Бенсалема в науках, технике, экономике и политике таким качествам островитян, как миролюбие и умение ограничить себя необходимым. В предисловии к «Instauratio Magna» Бэкон призывает читателя «помнить об истинных целях науки» и устремляться к ним «не для развлечения и не из соревнования, не для того, чтобы высокомерно смотреть на других, не ради выгод, не ради славы или могущества, или тому подобных низших целей, но ради пользы для жизни и практики» (Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 55 – 80; С. 67; («Postremo omnes in universum monitos volumus, ut scientiae veros fines cogitent ; nec eam aut animi causa petant, aut ad contentionem, aut ut alios despiciant, aut ad commodum, aut ad famam, aut ad potentiam, aut hujusmodi inferiora; sed ad meritum et usus vitae» (Bacon F. Instauratio Magna // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 193 – 230; Pp. 209 – 210)).

[37] Agassi J. The Very Idea of Modern Science: Francis Bacon and Robert Boyle. Dordrecht et al.: Springer, 2013. P. 31.

[38] Витгенштейн Л. Tractatus logico-philosophicus (с параллельными комментариями В. Руднева) // Витгенштейн Л. Избранные работы / Пер. с нем. и англ. В. Руднева. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2005. С. 14 – 221; С. 218.

[39] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 88; «…Super naturam datam primo facienda est comparentia ad Intellectum omnium Instantiarum notarum, quae in eadem natura conveniunt, per materias licet dissimillimas. Atque hujusmodi collectio facienda est historice, absque contemplatione praefestina, aut subtilitate aliqua majore» (Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 341 – 539; Pp. 354 – 355)).

[40] Там же. С. 90; (Ibid. P. 358).

[41] Там же. С. 90; («Secundo, facienda est comparentia ad Intellectum Instantiarum quae natura data privantur: quia Forma (ut dictum est) non minus abesse debet ubi natura abest, quam adesse ubi adest. Hoc nero infinitum esset in omnibus. Itaque subjungenda sunt negativa affirmativis, et privations inspiciendae tantum in illis subjectis quae sunt maxime cognata illis alteris in quibus natura data inest et comparet. Hanc Tabulam Declinationis, sive Absentia; in proximo, appellare consuevimus, Instantice» (Ibid. P. 358)).

[42] Там же. С. 88; (Ibid. P. 355).

[43] Там же. С. 90; (Ibid. P. 358).

[44] Там же. С. 100 – 101. («Tertio facienda est Comparentia ad Intellectum instantiarum in quibus natura de qua fit inquisitio inest secundum magis et minus ; sive facta comparatione incrementi et decrement! in eodem subjecto, sive facta comparatiqne ad invicem in subjectis diversis. Cum enim Forma rei sit ipsissima res ; neque differat res a Forma, aliter quam differunt apparens et existens, aut exterius et interius, aut in ordine ad hominem et in ordine ad universum; omnino sequitur .ut non recipiatur aliqua natura pro vera Forma, nisi perpetuo decrescat quando natura ipsa decrescit, et similiter perpetuo augeatur quando natura ipsa augetur. Hanc itaque tabulam Tabulam Graduum sive Tabulam Comparatives appellare consuevimus» (Ibid. P. 371)

[45] Бэкон различал «опыт, который зовется случайным, если приходит сам (experientia mera, quae, si occurrat, casus … nominatur)» и эксперимент «если его отыскивают («si quaesita sit, experimentum nominator)» (Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 44; Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 289)), т. е. «упорядоченный и систематический опыт (experientia ordinata et digesta)» (Там же. С. 45; Ibid.), специально и «целесообразно поставленный (experimenta idonea et apposite)» (Там же. С. 22; Ibid. P. 258).

[46] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 13; («Subtilitas naturse subtilitatem sensus et intellectus multis partibus superat» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 243)).

[47] Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81 – 524. С. 207; («Attamen quandoquidem omnis solida et fructuosa Naturalis Philosophia duplicem adhibeat sealam, eamque diversam; Ascensoriam et Descensoriam; ab Experientia ad Axiomata, et ab Axiomatibus ad nova Inventa» (Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum (Libri 1 – 6) // Bacon F. The Works. Vol. 2. Pp. 97 – 498; P. 263)).

[48] Киссель М. А. Великое восстановление веры. Британский Платон. СПб: Изд-во Политехн. ун-та, 2014. С. 96.

[49] В оригинале: «inter empiricam et rationalem facultatem … conjugium verum et legitimum», т. е. «истинный и законный брак между способностями опыта и разума» (Bacon F. Instauratio Magna. Praefatio // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 199 – 211; P. 208). – И. Д.

[50] М. А. Киссель имеет в виду следующий фрагмент «Нового Органона»: «Эмпирики, подобно муравью, только собирают и довольствуются собранным. Рационалисты, подобно пауку, производят ткань из самих себя. Пчела же избирает средний способ: она извлекает материал из садовых и полевых цветов, но располагает и изменяет его по своему умению. Не отличается от этого и подлинное дело философии. Ибо она не основывается только или преимущественно на силах ума и не откладывает в сознание нетронутым материал, извлекаемый из естественной истории и из механических опытов, но изменяет его и перерабатывает в разуме. Итак, следует возложить добрую надежду на более тесный и нерушимый (чего до сих пор не было) союз этих способностей – опыта и рассудка» («Empirici, formicae more, congerunt tantum et utuntur; Rationales, aranearum more, telas ex se conficiunt: apis vero ratio media est, quse materiam ex floribus horti et agri elicit, sed tamen earn propria facilitate vertit et digerit. Neque absimile philosophise verum opificium est; quod nee mentis viribus tantum aut prsecipue nititur, neque ex historia naturali et mechanicis experimentis prasbitam materiam, in memoria integram, sed in intellectu mutatam et subactam, reponit. Itaque ex harum facultatum (experimentalis scilicet et rationalis) arctiore et sanctiore foedere (quod adhuc factum non est) bene sperandum est» (Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 56; Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 306).

[51] Киссель М. А. Великое восстановление веры. С. 103 – 104.

[52] Henry J. Review of Lynch, William T., Solomon’s Child: Method in the Early Royal Society of London // H-Albion, H-Net Reviews. February, 2003. Pp. 1 – 3.

[53] Бэкон Ф. Великое восстановление наук. С. 66; («Non (inquam) ullam aut vim aut insidias hominum juduciis fecimus aut paramus; verum eos ad res ipsas et rerum foedera adducimus; ut ipsi videant quid habeant, quid arguant, quid addant atque in commune conferant» (Bacon F. Instauratio Magna // Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 207)).

[54] Diplomata et statuta Regalis Societatis Londini pro scientia naturali promovenda. Londini: typis Sam. Richardsoni, 1752. Pp. 81 – 82.

[55] Hunter M. Science and the Shape of Orthodoxy: Intellectual Change in Late Seventeenth-century Britain. Woodbridge, Suffolk, UK; Rochester, NY, USA: Boydell Press, 1995. Pp. 172 – 173.

[56] Цит. по: Weld Ch. R. A History of the Royal Society: with Memoirs of the Presidents. Compiled from authentic documents By Charles Richard Weld. In two volumes. London: John W. Parker, West Strand, 1848. Vol. 1. Pp. 147 – 148.

[57] Розов М. А. К построению модели науки // Философия науки. Вып. 10 / Отв. ред. М. А. Розов. М.: ИФ РАН, 2004. C/ 49 – 68 (особ. С. 64 – 66).

[58] Об оксфордских истоках Royal Society см.: Feingold M. The Origins of the Royal Society Revisited // The Practice of Reform in Health, Medicine and Science / Eds. M. Pelling and S. Mandelbrotte. Aldershot: Ashgate, 2005. Pp. 167 – 183.

[59] Hooke R. Micrographia: or Some Physiological Descriptions of Minute Bodies Made by Magnifying Glasses: With observations and inquiries thereupon. London: Printed by Jo. Martyn, and Ja. Allestry, printers to the Royal Society, and are to be sold at their shop at the Bell in S. Paul's Church-yard, 1665. To Royal Society (б/п).

[60] См. подр.: Дмитриев И. С. «Inquisitor de rerum natura»: истоки эксперименталистской методологии Ф. Бэкона // Вопросы истории естествознания и техники. 2015. Т. 36, № 3. С. 433 – 454.

[61] Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68 – 80; С. 70; Nam huic nostrae scientiae finis proponitur, ut inveniantur non argumenta sed artes, nec principiis consentanea sed ipsa principia, nec rationes probabiles sed designationes et indicationes Operum. Itaque ex intentione diversa diversus sequitur effectus. Illic enim adversarius disputatione vincitur et constringitur; hic natura, opere» (Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1; Pp. 212 – 228; Pp. 214)).

[62] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 118; («Si in aliquo corpore naturali poteris excitare motum ad se dilatandum aut expandendum; eumque motum ita reprimere et in se vertere, ut dilatatio illa non procedat aequaliter, sed partim obtineat, partim retrudatur; proculdubio generabis calidum» (Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 341 – 539; Pp. 398 – 399)).

[63] Rockmore T. On constructivist epistemology. Lanham, Md.; Oxford: Rowman & Littlefield Publishers, 2005.

[64] Подр. см.: Perez-Ramos A. Francis Bacon’s Idea of Science and the Maker’s Knowledge Tradition. Oxford: Clarendon Press, 1988. Chps. 10 and 13.

[65] Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 55 – 80; С. 69; («Quae hucusque in artibus et scientiis inventa sunt, ea hujusmodi sunt ut usu, meditatione, observando, argumentando, reperiri potuerint; utpote quae sensibus propiora sint et communibus notionibus fere subjaceant» (Bacon F. Instauratio Magna // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 193 – 230; P. 206).

[66] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 14; («Quae adhuc inventa sunt in scientiis, ea hujusmodi sunt, ut notionibus vulgaribus fere subjaceant: ut vero ad interiora et remotiora naturae penetretur, necesse est ut tam notiones quam axiomata magis certa et munita via a rebus abstrahantur, atque omnino melior et certior intellectus adoperatio in usum veniat» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; Pp. 244 – 245)).

[67] Там же. С. 43; («… Ut astronomia, optica, musica, plurimae artes mechanicae, atque ipsa medicina, atque (quod quis magis miretur) philosophia moralis et civilis, et scientiae logicae, nil fere habeant altitudinis in profundo: sed per superficiem et varietatem rerum tantum labantur» (Bacon F. The Works. Vol. 1. P. 287)).

[68] Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81 – 524. С. 211; («Exhibet similiter et Astronomia exteriora coelestium (astrorum dicimus numerum, situm, motus, periodos) tanquam pellem coeli pulcram, et in systemata fabre concinnatam; at viscera desunt, (Rationes nempe Physicae,) ex quibus (Hypothesibus Astronomicis adjunctis) eruatur theoria, non quae phaenomenis tantum satisfaciat (cujus generis complures ingeniose confingi possent), sed quae substantiam et motum et influxum coelestium, prout revera sunt, proponat» (Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum (Libri 1 – 6) // Bacon F. The Works. Vol. 2. Pp. 97 – 498; P. 270)).

[69] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 80; «At ex his causa finalis tantum abest ut prosit, ut etiam scientias corrumpat, nisi in hominis actionibus. Formae inventio habetur pro desperata. Efficiens vero, et materia (quales quaeruntur et recipiuntur, remotae scilicet, absque latenti processu ad formam) res perfunctoriae sunt, et superficiales, et nihili fere ad scientiam veram et activam» (Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 341 – 539; Pp. 342 – 343)).

[70] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 70; Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 326.

[71] Там же. С. 70; (Ibid. P. 325).

[72] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 83; Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 341 – 539; P. 347.

[73] Там же. С.82; («Forma vera talis est, ut naturam datam ex fonte aliquot essentiae deducat quae inest pluribus, et notior est naturae (ut loquuntur) quam ipsa Forma» (Ibid. P. 345)). Иными словами, источник сущности соответствует роду, тогда как форма оказывается differentia specifica, а конкретная природа (natura data) – видом (species), образуемым соединением рода и формы.

[74] Там же. С. 110; («Nos enim quum de formis loquimur, nil aliud intelligimus, quam leges illas et determinationes actus puri, quae naturam aliquam simplicem ordinant et constituunt, ut calorem, lumen, pondus, in omnimoda materia et subjecto susceptibili. Itaque eadem res est forma calidi aut forma luminis, et lex calidi sive lex luminis; neque vero a rebus ipsis et parte operativa unquam nos abstrahimus aut recedimus» (Ibid. P. 385)).

[75] Там же. С. 87; («Inquisitio vero efficientis, et materiae, et latentis processus, et latentis schematismi (quae omnia cursum naturae communem et ordinarium, non leges fundamentales et aeternas respiciunt) constituat physicam» (Ibid. P. 353)).

[76] Там же. С. 86; («Itaque facienda est corporum separatio et solutio; non per ignem certe, sed per rationem et inductionem veram, cum experimentis auxiliaribus; et per comparationem ad alia corpora, et reductionem ad naturas simplices et earum formas, quae in composito conveniunt et complicantur; et transeundum plane a Vulcano ad Minervam, si in animo sit veras corporum texturas et schematismos (unde omnis occulta atque, ut vocant, specifica proprietas et virtus in rebus pendet; unde etiam omnis potentis alterationis et transformationis norma educitur) in lucem protrahere» (Ibid. P. 351)).

[77] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 85; («Cum enim omnis actio naturalis per minima transigatur, aut saltem per illa quae sunt minora quam ut sensum feriant, nemo se naturam regere aut vertere posse speret, nisi illa debito modo comprehenderit et notaverit» (Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 341 – 539; P. 349)).

[78] Этот подход был подхвачен некоторыми авторами в XIX столетии, к примеру, Джоном Гершелем, который, в частности, писал: «The immediate object we propose to ourselves in physical theories is the analysis of phenomena, and the knowledge of the hidden processes of nature in their production, so far as they can be traced by us. An important part of this knowledge consists in a discovery of the actual structure or mechanism of the universe and its parts, through which, and by which, those processes arc executed; and of the agents which are concerned in their performance» (Herschel J. A Preliminary Discourse on the Study of Natural Philosophy. Cambridge: Cambridge University press, 2009 (отпечатано по первому изданию: London: Printed for Longman, Rees, Orme, Brown, And Green, Paternoster-Row; and John Taylor, upper Gower Street, 1831. P. 191).

[79] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 61; («At inductio, quae ad inventionem et demonstrationem scientiarum et artium erit utilis, naturam separare debet, per rejectiones et exclusiones debitas; ac deinde, post negativas tot quot sufficiunt, super affirmativas concludere» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; Pp. 312 – 313)).

[80] Гетерогенность причины и следствия (соответственно экспланаса и экспланандума теории) означает, что нельзя объяснять, скажем, причину горючести древесины тем, что в дереве есть начало (субстанциальная форма) горючести, ибо подобные объяснения не информативны, не говоря уж об их прочих пороках. Причина и следствие не должны быть логически эквивалентны друг другу, ибо если это так, то такие причины не смогут стать причинами никаких «других» следствий, о которых ранее не думали.

[81] Т. е. предсказательная способность теории служит, по Бэкону, единственным приемлемым тестом на ее истинность – И. Д.

[82] Bacon F. Valerius Terminus of the Interpretation of Nature, with the annotations of Hermes Stella // Bacon F. The Works. Vol. 6. Pp. 25 – 76; Pp. 62 – 63.

[83] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 112; («Atque in exclusiva jacta sunt fundamenta inductionis verae, quae tamen non perficitur donec sistatur in affirmativa» (Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 341 – 539; P. 389)).

[84] Там же. С. 112 – 113; («Neque vero ipsa exclusiva ullo modo perfecta est, neque adeo esse potest sub initiis. Est enim exclusiva (ut plane liquet) rejectio naturarum simplicium. Quod si non habeamus adhuc bonas et veras notiones naturarum simplicium, quomodo rectificari potest exclusiva?» (Ibid.)).

[85] Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81 – 524; С. 298; («Idcirco, quo amplior et certior fuerit Anticipatio nostra, eo magis directa et compendiosa erit Investigatio» (Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum (Libri 1 – 6) // Bacon F. The Works. Vol. 2. Pp. 97 – 498; P. 388)). Бэкон имеет в виду следующий фрагмент из диалога Платона «Менон»: «человек, знает он или не знает, все равно не может искать. Ни тот, кто знает, не станет искать: ведь он уже знает, и ему нет нужды в поисках; ни тот, кто не знает: ведь он не знает, что именно надо искать» (Платон. Менон // Платон. Cочинения: в четырех томах / Под общей редакцией А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса. СПб: Изд-во С.-Петерб. ун-та; Изд-во Олега Абышко, 2006 – 2007; Т. 1 (2006). Перевод с древнегреческого С. А. Ошерова. С. 375 – 420; С. 392 (80е – 81). Заметим, что платоновский Сократ не согласен с приведенным доводом Менона. По мнению Сократа, «раз душа бессмертна, часто рождается и видела все и здесь, и в Аиде, то нет ничего такого, чего бы она не познала; поэтому ничего удивительного нет в том, что и насчет добродетели, и насчет всего прочего она способна вспомнить то, что прежде ей было известно. И раз все в природе друг другу родственно, а душа все познала, ничто не мешает тому, кто вспомнил что-нибудь одно, – люди называют это познанием, – самому найти и все остальное, если только он будет мужествен и неутомим в поисках: ведь искать и познавать – это как раз и значит припоминать» (Там же. С. 393 (81c-d)).

[86] Там же. С. 299; («At certo sciant homines, Artes inveniendi solidas et veras adolescere et incrementa sumere cum ipsis inventis; adeo ut cum quis primum ad perscrutationem scientiae alicujus accesserit, possit habere Praecepta Inventivae nonnulla utilia; postquam autem ampliores in ipsa scientia progressus fecerit, possit etiam et debeat nova Inventionis Praecepta excogitare, quae ad ulteriora eum felicius deducant. Similis est sane haec res viae initae in planitie; postquam enim viae partem aliquam fuerimus emensi, non tantum hoc lucrati sumus ut ad exitum itineris propius accesserimus, verum etiam ut quod restat viae clarius prospiciamus. Eodem modo, in Scientiis, gradus itineris quisque, ea quae a tergo reliquit praetervectus, etiam illa quae supersunt propius dat in conspectum» (Ibid. P. 389; подчеркнутые слова выделены Бэконом курсивом)).

[87] См. сноску 80.

[88] Периоды его отсутствия охватывали месяцы, например, с сентября 1661 по март 1662 года, с октября по декабрь 1662, с мая по август 1663, с августа 1664 и до конца года, с мая 1665 по апрель 1666 и т. д. И даже когда он в 1668 году переселился в дом своей сестры, леди Рэнелаг, на Pall Mall, ученый по-прежнему не баловал Общество своим участием в его собраниях. И вообще Бойль, при всей его вежливости и любезности, был весьма капризным. Например, когда его попросили выступить с сообщением по поводу природы огня и тепла, он заявил, что четыре или пять лет тому назад уже высказывался на эту тему, но не знает, «позволят ли ему его нынешние занятия другими предметами рассказать о том, что им ранее уже было написано» (Birch Th. The History of the Royal Society of London for Improving of Natural Knowledge, from its first rise: in which the most considerable of those papers communicated to the Society, which have hitherto not been published, are inserted in their proper order as a supplement to the Philosophical Transactions. In 4 vols. London: Printed for A. Millar, 1756 – 1757. Vol. 2. P. 8). Если бы большинство членов Общества вели себя подобно Бойлю, оно бы быстро прекратило свое существование.

[89] Feyerabend Р. К. Classical Empiricism // The Methodological Heritage of Newton: papers presented at a Colloquium at the University of Western Ontario, 1967 / Edited by Robert E. Butts and John W. Davis. Oxford: Basil Blackwell, 1970. Pp. 150 – 170.

[90] Косарева Л. М. Социокультурный генезис науки нового времени. Философский аспект проблемы. М.: Наука, 1989. С. 117.

[91] Там же. С. 126 – 127.

[92] Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 5 – 52; С. 33.

[93] Hacking I. The Emergence of Probability. A Philosophical Study of Early Ideas About Probability, Induction and Statistical Inference. London; New York: Cambridge University Press, 1975 (Series: Cambridge paperback library). P. 76.

[94] Не думаю, что «открываем … достоверный путь» – это лучший (в данном контексте) перевод «certam viam … aperiamus». Точнее, на мой взгляд, было бы перевести как «открываем … верный (надежный, правильный) путь». – И. Д.

[95] Бэкон Ф. Новый Органон. Предисловие // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 7 – 11. С. 8 – 9; («Nostra autem ratio, ut opere ardua, ita dictu facilis est. Ea enim est, ut certitudinis gradus constituamus, sensum per reductionem quandam tueamur, sed mentis opus quod sensum subsequitur plerunque rejiciamus; novam autem et certam viam, ab ipsis sensuum perceptionibus, menti aperiamus et muniamus» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Praefacio // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 233 – 238; P. 234)).

[96] Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68 – 80; С. 72; (Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1; Pp. 212 – 228; P. 216).

[97] О понятии «моральная достоверность» см.: Косарева Л. М. Социокультурный генезис науки нового времени. С. 128 – 138 et passim.

[98] Hunter M. Robert Boyle and the early Royal Society: a reciprocal exchange in the making of Baconian science // The British Journal for the History of Science, 2007. Vol. 40. Issue 1. Pp. 1 – 23; P. 4.

[99] Boyle R. General Heads for a Natural History of a Countrey, Great or Small, Imparted Likewise by Mr. Boyle // Philosophical Transactions (1665 – 1678), 1665 – 1666. Vol. 1. Pp. 186 – 189.

[100] Термин И. А. Боганцева (Боганцев И. А. Институциональное наследие Фрэнсиса Бэкона. С. 133).

[101] Хантер назвал эти ранние труды Бойля «ruminative essays» (Hunter M. Robert Boyle and the early Royal Society. P. 5).

[102] Boyle R. New Experiments and Observations Touching Cold, or, An Experimental History of Cold Begun To Which Are Added an Examen of Antiperistasis and an Examen of Mr. Hobbes's Doctrine About Cold (Первое издание: London: Printed for John Crook, at the Sign of the Ship in St. Pauls Church-yard, 1665) // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 2. Pp. 462 – 734; Pp. 508, 514 – 516, 520, 524 et passim.

[103] Бойль, разумеется, не употреблял термина «гипотеза», ибо это в его глазах было бы нарушением эксперименталистского идеала, он всячески подчеркивал, что все утверждения об изучаемом объекте или явлении очевидным образом вытекают из наблюдаемых фактов.

[104] Ibid. P. 470.

[105] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 87 – 88; афоризм 10); («Atque indicia de interpretatione naturae complectuntur partes in genere duas; primam, de educendis aut excitandis axiomatibus ab experientia; secundam, de deducendis aut derivandis experimentis novis ab axiomatibus. Prior autem trifariam dividitur: in tres nempe ministrationes; ministrationem ad sensum, ministrationem ad memoriam, et ministrationem ad mentem sive rationem. Primo enim paranda est historia naturalis et experimentalis, sufficiens et bona; quod fundamentum rei est: neque enim fingendum, aut excogitandum, sed inveniendum, quid natura faciat aut ferat. Historia vero naturalis et experimentalis tam varia est et sparsa, ut intellectum confundat et disgreget, nisi sistatur et compareat ordine idoneo. Itaque formandae sunt tabulae et coordinationes instantiarum, tali modo et instructione ut in eas agere possit intellectus» (Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works / Edited by James Spedding, Robert Leslie Ellis and Douglas Denon Heath. In 15 vols. Vols. 1 – 7: Philosophical works. Vols. 8 – 10: Translations of the philosophical works. Vols. 11 – 15: Literary and professional works. Boston: Houghton, Mifflin and Co., n.d. (далее: Bacon F. The Works).Vol. 1. Pp. 339 – 539; P. 353 – 354)). Я не касаюсь здесь вопроса о тех работах (главным образом, схоластов), которые послужили источниками указанного в основном тексте метода организации информации для самого Бэкона.

[106] Boyle R. Memoirs for the Natural History of Humane Blood, Especially the Spirit of that Liquor // Boyle R. The Works. In 14 vols. Vol 10. Pp. 3 – 97; P. 9.

[107] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 74 (афоризм 125); («Nam et illos in meditationum suarum principiis vim et copiam magnam exemplorum et particularium paravisse, atque in commentarios per locos et titulos digessisse, atque inde philosophias suas et artes confecisse, et postea, re comperta, pronuntiasse, et exempla ad fidem et docendi lumen sparsim addidisse» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 241 – 338; Pp. 331 – 332)).

[108] Bacon F. Historia ventorum // Bacon F. The Works. T. 3. Pp. 215 – 298 («Topica Particularia» – pp. 217 – 224). Трактат был опубликован как первая часть «Historia naturalis et experimentalis ad condendam philosophiam» (1622): Bacon F. Historia Naturalis et Experimentalis ad Condendam Philosophiam, sive, Phaenomena Universi: Quae est Instaurationis Magnae, Pars Tertia // Bacon F. The Works. T. 3. Pp. 199 – 311. (Первое издание: Londini: In officina Io. Haviland, impensis Matthaei Lownes & Guilielmi Barret, 1622).

[109] Bacon F. Historia vitae et mortis // Bacon F. The Works. T. 3. Pp. 327 – 502 (Topica Particularia – pp. 335 – 338). (Первое издание: Bacon F. Historia vitae & mortis, sive, titulus secondus in Historiâ naturali & experimentali ad condendam philosophiam: quae est Instaurationis magnae pars tertia. Londini: In officina Io. Haviland impensis Matthaei Lownes, 1623).

[110] «In titulis singulis, post Aditum quondam aut Praefationem, statim Topica Particularia, sive Articulos inquisitionis, proponimus, tum ad lumen inquisitionis praesentis tum ad provocationem futurae» (Bacon F. Historia Naturalis et Experimentalis. Pp. 211 – 212).

[111] Бэкон Ф. Приготовление к естественной и экспериментальной истории, или план естественной и экспериментальной истории, способной служить надлежащим основанием и базой истинной философии // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 215 – 229; С. 219; («Veram, prout nunc negotiis distringimur, non ulterius suppetit otium quam ut Catalogum tantum Historiarum Particularium secundum capita subjungamus. Enimvero cum primum huic rei vacare possimus, consilium est in singulis veluti interrogando docere, qualia sint circa unamquamque historiarum illarum potissimum inquirenda et conscribenda, tanquam ea qua? Ad finem nostrum faciunt, instar Topicorum quorundam particularium; vel potius ut (sumpto exemplo a causis civilibus) in hac Vindicatione Magna sive Processu, a favore et providentia divina concesso et institute (per quern genus humanum jus suum in naturam recuperare contendit), naturam ipsam et artes super articulos examinemus» (Bacon F. Parasceve, ad historiam naturalem et experimentalem. Descriptio historiae naturalis et experimentalis qualis sufficiat et sit in ordine ad basin et fundamenta philosophiae verae // Bacon F. The Works. Vol. 2. Pp. 41 – 59; P. 59)).

[112] В трактате «Descriptio globi intellectualis» Бэкон использует термин «Topica inductiva», отождествляя его с имеющим юридические коннотации термином «Articulos ad interrogandum»: «proponentes tanquam Topica quaedam inductiva, sive Articulos ad interrogandum de coelestibus» (Bacon F. Descriptio globi intellectualis // Bacon F. The Works. Vol. 7; Pp. 285 – 343; P. 298).

[113] Подр. см.: Hunter M. Robert Boyle and the early Royal Society: a reciprocal exchange in the making of Baconian science // The British Journal for the History of Science, 2007. Vol. 40. Issue 1. Pp. 1 – 23; Pp. 7 – 11.

[114] То, что в своем отношении к абстрактному системотворчеству Бойль следует мнению Бэкона, видно из следующего фрагмента. Критикуя средневековые подходы к изучению природы, Бойль в трактате «The Excellency of Theology» отмечал, что их слабость заключалась прежде всего «в самом методе философствования». Если в эпоху Античности «Демокрит, Платон, Пифагор и другие, т. е. те, кто были наиболее искренними и остроумными распространителями физики среди греков, сами упражнялись, главным образом, либо в постановке отдельных экспериментов и собирании наблюдений, как, например, поступал Демокрит, занимаясь многократными препарированиями животных, либо в применении математики к объяснению отдельных явлений природы, подобно тому, как Демокрит, Платон и другие, судя по свидетельствам, выводили свойства огня и прочих элементов из формы и движений частиц, составляющих эти элементы, не говоря уже о том, чему учил Герон в своей «Пневматике». И хотя такой путь философствования был в большом спросе и до Аристотеля, важные шаги в этом направлении были сделаны именно в его сочинениях, особенно в его книгах о животных и в “Механических вопросах”…. Однако последователи Аристотеля, – схоласты, – в течение многих веков пренебрегали тем способом философствования, которым пользовались древние авторы, и обратились (в великом предубеждении к науке) к совершенно противоположной манере рассуждений. Они не только отбросили математику (в которой по большей частью были невежественными), но вместо того, чтобы предложить вразумительные и ясные (пусть даже не вполне точные) объяснения отдельных предметов, объяснения, основанные на внимательном рассмотрении изучаемых предметов, предпочитали довольствоваться обсуждениями в горячих дискуссиях вопросов, кои, вообще говоря, были необязательными или, по крайней мере, не были важными, – вопросов о предметах физики, о Materia Prima, о субстанциальных формах, лишенности, месте, рождении, уничтожении и о прочих общих вещах, коими они мучали себя и своих читателей, оставаясь совершенно чуждыми отдельным произведениям Природы». В итоге, «все это сделало [схоластическую] философию столь несовершенной и бесполезной не только для человечества в целом, но и для наиболее развитых и философски настроенных умов, что наш великий Верулам с большим умением и усердием (и не без известного негодования) предпринял попытку восстановления наиболее скромного и полезного способа [философствования], практиковавшегося древними – способа исследования отдельных тел, не торопясь создавать системы (Inquiring into particular Bodies, without hastening to make Systems)» (Boyle R. The Excellency of Theology Compar'd with Natural Philosophy (as Both Are Objects of Men's Study) (1674) // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 4. Pp. 1 – 78; Pp. 58 – 59).

[115] Boyle R. A Proëmial Essay, wherein, with some Considerations touching Experimental Essays in general Is interwoven such an Introduction to all those writ∣ten by the Author, as is necessary to be perus'd for the better understanding of them in Certain Physiological Essays and other tracts written at distant times, and on several occasions by the honourable Robert Boyle; wherein some of the tracts are enlarged by experiments and the work is increased by the addition of a discourse about the absolute rest in bodies (published 1661, composed 1657) // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 1. Pp. 299 – 318; P. 303.

[116] Laudan L. The Clock Metaphor and Hypotheses: The Impact of Descartes on English Methodological Thought, 1650 – 1670 // Laudan L. Science and Hypothesis: Historical Essays on Scientific Methodology. Dordrecht: D. Reidel Publ. Co., 1981 (University of Western Ontario series in philosophy of science; Vol. 19). Pp. 27 – 58; первая публикация: Laudan L. The Clock Metaphor and Probabilism: the Impact of Descartes on English Methodological Thought, 1650 – 65 // Annals of Science, 1966. Vol. 22. Pp. 73 – 104.

[117] Ibid. P. 55, n. 61.

[118] Rogers G. A. J. Descartes and the method of English science // Annals of Science, 1972. Vol. 29. Issue 3. Pp. 237 – 255; Sargent R.-M. Robert Boyle’s baconian inheritance: a response to Laudan’s cartesian thesis // Stud. Hist. Phil. Sci., 1986. Vol. 17, No. 4. Pp. 469 – 486.

[119] Hesse M. Francis Bacon // A Critical History of Western philosophy / Edited by D. J. O'Connor. New York: Free Press of Glencoe, 1964. Pp. 141 – 152; Horton M. In Defence of Francis Bacon: A Criticism of the Critics of the Inductive Method // Studies in History and Philosophy of Science Part A, 1973. Vol. 4, Issue 3. Pp. 241 – 278; Anstey P. R. Philosophy of Experiment in Early Modern England: The Case of Bacon, Boyle and Hooke // Early Sci. & Med., 2014. Vol. 19, № 2. Pp. 103 – 132.

[120] Boyle R. The Excellency of Theology, Compared‘with Natural Philosophy. (As both are objects of men's study). Discoursed of in a letter to a friend. to which are annexed Some Occasional Thoughts about the Excellency and Grounds of the Mechanical Hypothesis // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 4. Pp. 1 – 78. P. 59.

[121] Boyle R. Some Specimens of An Attempt to make Chymical Experiments useful to illustrate the notions of the Corpuscular Philosophy. The Preface, giving an account of the two following treatises, and proposing the desirableness of a good intelligence betwixt the Corpuscularian Philosophers and the Chymists (1661) // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 1. Pp. 354 – 359; P. 355.

[122] Boyle R. About The Excellency and Grounds of the Mechanical Hypothesis Some Considerations, Occasionally proposed to a Friend (1674) // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 4. Pp. 67 – 78; P. 68.

[123] О понимании Бойлем термина «good hypothesis» см.: Бойль Р. Фрагмент из трактата по философии науки // Становление химии как науки. Всеобщая история химии / Отв. ред. Ю. И. Соловьев. М.: Наука, 1983. С. 419 – 420.

[124] Подр. см.: Дмитриев И. С. Корпускулярная теория Бойля и ее значение для химии // Всеобщая история химии. Становление химии как науки / Под ред. Ю. И. Соловьева. М.: Наука, 1983. С. 38 – 45.

[125] Kargon R. H. Atomism in England from Hariot to Newton. Oxford: Clarendon Press, 1966. P. 43 et passim. См. также: Rees G. Atomism and «Subtlety» in Francis Bacon’s Philosophy // Annals of Science, 1980. Vol. 37. Pp. 549 – 571; Manzo S. Francis Bacon and Atomism: A Reappraisal // Late Medieval and Early Modern Corpuscular Matter Theories / Ed. Lüthy C., Murdoch J. E., Newman W. R. Leiden: 2001. Pp. 209 – 243.

[126] Clericuzio A. Elements, Principles and Corpuscles. A Study of Atomism and Chemistry in the Seventeenth Century. Dordrecht-Boston-London: Kluwer Academic Publishers, 2000. (Series: Archives internationales d'histoire des idées =International archives of the history of ideas; 171). P. 78.

[127] «In corpore Atomi elementa omnium corporum, & in motu et virtute Atomi initia omnium motuum & virtutum insunt» (Bacon F. De principiis atque originibus secundum fabulas Cupidinis & Coeli. Sive Parmenidis et Telesii & praecipue Democriti philosophia tractata in fabula de Cupidine // Bacon F. The Works. Vol. 5. Pp. 289 – 346; P. 294 (русск. перевод А. Н. Гутермана под ред. Г. Г. Майорова: Бэкон Ф. О началах и истоках в соответствии с мифами о Купидоне и о небе, или о философии Парменида и Телезио и особенно Демокрита в связи с мифом о Купидоне // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 301 – 348; С. 306).

[128] Kargon R. Atomism in England. P. 47.

[129] См. сноску 49.

[130] The Royal Society. Robert Boyle Papers. Vol. 28. P. 293.

[131] Выражение из письма Р. Бойля своему бывшему наставнику Исааку Маркомбу: «The other humane studies I apply myself to, are natural philosophy, the mechanics and husbandry, according to the principles of our new philosophical college, that values no knowledge, but as it has a tendency to use» (Birth Th. The Life of the Honourable Robert Boyle (Boyle R. to Marcombes, Oct. 22, 1646, from London) // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 1. Pp. vi – ccxviii; P. xxxiv).

[132] В оригинале: «…of the two things … Pythagoras pronounced most god-like in man, (The knowledge of truth, and the doing of good), physiology as well qualifies us for the latter, as it inriches us with the former» (Boyle R. Of the Usefulness of Natural Philosophy. Part II. Sect. I. Of its Usefulness to Physick // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 2. Pp. 64 – 246; P. 66).

[133] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 35; («…Ex omnimoda experientia, primum inventio causarum et axiomatum verorum elicienda est; et lucifera experimenta, non fructifera quaerenda» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 276)).

[134] Там же. С. 55 («Principium … sumendum a Deo, … qui author boni et pater luminum est» (ibid. P. 304)).

[135] Boyle R. Some Considerations Touching the Usefulness of Experimental Natural Philosophy. Proposed in a familiar Discourse to a Friend, By way of Invitation to the Study of it. Essay V. Wherein the Discourse, interrupted by the late Digression, is resumed and concluded // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 2. Pp. 49 – 63; P. 60.

[136] Ibid. P. 61.

[137] Royal Society of London. R. Boyle Papers, 1, fol. 36 r.

[138] Boyle R. The Origin of Forms and Qualities, according to the Corpuscular Philosophy // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 3. Pp. 1 – 137; P. 55.

[139] Boyle. R. A Free Inquiry into the Vulgarly Received Notion of Nature // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 5. Pp. 158 – 254; P. 163.

[140] Boyle R. The Origin of Forms and Qualities, according to the Corpuscular Philosophy // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 3. P. 34.

[141] Sargent R.-M. The Diffident Naturalist: Robert Boyle and the Philosophy of Experiment. Chicago: The University Chicago Press, 1995. P. 102.

[142] Ibid. P. 102 – 103. Сходной позиции придерживался Г. В. Лейбниц, в частности, в «De ipsa natura» (1698) (Лейбниц Г. В. О самой природе, или природной силе и деятельности творений (Для подтверждения и пояснения начал динамики) // Лейбниц Г. В. Соч.: в 4-х т. М.: Мысль, 1982 – 1989. Т. 1. С. 291 – 306; особенно с. 292 – 300).

[143] Shanahan T. Teleological Reasoning in Boyle’s Disquisition about Final Causes // Robert Boyle Reconsidered / Ed. M. Hunter. Cambridge: Cambridge University press, 1994. Pp. 177 – 192; P. 191.

[144] Boyle R. A Disquisition About the Final Causes of Natural Things: Wherein it is inquired, Whether, and (if at all) with what Cautions, a Naturalist should admit them // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 5. Pp. 392 – 444; P. 396.

[145] Ibid. P. 395.

[146] Ibid.

[147] Ibid.

[148] Ibid. P. 396.

[149] Ibid. P. 404.

[150] Ibid. P. 397.

[151] Ibid. P. 398.

[152] Ibid. P. 399.

[153] Ibid. P. 420.

[154] Ibid. P. 443. Близких, хотя и не тождественных взглядов придерживался младший современник Бойля И. Ньютон. По мнению последнего, Природа целиком и полностью зависит от божественной воли. Бог создал Природу, но создал ее так, чтобы ею можно было управлять с помощью законов Природы, характер которых полностью отвечает целям Творца. Время от времени Всевышний вмешивается в естественный ход вещей, нарушая тем самым данные им ранее законы, которым подчиняются природные явления. Материя движется согласно сформулированным в ньютоновых «Principia» математическим законам не вследствие «излияния» божественного начала в мир, как это представляли неоплатоники, не в силу некой имманентной материи необходимости (как бы ее ни толковать, по Гоббсу, по Декарту или по Лейбницу) и не по причине, раз и навсегда установленной Богом, после чего Создатель смог устраниться от какой-либо опеки над материальной Вселенной. Подобная метафизика совершенно неприемлема для Ньютона, ибо она устраняет тотальную подчиненность творения Творцу, его воле и потому должна рассматриваться как метафизический эквивалент теологической идолатрии. Материя существует и действует согласно природным законам по одной единственной причине: так хочет Бог, воля и ничем не ограниченная мощь которого служит основанием существования и материи, и самих законов Природы. Бог-Пантократор волевым актом создал «систему мира», которую мы изучаем эмпирически и математически. Но вполне возможно, что когда-нибудь Творец захочет изменить мир, создать, как сказано в Апокалипсисе, «новое небо и новую землю» (21,1). Наш мир случился в игре божественного «хочу», и пока Бог этот мир сохраняет, воля Создателя проявляется в рутинных, каждодневных действиях вторичных причин, в регулярности, повторяемости, принципиальной предсказуемости природных явлений, в силу чего мы можем говорить о законах Природы и возможности (пусть ограниченной) описывать мир на языке математики. Сам факт сохранения и поддержания установленного в момент творения порядка уже свидетельствует об абсолютной божественной власти над миром.

[155] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 80; («At ex his, Causa Finalis tantum abest ut prosit, ut etiam scientias corrumpat, nisi in hominis actionibus» (Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 341 – 539; P. 342)).

[156] Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Соч.: в 2-х т. Т. 1. С. 229. Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 81 – 524. С. 229; («Tractatio enim Causarum Finalium in Physicis inquisitionem Causarum Physicarum expulit et dejecit; effecitque ut homines in istiusmodi speciosis et umbratilibus causis acquiescerent» (Bacon F. De dignitate et augmentis scientiarum (Libri 1 – 6) // Bacon F. The Works. Vol. 2. Pp. 97 – 498; P. 294)).

[157] Там же. С. 231; («Neque vero ista res in dubium vocat Providentiam Divinam, aut ei quicquam derogat» (Ibid. P. 296)).

[158] Там же. («Aristoteli, postquam naturam Finalibus Causis impregnasset» (Ibid.)).

[159] Там же. («Adeo ut tantum absit ut Causae Physicae homines a Deo et Providentia abducant, ut contra potius philosophi illi qui in iisdem eruendis occupati fuerunt, nullum exitum rei reperiant nisi postremo ad Deum et Providentiam confugiant» (Ibid. P. 297)).

[160] Бэкон Ф. О началах и истоках в соответствии с мифами о Купидоне и о небе, или о философии Парменида и Телезио и особенно Демокрита в связи с мифом о Купидоне // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 301 – 348; С. 336 – 337; Bacon F. De principiis atque originibus, secundum fabulas Cupidinis et Coeli: sive Parmenidis et Telesii et praecipue Democriti philosophia, tractata in fabula de Cupidine // Bacon F. The Works. Vol. 5. Pp. 289 – 346; P. 337 – 339.

[161] Цит. по: Боголюбов А. Н. Роберт Гук (1635 – 1703). М.: Наука, 1984. С. 173 – 174.

[162] Birch Th. The History of the Royal Society of London for Improving of Natural Knowledge, from its first rise: in which the most considerable of those papers communicated to the Society, which have hitherto not been published, are inserted in their proper order as a supplement to the Philosophical transactions. London: Printed for A. Millar, 1756 – 1757. Vol. 1. Pp. 198, 202 – 204.

[163] Hooke R. General Scheme, or Idea Of the Present State of Natural Philosophy, And How its Defects may be Remedied by a methodical proceeding in the making experiments and collecting observations whereby to compile a natural History, as the Solid Basis for the Superstructure of True Philosophy // Hooke R. The Posthumous Works of Robert Hooke, M. D. S. R. S. Geom. Prof. Gresh. &c. containing his Cutlerian lectures, and other discourses, read at the meetings of the illustrious Royal Society. In which I. The present Deficiency of Natural Philosophy is discoursed of, with the Methods of rendering it more certain and beneficial. II. The Nature, Motion and Effects of Light are treated of, particularly that of the Sun and Comets. III. An Hypothetical Explication of Memory; how the Organs made use of by the Mind in its Operation may be Mechanically understood. IV. An Hypothesis and Explication of the cause of Gravity, or Gravitation, Magnetism, &c. V. Discourses of Earthquakes, their Causes and Effects, and Histories of several; to which are annext, Physical Explications of several of the Fables in Ovid’s Metamorphoses, very different from other Mythologick Interpreters. VI. Lectures for improving Navigation and Astronomy, with the Descriptions of several new and useful Instruments and Contrivances; the whole full of curious Disquisitions and Experiments. Illustrated with sculptures. To these discourses is prefixt the author’s life, giving an Account of his Studies and Employments, with an Enumeration of the many Experiments, Instruments, Contrivances and Inventions, by him made and produc’d as Curator of Experiments to the Royal Society. Publish’d by Richard Waller, R. S. Secr. London: Printed by Sam. Smith and Benj. Walford (printers to the Royal Society) at the Princes Arms in St. Paul’s Church-Yard, 1705. Pp. 1 – 70.

[164] Hooke R. General Scheme. P. 33.

[165] Ibid. P. 6.

[166] Ibid. P. 61.

[167] Ibid.

[168] Подр. см.: Боголюбов А. Н. Роберт Гук (1635 – 1703). М.: Наука, 1984. С. 150 – 152. Там же (с. 35 – 36; 105 – 111; 145 – 150 et passim) см. о роли картезианской философии и натурфилософии в формировании методологических позиций Гука.

[169] Т. е. в 1650-е годы.

[170] Early Science in Oxford. In 15 vols. / Ed. by R. T. Gunther. Oxford: Oxford University Press [разные изд-ва в разные годы], 1920 – 1968. Vol. 8: The Cutler lectures of Robert Hooke (1931). Pp. 146 – 147.

[171] Lectures and Collections made by Robert Hooke, secretary of the Royal Society: Cometa. Containing observations of the comet in April, 1677. Fragments of several lectures about those of 1664. and 1665. Sir Chr. Wren's hypothesis and geometrical problem about those comets, A discourse concerning the comet of 1677. Mr. Boyle's observation made on two new phosphori of Mr. Baldwin, and Mr. Craft. Mr. Gallet's letter to Mr. Cassini, together with his observation of [Mercury] sub [Sun]. Mr. Cassini' reflections upon those of Gassendus, and Hevelius, and upon this. Mr. Hally's letter and observation of the same made at St. Hellena. Mr. Cassini's observation of the diurnal motion of [Jupiter], and other changes happening in it. Microscopium. Containing Mr. Leeuwenhoeck's two letters concerning some late microscopical discoveries. The author's discourse and description of microscopes, improved for discerning the nature and texture of bodies. P. Cherubine's accusations answered. Mr. Young's letter containing several anatomical observations. London: Printed for J. Martyn, printer to the Royal Society, at the Bell in St. Paul's Church-yard, 1678.

[172] Trinity College, Cambridge, MSS № 0.11a.17, undated.

[173] См. также: Боголюбов А. Н. Роберт Гук (1635 – 1703). М.: Наука, 1984. С. 156 – 162.

[174] Бэкон Ф. Великое восстановление наук. Роспись сочинения // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 68 – 80; С. 72; («Atqui opus est ad scientias inductionis forma tali, quae experientiam solvat et separet, et per exclusions ac rejections debitas necessario concludat» (Bacon F. Instauratio Magna. Distributio operis // Bacon F. The Works. Vol. 1; Pp. 212 – 228; P. 216)).

[175] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 88 (афоризм 10); («Itaque formandae sunt Tabulae et Coordinationes Instantiarum tali modo et instructione ut in eas agere possit intellectus» (Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works.Vol. 1. Pp. 339 – 539; P. 354)). Таким образом, суть бэконианской индукции в общем виде сводится к следующему: «собирается достаточное количество разнообразных случаев некоторого “простого свойства” (например, плотности, теплоты, тяжести, цвета и т. п.), закон или “форма” которого ищется. Затем берется множество случаев, как можно более подобных предыдущим, но уже таких, в которых это свойство отсутствует. Затем – множество случаев, в которых наблюдается изменение интенсивности интересующего нас свойства. Сравнение всех этих множеств позволяет исключить факторы, не сопутствующие постоянно и обратимо исследуемому свойству, то есть не присутствующие там, где имеется данное свойство, или присутствующие там, где оно отсутствует, или же не усиливающиеся при его усилении (соответственно, не ослабевающие, где оно ослабевает). Таким отбрасыванием в конце концов получают определенный остаток, неизменно и обратимо сопутствующий интересующему нас свойству – его “форму”. Аналогия и исключение составляют главные приемы этого метода. По аналогии подбираются эмпирические данные для Таблиц Открытия. Она лежит как бы в фундаменте индуктивного обобщения, которое достигается посредством отбора, выбраковки ряда обстоятельств из обилия первоначальных возможностей» (Субботин А. Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 5 – 52; С. 34).

[176] Ball Ph. Curiosity: how science became interested in everything. Chicago & London: The University of Chicago Press, 2012. P. 174.

[177] Шекспир У. Буря (I, 2).

[178] Надежды Бэкона, что Яков I поддержит его идеи и планы относительно развития науки, не оправдались. И тогда, трезво оценив ситуацию, сэр Фрэнсис предложил весьма радикальную модель институализации новой науки, согласно которой этот процесс должен быть нацелен на создание жесткой иерархической замкнутой структуры, ядро которой образуют хорошо образованные «эпистемократы», наделенные широкими правами и властными полномочиями, настолько широкими, что роль монархической власти оказывается заметно ослабленной, а что касается методов достижения результата (т. е. высокой эффективности научной деятельности такого общества-ордена-института), то они могли быть самыми разнообразными. При этом от настойчиво пропагандировавшейся в «Instauratio» идеи научного исследования, предполагавшего свободный обмен информацией и демократическую организацию научного сообщества, в «New Atlantis» не осталось почти ничего. Еще в восьмой книге «De Augmentis Scientiarum» Бэкон пророчески заметил, что если у него и останется время написать что-либо о политике, то это его произведение, «вероятно, окажется либо недоноском, либо мертворожденным ребенком (erit fortasse proles aut abortive aut posthuma)» (Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Книга восьмая // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 418 – 512; С. 472; Bacon F. De Augmentis Scientiarum. Liber Octavo // Bacon F. The Works. Vol. 3. Pp. 52 – 173; P. 120).

[179] При всем различии исторических ситуаций они все же имеют некую структурную общность: в обоих случаях речь идет о науке в клерикализованном государстве, которое не осознает ее важности и в котором знание вопринимается как источник идеологической опасности.

[180] Sargent R.‐M. Virtues and the Scientific Revolution // Scientific Values and Civic Virtues / Edited by Noretta Koertge. Oxford: University Press, 2005. Pp. 71 – 80; P. 74.

[181] Bacon F. Sylva Sylvarum // Bacon F. The Works. Vol. 4. Pp. 159 – 483; Vol. 5. Pp. 7 – 169.

[182] «For though that famous Distinction, introduc’d by the Lord Verulam, whereby Experiments are sorted into Luciferous and Fructiferous, may be (if rightly understood) of commendable Use; yet it would much mislead those that should so understand it, as if Fructiferous Experiments did so meerly advantage our interests, as not to promote our Knowledg» (Boyle R. The Usefulness of Experimental Natural Philosophy, II (sect. 2; Essay IV, That the Goods of Mankind may be much encreased by the Naturalists Insight into Trades: with an Appendix) (1671) // Boyle R. The Works. In 14 vols. / Ed. by M. Hunter and E. B. Davis. London: Pickering & Chatto, 1999 – 2000. Vol. 6. Publications of 1668 – 1671 (1999). Pp. 389 – 450; P. 433). Однако Бойль ошибочно полагал, будто Бэкон не считал, что «эксперименты, названные [им] светоносными, столь незначительно обогащают наше понимание [вещей], что во всех иных отношениях оказываются бесполезными» («the Experiments called Luciferous, did so barely enrich our Understandings, as to be no other waies useful» (Ibid.)). В действительности, Бэкон именно так и думал – experimenta lucifera «сами по себе не приносят пользы, но содействуют открытию причин и аксиом» («Experimenta, quæ in se nullius sunt usûs, sed ad inventionem causarum & Axiomatum tantùm faciunt» (Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 59; Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 309)).

[183] Boyle R. Certain Physiological Essays, and other Tracts written at distant Times, and on several Occalions // Boyle R. The Works. In 6 vols. Pp. 298 – 442; P. 303.

[184] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 59; («Tum vero de scientiarum ulterior progressu spes bene fundabitur, quum in Historiam Naturalem recipientur et aggregabuntur complura experimenta, quae in se nullius sunt usus, sed ad inventionem causarum et axiomatum tantum faciunt; quae nos lucifera experimenta, ad differentiam fructiferorum, appellare consuevimus. Illa autem miram habent in se virtutem et conditionem; hanc videlicet, quod nunquam fallant aut frustrentur. Cum enim ad hoc adhibeantur, non ut opus aliquod efficiant sed ut causam naturalem in aliquo revelent, quaquaversum cadunt, intentioni aeque satisfaciunt; cum quaestionem terminent» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 309)).

[185] Laudan L. The clock metaphor and probabilism: The impact of Descartes on English methodological thought, 1650 – 65 // Annals of Science, 1966. Vol. 22. Issue 2. Pp. 73 – 104. P. 87 (n. 36).

[186] Boyle R. Of the Usefulness of Natural Philosophy. Part I. Of its Usefulness in reference to the Mind of Man // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 2. Pp. 5 – 63; esp. pp. 46 – 47.

[187] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 55; («Principium … sumendum a Deo» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 304)).

[188] Boyle R. The Excellency of Theology: or the Pre-eminence of the Study of Divinity above that of Natural Philosophy // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 4. Pp. 6 – 66; P. 59.

[189] Boyle R. New Experiments and Observations Touching Cold, or, An Experimental History of Cold Begun To Which Are Added an Examen of Antiperistasis and an Examen of Mr. Hobbes's Doctrine About Cold // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 2. Pp. 462 – 714; P. 471.

[190] Boyle R. The Excellency of Theology: or the Pre-eminence of the Study of Divinity above that of Natural Philosophy // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 4. Pp. 6 – 66; P. 59.

[191] Boyle R. A Proëmial Essay, wherein, with some Considerations touching Experimental Essays in general Is interwoven such an Introduction to all those writ∣ten by the Author, as is necessary to be perus'd for the better understanding of them in Certain Physiological Essays and other tracts written at distant times, and on several occasions by the honourable Robert Boyle; wherein some of the tracts are enlarged by experiments and the work is increased by the addition of a discourse about the absolute rest in bodies (published 1661, composed 1657) // Boyle R. The Works. In 6 vols. Vol. 1. Pp. 299 – 318; Pp. 302 – 303.

[192] Бэкон Ф. Новый Органон. Книга вторая афоризмов об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 80 – 214; С. 113; («Attamen … citius emergit veritas ex errore quam ex confusione» (Bacon F. Novum Organum. Liber Secundus Aphorismorum de Interpretatione Naturae sive de Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 341 – 539; P. 390)).

[193] Бэкон Ф. Новый Органон. Афоризмы об истолковании природы, или О царстве человека // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. С. 12 – 79; С. 60; («Neque enim negamus, postquam omnia omnium atrium experimenta collecta et digesta fuerint atque ad unius hominis notitiam et judicium pervenerint, quin ex ipsa traductione experimentorum unius artis in alias multa nova inveniri possint ad humanam vitam et statum utilia, per istam Experientiam quam vocamus Literatam; sed tamen minora de ea speranda sunt; majora vero a nova luce Axiomatum ex particularibus illis certa via et regula eductorum, quae rursus nova particularia indicent et designent. …Ascendendo primo ad Axiomata, descendendo ad Opera» (Bacon F. Pars Secunda Operis, dicitur Novum Organum, sive Indicia Vera de Interpretatione Naturae. Aphorismi de Interpretatione Naturae et Regno Hominis // Bacon F. The Works. Vol. 1. Pp. 231 – 338; P. 311)).

[194] Боганцев И. А. Социально-политическое измерение экспериментальной философии // Новое литературное обозрение, 2011, № 107 (1). С. 56 – 70; С. 60.

[195] Штат и функции этого заведения в эпоху Реставрации были значительно расширены, поскольку строительство империи требовало, среди прочего, технически совершенной артиллерии, хорошо вооруженного флота, мощных фортификационных укреплений и развитой картографической службы. В 1667 году Ordnance Office было поручено инженерное обеспечение работ по созданию новых и модернизации существовавших фортификационных сооружений королевства, в 1670 году ему был передан старый Арсенал (Armory). С 1682 года Ordnance Office должен был готовить артиллеристов для всех гарнизонов страны. При этом, естественно, за этой структурой сохранялись ее прежние функции – совершенствование пушек и пороха, работы по баллистике и т. п. Штат Ordnance Office за время правления Карла II (1660 – 1685) увеличился со 175 до 400 человек, а годовые расходы на его содержание возросли с 12 000 до 50 000 фунтов (в 1670-х гг. они достигали ?70 000). Во главе Ordnance Office стоял один из военных советников короны, а все старшие офицеры назначались специальным королевским указом, скрепленным большой государственной печатью и находились под патронатом герцога Йоркского. Значительную, если не большую, часть персонала этого учреждения составляли инженеры, причем на инженерные, а также на многие другие должности (gunners, firemasters, surveyors и даже storekeepers), согласно инструкции, утвержденной королем в 1683 году, назначались исключительно лица, которые были «искусны во всех разделах математики ..., а также сведущие в архитектуре, гражданской и военной» (цит. по: Tomlinson H.C. Guns and Government: the Ordnance Office under the later Stuarts. London: Royal Historical Society, 1979 (Royal Historical Society studies in history series, № 15). P. 57).

[196] Нарский И. С. Примечания к «Новому Органону» // Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. C. 521 – 533; С. 527 – 529 (примеч. 80).

Просмотров: 1659

наверх

  @©тЁ­ё@Mail.ru
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ СПбГУ © 2020