Философский факультет
СПбГУСанкт-Петербургский государственный университет
  • Русский
  • St. Petersburg State University - Faculty of Philo
Образовательные программы Философского факультета СПбГУ Философия Конфликтология Прикладная этика Религиоведение Музейное дело и охрана памятников Культурный и музейный туризм Культура Германии Культура Италии Еврейская культура Арабо-мусульманская культура Индийская культура Китайская культура
Адрес:
г. Санкт-Петербург, 199034,
Менделеевская линия д. 5
Приёмная директора института:
тел.: 
(812)
328-44-08
факс: (812) 328-94-21
Учебный отдел по направлению философия:
тел/факс: 
(812)
328-94-39
Приёмная комиссия:
тел.:
(812)
324-12-66

И. С. Дмитриев. Виноград в терновнике (Процесс над Фрэнсисом Бэконом)

А тот, кто верит в человечий род,
Пыль боронит и пашет воду тот.
Ф. Бэкон. Жизнь[1]
 

Вот уж правда: мы есть то, что мы можем. Этот человек [лорд Бэкон] пренебрег своим падением как понюшкой табаку.
Карл I Стюарт[2]

 

«НА ОТМЕЛИ В БЕЗБРЕЖНОМ МОРЕ ЛЕТ»[3]

Январь 1621 г. в Англии выдался на редкость холодным. Темзу на три недели сковало льдом, что парализовало торговлю и резко ухудшило санитарное состояние Лондона. Город тонул в нечистотах и отбросах, цены на продовольствие стремительно пошли вверх. 16 января должен был начать работу Парламент, который не собирался уже семь лет. Но его открытие пришлось отложить. Однако несмотря на все трудности и лишения, связанные с суровой зимой, сэр Фрэнсис Бэкон, лорд-канцлер Англии, устроил 22 января по случаю своего шестидесятилетия роскошные торжества в Йорк-хаусе. Бен Джонсон (B. Jonson; 1572 – 1637), известный поэт и драматург, откликнулся на это событие пространной одой «Lord Bacon’s Birthday», в которой не поскупился на восторженные эпитеты в адрес друга:

On Francis Bacon’s Sixtieth Birthday
Hail! Happy Genius of this Ancient Pile!
How comes it all things so about thee Smile?
The Fire? The Wine? The Men? And in the Midst
Thou stand’st as if xome Mystery thou didst
[4].

Спустя несколько дней, 27 января 1621 г., сэр Фрэнсис был удостоен титула виконта Сент-Элбанса[5], – «за … рвение и честность в управлении юстицией», как было сказано в пожалованной ему королевской грамоте, за «старание и рассудительность при выполнении своего долга в должности Канцлера» и за успехи в области увеличения королевских доходов «без извлечения личных выгод и без стремления к росту собственной популярности»[6]. Это было его восьмым повышением по службе, что, как пошутил Бэкон, «соответствует диапазону в музыке, и всегда является хорошим числом для завершения [чего-либо]»[7]. И действительно, через два месяца его карьера бесславно завершилась. Но пока ничто не предвещало драматической развязки. Церемония присвоения титула прошла в торжественной обстановке, в Theobalds, летней резиденции короля, в присутствии Якова, принца Чарльза, герцога Бэкингема и многочисленной знати. Далеко не каждый удостаивался такой чести, в подавляющем большинстве случаев дело ограничивалось просто вручением (или посылкой) грамоты (patent).

Лорд-канцлер мог быть доволен собой. Он достиг, по его собственному признанию, «вершины абсолютного блаженства». Разработанные им «Правила для Звездной палаты (The Rules for the Star Chamber)» могли, как он полагал, стать «одними из самых благородных и надежных опор юстиции королевства»[8]. Впрочем, его надеждам не суждено было исполниться. Звездная Палата, восхвалявшаяся Эдвардом Коком (E. Coke; 1552 – 1634), великим английским юристом, как «самый благородный суд в христианском мире (не считая нашего Парламента)» и один их тех, «кто поддерживает покой в Англии»[9] благополучно избежала реформирования. Если бы бэконовские Rules, направленные на ограничения юрисдикции Star Chamber, были приняты и утверждены, Карл I в одиннадцатилетний период беспарламентского правления не смог бы использовать эту Палату для подавления оппозиции[10].

12 октября 1620 г. вышел в свет Novum Organum, посвященный королю и составляющий, как было объявлено на фронтисписе, вторую часть Instauratio Magna («Великого восстановления наук»)[11]. «Сам я (признаюсь откровенно), – писал Бэкон, – считаю этот труд скорее порождением времени, чем ума»[12]. В посвящении он обращался к монарху с единственной просьбой: «чтобы, во многом уподобляясь Соломону – силою правосудия, мирным правлением, величием сердца, наконец, превосходным разнообразием составленных Вами книг, Вы прибавили к этому, по примеру того же царя, заботу о составлении и завершении истории естественной и опытной, истинной и строгой (отбросившей филологию), такой, которая была бы пригодна для основания философии, ...; чтобы наконец после стольких веков существования мира философия и науки более не были висящими в воздухе, а опирались бы на прочные основания разнородного и притом хорошо взвешенного опыта»[13]. Благоприятный в целом ответ Якова[14] вселил в Бэкона надежду, что король отзовется на его обращения и, подобно Соломону, станет содействовать «сбору и окончанию Натуральной и Экспериментальной Истории …, на которой может быть построена вся философия (which is basis totius negotii[15]. Впрочем, большинство современников Бэкона отнеслись к его сочинению весьма прохладно, а один из собеседников Д. Чемберлена (J. Chamberlain; 1553 – 1628), государственного деятеля и «собирателя новостей (news gatherer and letter writer)», которыми он делился в своих письмах, ставших ценным источником сведений о жизни Англии в 1597 – 1626 гг., высказался с афористической определенностью: «дурак такое писать не может, а умный не должен»[16].

СОЗЫВ ПАРЛАМЕНТА 1621 г.

Однако осенью 1620 г. Бэкону пришлось заниматься не только изданием «Нового Органона наук», но и делами политическими, в первую очередь – подготовкой Парламента, в необходимости созыва которого он убеждал короля последние пять лет. Бэкон упорно стоял на том, что именно Короне должна принадлежать политическая инициатива. И вот, наконец, лорд-канцлер получил необходимые инструкции Его Величества. Яков включил Бэкона в состав специального комитета для разработки вопросов, которые необходимо было рассмотреть на сессии. Бэкон незамедлительно приступил к написанию воззвания от имени короля, приглашая выборщиков привести в «хорошо обустроенный Дом (sufficient and well composed house[17] (т. е. в парламентские палаты) «самых честных, благородных и достойных людей, каких только можно найти»[18] в королевстве и «не обесценивать и не позорить (not to disvalue or disparage)» Парламент представителями, «зависящими от влиятельных персон», которые могут распоряжаться их голосами[19]. Это, по мысли Бэкона, было условием sine qua non для успешной работы. При этом лорд-канцлер еще в 1615 г., предлагая созвать Парламент, заверял короля, что всегда сможет распознать тайное или открытое вмешательство в работу палат со стороны какого-либо высокопоставленного лица, и потому Его Величеству не стоит беспокоиться. Он также убеждал монарха «погасить, или по крайней мере успокоить на время, расхождения в его собственном доме»[20], расхождения, которые могут оказать на новый Парламент такое же разрушительное воздействие, какое было оказано на предыдущий, Addled Parliament, созванный в 1614 г. и «протухший (addled)» уже через два месяца[21].

Всем было ясно – предстоит трудная сессия и быстро договориться не удастся. Но выхода не было. По словам Ф. Бэкона, надо «засадить Парламент за работу, ибо пустой желудок не накормишь болтовней (humour[22]. Прежде всего нужно было решить ряд очень важных и болезненных финансовых проблем.

В 1470-х гг. в Европе началась так называемая «революция цен (Price Revolution)», продолжавшаяся до середины XVII столетия. Около 1472 г. выросли цены на зерно во Флоренции и в городах южной Германии (Вюрцбурге, Мюнхене и Аугсбурге). Примерно к 1480 г. процесс затронул Францию и Англию, а затем, к 1490 г. – Испанию и Португалию, перекинувшись в 1500-х гг. на восточную Европу[23]. По современным понятиям инфляция была невелика – около 1% в год, но, во-первых, цены росли в два раза быстрее, чем в эпоху Средневековья, а во-вторых, процесс растянулся почти на 180 лет. Поначалу многие специалисты по истории экономики полагали, что главная причина Price Revolution – приток в Европу большого количества американского («индейского») серебра и золота[24]. Но затем, в 1970-х гг., маятник историко-экономических оценок качнулся в противоположную сторону и некоторые специалисты даже задались вопросом: а была ли вообще Price Revolution?[25] Однако большинство историков, признавая сам факт указанной «революции», весьма критически отнеслись к ее ранним монетаристским интерпретациям. В настоящее время значительная часть специалистов склоняется к тому, что главной причиной Price Revolution стал ускоренный демографический рост в Европе, начавшийся на исходе Средневековья, в середине XV в., после катастрофического спада предыдущего столетия. Характерным примером может служить Англия. В 1430 г. ее население насчитывало около 2 млн. человек, в 1470 г. – лишь немногим больше, но затем начался довольно быстрый рост рождаемости и к концу XVI столетия число жителей в стране превысило 4 млн. В свою очередь причиной роста населения стала благоприятная экономическая ситуация, сложившаяся в XV в., что вызвало рост реальных доходов населения и изменения в самом укладе жизни европейцев. Вместе с тем, это был не простой «мальтузианский» процесс, потому что задолго до того, как рост населения стал обгонять рост производства средств существования, проявилось действие других факторов[26]. При этом цены на продовольствие росли быстрее, чем цены на мануфактуру и средние заработки. А в тех регионах Европы, где лесов было мало или же они были уничтожены, как например в Англии, цены на дрова (а часто и на древесный уголь) росли иногда быстрее цен на продовольствие. В период елизаветинского царствования импорт угля увеличился на 400%.

Когда население и правящая верхушка стали осознавать, что рост цен – это отнюдь не временное явление и что жизнь становится другой, стали искать виновных. В Британии одни члены Парламента приписывали рост цен козням скупых и алчных торговцев, заботящихся только о своих прибылях и своей выгоде, другие обвиняли купцов, вывозящих за пределы страны слишком много зерна, продовольствия и древесины. Поэтому в 1555 г. Парламент запретил вывоз этих товаров, в случае, если цены на них внутри страны подымаются выше определенного уровня.

В 1590-х гг. Price Revolution перешла в новую стадию, точнее, стала частью того феномена, который иногда называют «общим кризисом XVII столетия»[27]. К этому времени европейская экономика оказалась в состоянии (если использовать современный термин) «стагфляции»[28]. Полюса бедности и богатства начали удаляться друг от друга все более.

Что касается Англии, то королевская казна в конце 1610-х гг. находилась в тяжелом состоянии. Выразительной иллюстрацией серьезности финансового положения короны может служить история похорон королевы Анны Датской, скончавшейся 2 марта 1619 г. в Хэмптон-корте в возрасте 44 лет. Венецианский посол писал, что королева «испустила свой последний вздох среди нескольких слуг в загородном дворце. У нее не было тех лекарств, которые могли бы продлить ее дни, даже если бы они и не излечили ее ... . Она потеряла здоровье и благоволение короля (который в это время был в Ньюмаркете и впоследствии не явился на похороны супруги. – И. Д.), ... а ее королевские украшения исчезли»[29]. Из-за нехватки денег на государственные похороны забальзамированное тело королевы более двух месяцев пролежало в Датском доме (бывшем Somerset House) на Стренде и только 13 мая 1619 г. его, наконец, предали земле. Ходили разговоры о переплавке золотых тарелок королевы в монеты, кроме того, предлагалось продать кое-что из ее украшений и других ценных вещей или заложить их за приличную цену[30].

Мысли о платежеспособности короны никогда не покидали Бэкона. Спустя три года после того, как королевским указом ему было поручено проверить состояние казны, он мог поздравить себя с продолжающимся относительным улучшением состояния финансов страны. Королевские «ресурсы и расходы сейчас сравнялись с обычными», – сообщал он Якову 21 мая 1619 г., когда казна была в состоянии выделять по 120 000 фунтов стерлингов в год «для экстраординарных случаев»[31]. Бэкон, однако, не успокаивался, упорно продолжая искать пути дальнейшего улучшения финансового положения страны. И тому были причины: летом 1620 г. Бэкон через Бэкингема сообщал Якову, что при росте доходов увеличиваются расходы («the consumption goeth on»)[32] и, что самое печальное (о чем сэр Фрэнсис деликатно умалчивал), контролировать растущие расходы короны было практически невозможно, их не могли компенсировать ни штрафы, налагавшиеся Звездной палатой, ни рост налогов, ни продажа королевских драгоценностей, ни торговля титулами. Король согласился с настойчивой просьбой лорда-канцлера назначить на пост казначея (остававшийся вакантным с лета 1618 г., после предания суду графа Саффолка, обвиненного в коррупции[33]), человека, который мог бы сконцентрировать свою энергию на требуемой задаче[34]. Как писал преисполненный радужными надеждами Бэкон Бэкингему в ноябре 1620 г., ряд проектов, «касающихся доходов Его Величества», которые пока «лежат мертвым грузом и похоронены глубже этого снега, смогут, наконец, обрести жизнь (spring up) и дать плоды»[35].

«ТАК ПОГИБАЮТ ЗАМЫСЛЫ С РАЗМАХОМ, ВНАЧАЛЕ ОБЕЩАВШИЕ УСПЕХ»[36]

Открытие парламентской сессии поначалу планировалось на 16 января 1621 г., но 28 декабря было объявлено о переносе начала работы палат на 23 января (что было связано с прибытием французского посольства), затем была объявлена новая дата – 30 января (на этот раз причиной отсрочки стала болезнь короля). Венецианский посол писал с удивлением: «такого прежде никогда не было»[37]. Однако он ошибался – при Елизавете I открытие Парламента 1581 г. откладывалось по меньшей мере 26 раз[38]. Но как бы то ни было, во вторник, 30 января 1621 г. третий Парламент короля Якова начал свою работу.

С раннего утра множество народа выстроилось на пути от Уайтхолла до Вестминстера. Чемберлен отметил в одном из писем, что никогда еще не видел скопления такого количества людей. Два ряда подмостков, сооруженных в Вестминстере для лучшего обзора королевской процессии, рухнули, причинив увечья многим зрителям. Те, кто был суеверен, могли воспринять это как плохое предзнаменование, особенно, после того, как король, измученный артритом, был внесен в Палату лордов на стуле. Сплетни распространялись быстро: говорили, что Яков уже инвалид, он «слаб в ногах и нет уверенности, что сможет пользоваться ими в будущем»[39]. Бэкон, правда, приложил все силы, чтобы предотвратить слухи и сплетни по поводу болезни Его Величества, но скрыть истинное положение дел было практически невозможно – король уже не мог выходить на прогулки.

Мало кто сомневался, что сессия будет трудной. Бэкон провел вторую половину 1620 г., изучая способы ослабления напряженности, которая наверняка возникнет, когда парламентарии соберутся вместе. Было ясно – вопрос о монополиях окажется одним из самых острых. Кроме того, возвышение молодого фаворита короля, чьи друзья, сторонники и семья «держались за низ его рубашки», вызывало раздражение в обществе.

Несколько слов следует сказать о монополиях. Корона выдавала – чаще всего за деньги, но иногда дарила (отдельным лицам или кампаниям) так называемые letters patent (грамоты), дававшие получателю монопольное право на производство и продажу определенных товаров и оказание определенных услуг. Первый такой патент сроком на 20 лет был выдан Генрихом VI в 1449 г. одному фламандцу на производство цветного стекла для Итон-колледжа. Кроме королевских монополий, связанных с горнорудным, металлургическим и иными производствами, например, с изготовлением орудий, пороха и т. п., существовали десятки монополий, создание которых не имело ничего общего с «государственной пользой», но объяснялось исключительно фискальными соображениями двора и финансовыми интересами придворных. Со временем особо выгодные «монополии» стали получать лица, близкие к монарху (как, например, Бэкингем и его родственники), при этом монополии охватывали наиболее важные товары (скажем, соль) и услуги (например, монополия на содержание постоялых дворов). Впервые монопольные патенты оказались в центре внимания Палаты общин в последние годы правления Елизаветы. Борьба против монополий в парламентах Елизаветы достигла такого накала, что в 1601 г. корона вынуждена была пойти на аннулирование многих патентов. О мерах по ограничению числа монополий объявлял в 1603 г. и Яков. Однако на деле их выдача продолжалась. К примеру, Р. Сесил (R. Cecil, 1st Earl of Salisbury; 15631612) при Якове получал не менее 7000 фунтов стерлингов в год от шелковой монополии. Сельские же джентльмены, которые составляли парламентское большинство, полагали, что они смогли бы не хуже того же Бэкингема или Сесила распорядится этими грантами и им не нравилось, что прибыль оседает в руках узкого круга придворных. Кроме того, награждение монополиями было королевской прерогативой и чиновникам позволялось в защиту интересов и прав монополиста конфисковывать товары, арестовывать нарушителей, налагать на них наказания от имени короля. Монополии часто порождали злоупотребления, от широко распространенного вымогательства до шантажа держателей патентов.

Типичными примерами монополий, вызывавших широкое недовольство, могут послужить патенты на питейные заведения. С целью ограничения их количества (т. к. они становились прибежищем грабителей и бандитов) соответствующий патент был выдан любимцу Елизаветы сэру У. Рэйли (W. Raleigh; 1552 – 1618). Разумеется, пьянство не уменьшилось, но сэр Уолтер получал приличный доход от таверн. При Якове Рэйли эту монополию потерял[40]. Таверны стали контролироваться местными властями. В результате пьянство приняло такие масштабы, что король в 1618 г. решил взять все таверны и прочие питейные заведения под собственный контроль и двум владельцам соответствующих патентов было приказано следить за тем, чтобы в злачных местах не скрывались преступники. На деле же, держатели монополий изымали немалые деньги у владельцев таверн и пивных, которые те платили за невмешательство в их бизнес. В результате лечение оказалось хуже болезни[41].

Как писал английский историк Кристофер Хилл, «нам трудно представить жизнь человека, живущего в доме, который построен из кирпича, являющегося предметом монополии, окна которого (если таковые имеются) застеклены монопольным стеклом, который отапливается монопольным углем, горящим в камине из монопольного железа ... . Он спит на монопольной перине, причесывает волосы монопольными щетками и монопольными гребнями. Он умывается монопольным мылом ... одевается в монопольные кружева, монопольное белье, монопольную кожу ..., его одежда украшается монопольными ремнями, монопольными пуговицами и булавками ..., он ест монопольное масло, монопольную красную селедку, монопольного лосося ..., его пища приправляется монопольной солью, монопольным перцем, монопольным уксусом. Из монопольных бокалов он пьет монопольное вино ..., из монопольных оловянных кружек он пьет монопольное пиво, сделанное из монопольного хмеля, хранящегося в монопольных бочках и продаваемого в монопольных пивных. Он курит монопольный табак в монопольных трубках ..., он пишет монопольными перьями на монопольной писчей бумаге, он читает сквозь монопольные очки при свете монопольной лампы монопольно отпечатанные книги, включая монопольные библии и монопольные латинские грамматики ..., монополия взимает с него штраф за божбу ... . Когда он составляет свое завещание, он обращается к монополисту (нотариусу). Разносчики товаров покупают лицензию у монополиста. Существовала даже монополия на продажу мышеловок»[42]. В 1621 г. в стране, как предполагалось, существовало около 700 видов монополий. По словам одного члена парламента, разве что хлеба не было в этом списке. Монополии затрудняли предпринимательскую и торговую деятельность, протекавшую под бесконечным досмотром, под угрозой штрафов за различного рода «нарушения», не говоря уже об удорожании производимых в стране и импортируемых из-за рубежа товаров. Задуманная как дополнительный источник внепарламентского пополнения казны, монопольная система в гораздо большей степени обогащала владельцев патентов, их откупщиков и агентов, чем казну.

Елизавета в свое время согласилась с Николасом Бэконом (отцом сэра Фрэнсиса), что выдача монополий противоречит законодательству, но вместе с тем они оказались частью английской экономической системы, принося короне определенный доход и отказ от них мог иметь самые серьезные последствия. Кроме того, монополии позволяли полнее контролировать экономику и налоговые поступления, а также компенсировали, хотя бы отчасти, неэффективность работы госаппарата, особенно низкооплачиваемых чиновников на местах.

Поэтому Елизавета, а позднее Яков, вели гибкую политику, аннулируя одни гранты и выдавая другие. В парламенте 1601 г. Ф. Бэкон предложил считать монопольными лишь те патенты, которые выданы одному лицу, и не считать таковыми патенты, принадлежащие группе лиц, т. е. компаниям и корпорациям[43]. Собственно, этими критериями и руководствовались правительства Елизаветы и Якова, проводя «ревизию» выданных ранее патентов[44]. Кроме того, Яков чтобы избежать юридических осложнений объявил, что выдача монопольных патентов – это юрисдикция короля. Но когда ставился вопрос о пожаловании очередной монополии, он назначал кого-либо из членов Тайного совета и коронных юристов в качестве консультантов и арбитров (referees), чтобы те определили законность выдачи соответствующего патента и его пользу для государства. В случае протестов король всегда мог умыть руки, сославшись на ошибку (или недобросовестность) своих экспертов, что он и делал. В число этих referees часто входил и Бэкон, который, однако, полагал, что монополии следует регулировать законодательно, без какого-либо вмешательства королевских прерогатив. Свои обязанности referee сэр Фрэнсис выполнял с редкой добросовестностью и тщательностью[45]. Дать ложный совет с целью «протаскивания» какого-либо незаконного или не приносящего пользы патента для Бэкона было равносильно государственной измене.

В трудных случаях, когда ему приходилось испытывать давление со стороны высокопоставленных особ, сэр Фрэнсис заявлял, что он повинуется, только если король повторит свое распоряжение. Иного способа застопорить незаконную или не приносящую пользу государству монополию у него просто не было[46]. Замечу также, что патент на постоялые дворы (Patent for Inns and Hosteries), вызвавший, как и патенты на питейные заведения, большое количество протестов, король выдал сам, до назначения Бэкона лордом-хранителем, тогда как смертельно больной лорд-канцлер Эллисмер[47] категорически отказывался скрепить королевскую грамоту государственной печатью[48]. (Кстати, даже Кок в 1611 г. подтвердил, что монополия на постоялые дворы «абсолютна законна»[49]). Да, Бэкон входил в состав комиссии, рассматривавшей этот патент и в итоге он его одобрил (во всяком случае под соответствующим заключением стоит его подпись), но он не принимал – в силу чрезвычайной занятости другими делами – участия в рассмотрении этого патента «на пригодность» («for convenience»), видимо, положившись на честность других referees, которые выступали от имени судей. 21 ноября 1616 г. сэр Фрэнсис писал Бэкингему: «я не получал никаких известий от мистера Момпессона (которому был выдан этот патент. – И. Д.), за исключением сказанного мне кем-то, что он был возведен в рыцарское достоинство[50], чему я рад, поскольку теперь он сможет лучше бороться с «Быком и Медведем», с «Головой Сарацина» и прочими ужасными созданиями (речь идет о постоялых дворах с сомнительной репутацией. – И. Д.)»[51]. В 1617 г. Момпессон стал одним из трех комиссионеров постоялых дворов и весьма успешно использовал этот патент для собственного обогащения, продавая в свою очередь лицензии на отдельные постоялые дворы выгодным покупателям, которые часто укрывали преступников вместо того, чтобы бороться с ними. Когда же в конце 1620 г. эти факты вскрылись, Бэкон был первым, кто заявил о необходимости аннулировать патент.

В 1616 г., видя, что монопольные патенты активно раздаются родственникам нового королевского фаворита, Бэкон прямо заявил Вилльерсу: «Монополии – язва всех ремесел (Monopolies are the canker of all trades[52], потому что они ограничивают свободу предпринимательства. И в составленном Бэконом летом или осенью 1620 г. списке привилегий, от которых, по мнению лорда-канцлера, королю следовало бы отказаться, на первом месте стояло одно-единственное слово – «монополии»[53].

Вместе с тем существовало два рода патентов, которые не вызывали серьезных нареканий, а некоторые из них даже не рассматривались как монополии. Это, во-первых, патенты, которыми награждали изобретателей, основателей или импортеров новых технологий и производств, поскольку в этом случае отдельный человек или группа лиц «собственными стараниями или усилиями создавали нечто полезное для всей нации»[54], а во-вторых, – патенты особой государственной важности (скажем, на селитру и артиллерийское вооружение), а также различные монополии (скажем, на вина или уэльские рудники), которые приносили большие доходы короне. Подобные патенты Бэкон неизменно защищал и единственное, чему он сопротивлялся – это раздаче подобных патентов придворным в качестве награды[55].

В Парламенте 1621 г. борьбу с монополиями возглавил Э. Кок, который позднее, в 1624 г., составил антимонопольный Акт. В третьей части своих Institutes Кок определил монополию как королевское пожалование («grant, commission or otherwise») «единоличного (sole)» права «покупки, продажи, производства (making), разработки (working) или использования чего-либо», в результате чего ограничивалась или ущемлялась какая-либо свобода («freedom or liberty») законной деятельности («lawful trade») отдельного лица или группы лиц, которую это лицо (или лица) имело ранее[56]. Однако тот же Кок в бытность свою генеральным атторнеем[57], активно защищал монополии, утверждая, что патент следует рассматривать как «монополию», только если в результате его реализации увеличится цена продукта, или упадет его качество, или бывший производитель потеряет работу. В 1621 г., Кок, выступая в Парламенте в качестве главного противника монополий, объявил, что монополия – это само «единоличное право продажи и покупки чего-либо», независимо от каких-либо иных условий и обстоятельств[58]. Если с ранним, восходящим к 1603 г., определением монополии Коком Бэкон в целом соглашался, то дефиницию 1621 г. он принять решительно отказывался.

Был и другой круг проблем, которые волновали правительство. Осенью 1620 г. пришли новости об увеличении угрозы со стороны испанской армии принцу Фридриху V, Пфальцскому курфюрсту и королю Богемии[59]. Яков мог помочь своему зятю только при наличии в казне больших денег.

В первый раз комитет, занимавшийся подготовкой парламентской сессии, собрался 6 октября 1620 г., чтобы изучить жалобы, которые будут поданы для рассмотрения в Парламенте и решить, как лучше организовать его работу: как составить воззвание, кому надлежит участвовать в заседаниях, кого как рассадить и т. д.

В воззвании, составленном Бэконом, особый акцент делался на мире – «неизменной цели и неусыпной заботе короля», – который поддерживался даже после вступления Фридриха на богемский трон. Однако, писал лорд-канцлер, вторжение в Пфальц (Палатинат) испанской армии, а также ответственность Англии за состояние дел в этой части Европы и необходимость поддерживать равновесие сил в христианском мире вынуждают короля изменить прежнюю мирную политику, чтобы «возвратить и передать ... Палатинат нашему сыну и нашим наследникам». Поскольку очень вероятно, что войны избежать не удастся, вопрос требует серьезного и многократного обсуждения в Парламенте. Попутно отмечалось, что в течение почти десяти лет король не просил у Парламента денег, «вещь неслыханная в последние времена»[60].

В заключение Бэкон добавил, что за долгое время, прошедшее после предыдущего Парламента многие вещи «стали пригодными для реформирования либо новыми законами, либо умеренными проектами наших возлюбленных подданных, сообщенных нам с надлежащим почтением (Бэкон, напоминаю, писал от имени короля. – И. Д.)». Нижняя палата, подчеркивалось в воззвании, «на этот раз, как и всегда, должна быть составлена из храбрейших, благороднейших и достойнейших людей, которых только можно найти, искушенных парламентариев, мудрых и рассудительных государственных мужей, у которых есть опыт в общественных делах, видных представителей Лондона и бургов, преданных англиканской вере, без отклонения с одной стороны в невежество (blindness) и идолопоклонство, а с другой – в раскол или в предрасположенность к мятежу»[61].

Король работу комитета одобрил, но его рекомендациям не последовал[62]. Он категорически противился любым обсуждениям «государственных дел и причин созыва Парламента, поскольку народ не способен [в этих делах разобраться], а Его Величеству не подобает раскрывать ... эти причины». Яков заявил, что подготовит собственное воззвание, в котором коснется только одной темы – «хорошего устройства выборов представителей бургов»[63]. Мудрое решение – когда у главы государства выборы в Парламент «хорошо устроены», все прочие проблемы решаются автоматически.

Бэкон был явно разочарован. И не потому только, что королевское решение задевало его самолюбие и сводило на нет его усилия успокоить страну, а потому, что он понимал опасность выбранного Яковом курса. Поэтому сэр Фрэнсис, соблюдая необходимую осторожность, пишет Бэкингему, что он, лорд-канцлер Англии, конечно, одобряет суждение и предусмотрительность Его Величества, «кои выше моих», но вместе с тем считает необходимым высказать кое-какие соображения. «Не то, чтобы я думал о привлечении черни (vulgar) к государственным делам, – писал Бэкон, – но сегодня это уже не чернь, а все сплошь государственные мужи». Впрочем, королю виднее и, «как замечательно полагает Его Величество, время для этого (т. е. для баловства Парламента излишними объяснениями со стороны короля. – И. Д.) еще не подходящее»[64].

6 ноября 1620 г. королевское воззвание было опубликовано. Яков не внял советам Бэкона и лорда Пемброка смягчить тон послания и сравнительно мягкое бэконовское предупреждение в адрес «малоуважаемых и ничтожных юристов», превратилось под пером короля в диатрибу против «любопытных и спорящих юристов, которые могут набивать себе цену, возбуждая ненужные вопросы»[65]. Эти и подобные формулировки, разумеется, не способствовали укреплению взаимопонимания между Парламентом и королем.

К началу ноября 1620 г. тревога по поводу позиции и настроя предстоящего Парламента стала вполне ощутимой[66]. Д. Чемберлен признавался: «со своей стороны я не вижу ничего хорошего; поскольку обложения и патенты становятся настолько тяжелыми, что по необходимости о них заговорят, с другой стороны прерогативы становится настолько болезненной темой (прямо-таки noli me tangere), что ее уже нельзя не коснуться»[67].

Между тем Бэкон продолжал свои экономические расследования. 24 октября 1620 г. он обратился к сыну лорда Эллисмера, графу Бриджуотеру, с просьбой поискать в бумагах его отца некоторые документы, касавшиеся монополий. В частности, лорда-канцлера интересовали случаи сокрытия собственности и доходов, материалы по монопольным патентам на импортно-экспортные операции и т. п. При этом Бэкон попросил Бриджуотера никому об этом не рассказывать[68].

29 ноября 1620 г. комитет, с целью предотвращения конфронтации между королем и Парламентом, послал Бэкингему свои соображения относительно ожидавшихся жалоб. Члены комитета предлагали, отменить актом Парламента некоторые выданные ранее патенты. Бэкон, глава комитета, понимал – проблема монопольных патентов является столь острой, что буря в Парламенте неминуема. «Мы, – писали члены комитета, – находим три вида патентов ..., которые in genere наиболее подходят для исключения жалоб: патенты на старые долги, патенты на утаивания[69], патенты на монополии»[70]. Комитет рекомендовал Тайному совету аннулировать ряд патентов на монополии.

Иными словами, комитет предлагал правительству «взять "антимонопольную" инициативу в свои руки и незамедлительно ликвидировать патенты, наиболее ненавистные широким слоям купечества и промышленников. Кроме того, он предлагал предоставить возможность "некоторым влиятельным и осмотрительным джентльменам" внести в Парламент предложения, направленные против ряда патентов, с тем, чтобы король мог дать свое согласие на их ликвидацию»[71].

Таким образом, самые одиозные патенты предлагалось аннулировать королю, причем до начала парламентской сессии, тогда как менее значимые должен был ликвидировать Парламент. Тем самым, и король мог «сохранить свое величие», и Парламент мог выпустить пар, да и Тайный совет получил бы возможность проявить попечение об интересах подданных Его Величества. В итоге, удалось бы в известной мере согласовать «the nature of the subject and business»[72].

В личном послании Бэкингему (от 29 ноября 1620 г.) Бэкон мог быть более откровенным. Он прямо указал на две монополии, вызывавшие в обществе (в бизнес-сообществе, как бы мы сегодня сказали) особое раздражение. Речь шла о патентах на постоялые дворы и на эль-хаусы, выданных соответственно сэру Джайлсу Момпессону (G. Mompesson или Montpessons) и брату Бэкингема – Кристоферу Вилльерсу, «особым друзьям» фаворита. И хотя Бэкон заверил Бэкингема, что к обоим относится «как к своим собственным друзьям», тем не менее советовал «ликвидировать зависть к этим патентам», которые, как он полагал, не приносят особой выгоды. Лучше «приобрести благодарность за их прекращение, чем вызывать протесты, владея ими», поскольку нелестные для власти разговоры об этих патентах и их владельцах ходят как среди черни, так и среди джентльменов, и даже судей[73]. А чтобы как-то подсластить пилюлю, Бэкон перевел разговор на другую, более приятную тему, высказав одобрение назначением лордом-казначеем[74] сэра Генри Монтагю с сохранением за ним должности главного судьи суда Королевской скамьи, которую он занимал с 1616 г. (Чтобы получить главную должность в Казначействе Монтагю заплатил Бэкингему довольно приличную сумму – 20 000 фунтов, по поводу чего Бэкон с усмешкой заметил сэру Генри: «Будьте осторожны, милорд, в Ньюмаркете древесина дороже, чем в любом другом месте Англии»[75]).

Как справедливо заметил В. М. Карев, Бэкон, обращаясь к Бэкингему, уповал «не столько на ... государственный ум [фаворита], сколько на житейский здравый смысл»[76]. Однако Бэкингем проигнорировал предложение лорда-канцлера.

По требованию Якова Тайный совет 14 декабря 1620 г. обсудил предложения комитета и отклонил их. Аннулировать наиболее одиозные патенты накануне парламентской сессии – значило, по мнению многих членов Совета, вызвать обвинения в своего рода взятке Парламенту («humouring of the Parliament»). К тому же в Совете понимали: у парламентариев не может быть полной уверенности, что патенты не будут возвращены их бывшим владельцам после завершения сессии?[77]

Бэкон уступил Совету, но тем не менее продолжал убеждать Бэкингема отказаться от патентов. «Это послужит вашей чести», – писал он фавориту[78]. Кроме того, лорд-канцлер высказал несколько тревожных замечаний по поводу выборов в Парламент: «прогнозы не столь хороши, как я надеялся, что вызвано недавними событиями за границей и общей вольной болтовней (general licentious speaking) относительно государственных дел»[79]. Эта «вольная болтовня» стала такой проблемой, что в середине декабря 1620 г. лондонский епископ вынужден был созвать все столичное духовенство «и приказать им от имени короля не касаться в своих проповедях ни испанского брака, ни других государственных дел»[80]. По приказу Якова Бэкон составил специальное обращение с предупреждением о недопустимости обсуждать кому бы то ни было королевские действия и решения, которое было опубликовано 24 декабря 1620 г. Бэкингем сообщил Бэкону, что «Его Величеству оно настолько понравилось и по содержанию, и по форме, что он не счел нужным менять в нем ни единого слова»[81].

Однако, уже отдав распоряжение о подготовке к созыву Парламента, Яков не оставлял надежды решить свои финансовые проблемы помимо него. Правительство объявило о сборе беневоленса для помощи Фридриху Пфальцскому. Наследник престола пожертвовал 10 тыс. фунтов стерлингов. Бэкон (как и другие влиятельные сановники) внес 1000 фунтов. Однако в стране решение о беневоленсе было воспринято с тревогой. В нем видели попытку пренебречь Парламентом даже в таком традиционном вопросе, как сбор субсидий. Затея с беневоленсом себя не оправдала. Несмотря на широкую пропагандистскую кампанию, за пределами столицы удалось собрать только 6 тыс. фунтов[82].

Бэкон, еще в 1615 г., т. е. сразу после роспуска Addled Parliament 1614 г., предлагал королю вынести на обсуждение следующего Парламента широкий круг вопросов: меры по защите и укреплению военной мощи Англии, особенно ее флота, по укреплению и развитию торговли (особенно экспорта), по предотвращению депопуляции отдельных территорий и подъему сельского хозяйства, «по лучшей колонизации Ирландии» и, что представлялось ему наиболее важным – проект правовой реформы[83]. Но король не оценил широту его замыслов.

ПАРЛАМЕНТ 1621 г. НАЧАЛО РАБОТЫ

30 января 1621 г. третий Парламент Якова I начал свою работу. Появившись перед лордами и коммонерами на церемонии открытия сессии, король обратился к ним с краткой речью. Он начал с того, что напомнил присутствовавшим о своих предыдущих попытках объяснить парламентариям, «особенно джентльменам из Палаты общин», свои намерения и мысли («a true mirror of my mind and free thoughts of my heart», как изысканно выразился Его Величество), однако, его усилия не встретили понимания («like spittle against the wind», как сказал Его Величество уже без особого изыска)[84]. Затем он не преминул пожурить собравшихся: «Воистину могу сказать словами Спасителя – я часто играл вам на свирели, а вы не танцевали, я часто пел вам плачевные песни, а вы не сокрушались»[85]. Покончив, наконец, с фигурами красноречия, Яков перешел к главному: к деньгам, точнее – к финансовым потребностям короны на погашение долгов и на военную помощь Фридриху Пфальцскому. Король напомнил, что «парламент – это организм, состоящий из головы и тела, причем головой служит монарх, который созывает Парламент, тогда как тело – это три сословия, созванные вместе главой»[86]. Вместе с тем Его Величество выразил готовность пойти на некоторые уступки парламентариям, особенно в деле экономии финансов. «Что касается моей щедрости, – заявил король, – то я могу сказать, как уже говорил ранее, что не собираюсь устраивать каждый день Рождество»[87].

Яков довольно подробно остановился на ситуации в Богемии, подчеркнув, что надеется на безотлагательное выделение денег Парламентом («qui cito dat bis dat», напомнил король латинское изречение[88]), ибо дело идет не только «о наследстве для моих внуков», но в первую очередь о сохранении «нашей религии», т. е. англиканской веры[89]. Что касается нехватки серебра и торгового кризиса, то здесь король был немногословен, сославшись на дурное управление финансами в прошлом и предложил Парламенту подумать, куда девается серебряная монета и как исправить положение[90]. Кроме того, король сказал несколько слов в оправдание монополий (они необходимы при отсутствии парламентских субсидий), но заявил, что если некоторые из них будут признаны вредными, они будут отменены.

Таким образом, Яков не принял совета Бэкона, который полагал, что королю следовало бы до начала работы Парламента аннулировать монопольные патенты, вызывающие наибольшее недовольство. Предложение же коммонерам внимательно изучить вопрос о монополиях означало, по мнению Бэкона, что весь пыл нижней палаты (а заодно и ее время) потратится на выяснение того, законны или незаконны, вредны или полезны патенты на постоялые дворы, таверны, золотые и серебряные нити, продажу трески, изготовление мышеловок и т. п., тогда как куда более важные вопросы – о законодательной и административной реформах, о ситуации в Ирландии и др. – отойдут на второй план. Кроме того, Бэкон не мог не обратить внимание и на другие слабые стороны королевской речи, например, когда Яков утверждал, что его подданные живут «в мире и достатке» и что «ни один человек при моем правлении не может пожаловаться на бедность», если, конечно, он усердно трудится и «не живет расточительно»[91]. И дело не в обычном самодовольном лицемерии власти, а в том, что подобные высказывания раздражали коммонеров, тем более, что король так ничего толком не сказал о том, как его правительство собирается выходить из экономического кризиса.

Когда Яков закончил свою вступительную речь, слово, согласно регламенту, взял лорд-канцлер. «Все вы слышали, – начал Бэкон, – что говорил король [...] и я предлагаю вам вспомнить сказанное Соломоном, великим королем Израиля: “Слова мудрости как гвозди и болты вбитые и укрепленные хозяевами ассамблей”[92]. Король – хозяин такой ассамблеи и хотя его слова по причине их сладости не колят, но в силу их значимости и мудрости, они, я знаю, глубоко проникают и в вашу память, и в ваши души ...»[93]. И далее лорд-канцлер напомнил парламентариям о важности для будущего страны решений, которые им предстоит принять и призвал проявить щедрость в выделении денег на неотложные нужды короны. Бэкон напомнил также, что теперь коммонерам необходимо избрать спикера, который должен быть представлен королю в субботу 3 февраля. Нижняя палата не заставила себя ждать и во второй половине дня 30 января выбрала спикером сержанта (serjeant-at-law) сэра Томаса Ричардсона (Th. Richardson; 1569 – 1635)[94]. Свою реальную работу Палата общин начала 5 февраля 1621 г.[95]

Призывы короля и лорда-канцлера к народным представителям сосредоточиться на наиболее важных жалобах и обращениях, поступавших из разных мест страны, а не выдвигать собственные ходатайства, встревожили коммонеров, которые усмотрели в этих пожеланиях стремление власти ограничить тематику парламентских дебатов, с целью избежать обсуждения наиболее острых проблем[96]. Поэтому в первые две недели работы Парламента его члены потратили много времени и сил на дискуссии по двум вопросам: о свободе слова (разумеется, речь шла о свободе слова в Парламенте) и происках папистов. На следующий день, 6 февраля, Палата общин расширила тематику прений. На рассмотрение коммонеров были вынесены еще два вопроса: о кризисе торговли и о злоупотреблении монопольными патентами. Л. Кранфилд настоял также на проведении парламентского расследования работы судов. Ну и, разумеется, надо было принять решение относительно выделения денег короне, в связи с событиями на Континенте. Таким образом, круг проблем, которые собирались рассмотреть коммонеры вполне определился.

Что касается свободы парламентского слова, то позицию нижней палаты ясно выразил сэр Эрвин Сандис (E. Sandys; 1561 – 1629): «мы не хотим лишаться фундаментальных парламентских привилегий и в то же время не желаем нанести обиду королю»[97]. 15 февраля коммонеры получили ответ Якова, который выразил свое изумление тем, что Палата общин опасается за свои привилегии и заявил, что не намерен каким-либо образом стеснять «free libertie of speech»[98]. Послание короля успокоило нижнюю палату, вопрос был снят.

По поводу происков Рима и нонконформистов, коммонеры приняли обращение к королю, в котором предлагалось изгнать из Лондона всех, кто не принял англиканскую веру (в первую очередь речь шла о католиках), запретить им носить оружие, посещать мессу в посольствах католических стран и т. д., а католических священников и иезуитов предлагалось отправить в тюрьму[99]. Лорды поддержали коммонеров и 17 февраля 1621 г. текст соответствующей петиции был доставлен в Уайтхолл.

Король с трудом сдержал гнев. Петиция Парламента легла к нему на стол как раз в то время, когда Испания обратилась к папе римскому за разрешением на брак инфанты с английским принцем, а лорд Дигби собирался отправиться в Брюссель на открытие нового раунда переговоров по поводу Пфальца. В этой ситуации, когда появилась надежда на ослабление религиозно-политического противостояния между Англией и испанскими Габсбургами, жесткая петиция Парламента, направленная в первую очередь против католиков, казалась Якову совершенно неуместной. Поэтому, поблагодарив парламентариев за религиозное рвение, Яков заявил, что представленная ими петиция может создать ложное впечатление, будто король проявляет слабость в борьбе с религиозным инакомыслием. Это не так. Он не нуждается в том, чтобы его подталкивали в принятии подобных решений («I needed noe spurr», – заявил Его Величество[100]) и он сам будет решать, что и когда насаждать, а что и когда вырывать с корнем. Яков напомнил парламентариям, что ныне Пфальц находится «в руках врага нашей религии. <…>. Но если мы предпримем какие-либо новые и жесткие меры против папистов, то это может вызвать аналогичные ответные действия против нашей веры там [в Пфальце]»[101]. Коммонеры выслушали послание Якова в полном молчании.

В середине февраля 1621 г. нижняя палата была озабочена еще одним деликатным вопросом. Дело в том, что английские артиллерийские орудия, производившиеся в Сассексе, высоко ценились на Континенте. Торговля ими была настолько выгодной, что Елизавета продавала английскую артиллерию Испании даже во время англо-испанской войны[102]. Лицензия на экспорт пушек выдавалась королем и при Якове она досталась испанскому послу графу Гондомару. На заседании Палаты общин один из коммонеров сообщил, что на пристани в Тауэре лежат артиллерийские орудия, готовые к отправке в Испанию, а одна партия артиллерии, как добавил другой депутат, уже была вывезена туда же. Сэр Джордж Колверт (G. Calvert; ок. 1580 – 1632), госсекретарь в 1619 – 1625 гг., человек настроенный происпански[103], пытался убедить Палату, что король должен выполнить данное ранее обещание и, кроме того, эти пушки направляются не в Испанию, а в Португалию, где их будут использовать в борьбе с пиратами. Колверту не поверили. Многих возмутило, что король просит у Парламента деньги на войну и одновременно снабжает оружием противника. Несколько коммонеров-членов Тайного совета были срочно отправлены в Уайтхолл, чтобы просить короля задержать отплытие судна с пушками в Испанию. Яков ответил, что пушки уже были обещаны испанскому королю и коммонеры должны позволить ему (Якову) «быть королем своего слова. Ибо если он не будет держать свое слово, данное другим, то какие у вас (т. е. у членов Парламента. – И. Д.) будут основания полагать, что он будет держать его по отношению к вам»[104]. Кроме того, Яков заявил, что продажа пушек не нанесет Англии «материального ущерба (material prejudice)» и это оружие не будет использовано против протестантов. (Странное заявление! Когда орудия окажутся в Испании, решать, против кого их применять, придется уже не Якову). Однако, добавил король, больше таких продаж не будет и Палате Общин надлежит подготовить по этому вопросу соответствующий билль[105].

Иностранные дипломаты склонялись в своих оценках отношений между королем и Парламентом к тому, что дело идет к разрыву. Парламент вот-вот будет распущен. Однако они ошибались. Коммонеры не были склонны к конфронтации с Яковом и готовы были послушно принять даже его явно абсурдные утверждения.

15 февраля 1621 г. Палата общин приступила к обсуждению вопроса о субсидиях. Кок, который председательствовал в Большом комитете (или, как его обычно называли, «Committee of the whole», т. е. Комитет полного состава[106]), не торопился выставлять этот вопрос на обсуждение, дожидаясь благоприятного момента. Такой момент настал именно 15 февраля, когда на утреннем заседании было зачитано письмо короля о парламентских привилегиях и свободе слова. Коммонеры пребывали в хорошем расположении духа и можно было надеяться, что решение будет принято без особых трудностей. Однако нижняя палата, даже пребывая в хорошем настроении, не склонна была проявлять «чрезмерную смелость по отношению к кошелькам своих соотечественников», да и финансовые возможности страны были ограничены. Саквилл предложил использовать тактику quid pro quo, а именно: увязать вопрос о субсидиях с вопросом о монополиях, но коммонеры его не поддержали. В итоге, после долгих дебатов были достигнуты соглашения по двум субсидиям на общую сумму в 160000 фунтов с формулировкой: «не для защиты Пфальца и не для удовлетворения потребностей короля, но как свободный дар и подношение в знак любви и почтения его подданных»[107]. Этих денег было совершенно недостаточно для ведения войны (военный совет, созванный Яковом в январе 1621 г., оценил содержание 25 000 пехотинцев и 5 000 всадников на Континенте в 900 000 фунтов в год; по более умеренной оценке требовалось 300 000 фунтов)[108]. Судья (Master of Rolls) сэр Юлий Цезарь (Julius Caesar; 1557/58 – 1636), бывший в 1606 – 1614 гг. Канцлером Казначейства, обратил внимание на малость выделенной суммы, но ни Кранфилда, ни Кока это не волновало.

16 февраля Кок доложил Палате общин результаты голосования в Большом комитете, а также зачитал послание Якова. Король просил передать, что он «принимает чистосердечность их (коммонеров) дара более, чем сам дар»[109]. Вместе с тем нижняя палата одобрила предложение Кока, сводившееся к тому, что щедрость, проявленная парламентариями, дает им право выделять «два дня на каждой неделе (понедельник и пятницу. – И. Д.) для рассмотрения жалоб»[110]. Это открывало путь парламентским дебатам по поводу монополий, в первую очередь монополий на постоялые дворы, питейные заведения и на золотые и серебряные нити.

Вообще, характерная черта Парламента 1621 г. состояла в том, что одних парламентариев волновали те (в принципе возможные) события, которым, однако, так и не суждено было случиться (а именно – участие Англии в начавшейся на Континенте войне, впоследствии названной Тридцатилетней; падение Бэкингема, или, по крайней мере, серьезное выступление против него), тогда как других – то, что мало зависело от ситуации в Англии (речь идет прежде всего о «decay of trade» или, если использовать более позднюю терминологию – о «великой депрессии», когда, по выражению Д. Чемберлена, «в избытке есть все, кроме денег»[111], феномен, суть которого в XVII в. казалась непостижимой[112]). Король, открывая Парламент, просил коммонеров и лордов «найти причины этой нехватки денег»[113]. Парламентарии называли разные факторы – от происков католиков, которые посылали деньги своим детям, учившимся за рубежом, до ... курильщиков, на потребу которых закупался табак в заморских краях. А один коммонер из провинции даже пожаловался, что некоторые женщины, вроде его супруги, приезжают в Лондон и покупают там слишком много одежды и драгоценностей, отсюда все экономические беды государства[114].

Прежде чем переходить к дебатам в нижней палате по поводу монополий следует сказать несколько слов о позициях Кока и Кранфилда, наиболее последовательных сторонников реформ. Уже первые выступления Кока поразили коммонеров. Он процитировал слова из статута Эдуарда III[115]: «Парламент должен собираться каждый год, чтобы народ мог подавать свои жалобы». При этом Кок полагал, что, рассматривая поступившие жалобы и прошения, Парламент должен сосредоточиться на двух проблемах: злоупотреблении монопольными патентами и преследовании нонконформистов. Обсуждать все остальное, включая субсидии короне и парламентские привилегии, по мнению Кока, значит либо заниматься мелочами, либо попусту тратить время. Кока, в отличие от Бэкона, мало волновали вопросы войны на Континенте и долги короля. «Положение Его Величества, – заявил сэр Эдвард, – слава Богу, никогда не было ни плачевным, ни безнадежным (was neither causa deplorata, nor yet causa desperata[116]. Гораздо важнее, по мнению Кока, заняться монополиями и здесь нельзя упускать момента – «my motion is strike while the iron is hot (я предлагаю ковать железо пока оно горячо)»[117].

Прежде чем касаться программы Кранфилда стоит сказать несколько слов о ее авторе. Кранфилд из подмастерьев выбился в преуспевающего лондонского торговца, которого Генри Говард, граф Нортгемптон (H. Howard, 1st Earl of Northampton; 15401614), представил Якову и который в 1605 г. был взят на королевскую службу. В 1613 г. Кранфилд стал рыцарем и назначен генеральным таможенным инспектором (surveyor-general of customs), а спустя три года сэр Лайонел занял должность судебного распорядителя в палате прошений (Master of the Court of Requests; 1616), затем судебного распорядителя в суде по опеке и ливреям (Master of the Court of Wards and Liveries; 1619), а также главного инспектора по делам флота (Chief Commissioner of the Navy; 1619). Кранфилд был избран в Парламент и при Якове участвовал в его работе в 1614 и в 1621 г. Будучи также хранителем Большого королевского гардероба (Master of the Great Ward-Robe, 1618), он отвечал за многие хозяйственные вопросы[118].

Как и Кок, он был трудолюбивым и верным слугой королю и государству, неизменно убежденным в своей правоте, готовым в любую минуту радикально изменить свое мнение в соответствии с обстоятельствами и объяснявший все государственные недуги и злоупотребления злокозненными действиями небольшой группы преступников.

Ни историки, ни современники, даже те, кто высоко оценивали административные способности Кранфилда, мало говорили о нем как о человеке, точнее, они не говорили о нем ничего хорошего. «В то время, как другие люди, даже наделенные многими недостатками, имели друзей, которые могли сказать о них доброе слово, – писал сэр Джон Севил (John Savile), – я никогда не слышал, чтобы хоть кто-то говорил о каких-либо добродетелях и достоинствах [лорда-] казначея»[119]. Епископ Гудман (Goodman), поначалу неплохо относившийся к Кранфилду, затем перестал защищать его, когда тот стал «исповедоваться в столь сомнительном поведении и в таком изощренном жульничестве, что это могло подорвать доверие десятка нормальных людей»[120]. В Сити он быстро составил капитал, продавая низкопробную шерсть как высококачественную, смешивая плохой перец с хорошим, скупая несвежую пшеницу и перепродавая ее как недавно собранную. Он был жестоким кредитором и занимался скупкой земли у разоряющихся владельцев. Затем, оказавшись при дворе, он втерся в доверие к Дж. Вилльерсу и принял самое активное участие в реформировании королевских финансов, не без выгоды для себя[121]. С окружающими, если они не стояли выше него по рангу, он был груб и высокомерен. «Его лицо, – писал современник о Кранфилде, – несет отпечаток необузданной наглости»[122]. Его поведение в Парламенте было подчас столь вызывающим, что Эрвин Сандис (E. Sandys; 1561 – 1629) как-то резко заметил ему: «Тот, кто приходит в Палату [общин], должен оставлять за дверью и свое величие, и свое убожество»[123].

Бэкон, ясно видя все недостатки и пороки Кранфилда, тем не менее, считал, что лучшей кандидатуры для поддержания связи между короной и Сити не найти. Кроме того, он ценил способности и заслуги бывшего лондонского подмастерья и не забывал напоминать о них королю. «Сэр Лайонел, – писал Бэкон Якову, – несомненно проявил себя много лучше, чем я мог предположить в человеке его происхождения»[124].

Когда в 1616 г., Кранфилду было поручено проверить королевские финансы, доведенные до отчаянного положения не без участия Томаса Говарда, Бэкон пишет о Кранфилде королю со все возрастающим уважением, подчеркивая все хорошие стороны сэра Лайонела и выражает сожаление по поводу его болезни, «потому что финансовые дела короля идут лучше, когда они находятся в его [Кранфилда] руках»[125]. Бэкон часто советуется с сэром Лайонелом, приглашая того пожить в своем поместье, а когда лорду-канцлеру удавалось достичь успеха в том или ином деле, он не забывает заметить королю, что успех был достигнут «с помощью сэра Лайонела»[126].

Однако этот apprenti parvenu быстро вошел во вкус и понял свою ценность как специалиста по финансам и создателя финансовых проектов. Между тем, при всех своих способностях Кранфилд был человеком ограниченным и не видел разницы между своими узко-националистическими взглядами, тягучими, перенасыщенными техническими деталями меморандумами и лаконичными заметками Бэкона, основанными на политике другого уровня, с прицелом на будущее. Кранфилд смотрел на Бэкона, как заметил С. Гардинер, «с высокомерным презрением человека, который возвысился благодаря знанию деталей бизнеса», но который лишен широкого кругозора[127]. Кроме того, будучи сам склонен к наживе, Кранфилд подозревал в этом и Бэкона. Видимо, сэру Лайонелу пришлось долго скрывать свое враждебное отношение к лорду-канцлеру, но в 1621 г. он понял – время, когда можно нанести удар пришло.

Программа Кранфилда, детально изложенная им в Палате общин 15 февраля, была более обширной нежели программа Кока и состояла из трех частей – правовая реформа (суд должен стать более дешевым и более эффективным), преодоление торгового кризиса (торговлю следует освободить от обременительных ограничений и тяжелых поборов, что позволит улучшить торговый баланс) и борьба с монополиями[128]. Позднее, 21 февраля, упрекнув Палату в медлительности, Кранфилд предложил, чтобы реализацией его программы занимался специальный комитет и обсуждению вышеупомянутых вопросов был посвящен определенный день недели.

26 февраля комитет, который должен был заняться проблемой монетарного кризиса (Committee for decay of money), был утвержден, его председателем стал Кранфилд[129]. (Комитет по судопроизводству был учрежден, по предложению Кранфилда, ранее, 8 февраля). Кроме того, Кранфилд, как и Кок, весьма сдержанно относился к вопросу о выделении денег короне на военные действия в Пфальце и на погашение долгов[130]. Но более всего неудовольствие властей вызывал критический настрой Кока и Кранфилда по отношению к монополиям. Причем, если Бэкон предлагал действовать в этой чрезвычайно деликатной сфере крайне осторожно, то Кок и Кранфилд шли напролом, совершенно сознательно ведя дело к скандалу, в который были бы вовлечены многие из ближайшего окружения короля.

Разумеется, оба деятеля руководствовались не только государственными (политическими, экономическими и правовыми) соображениями, но и личными амбициями. И если сорокашестилетний Кранфилд надеялся своей работой в качестве коммонера и члена Тайного совета обратить на себя внимание короля и добиться дальнейшего повышения по служебной лестнице (и действительно в сентябре 1621 г. он был назначен лордом-казначеем), то опальному Коку, которому в 1 февраля 1621 г. исполнилось 69 лет и которого обошли по службе и способный Бэкон, и посредственный Генри Монтагю, надеяться на королевские милости уже не приходилось. Парламент 1621 г. открыл перед ним последнюю возможность реализовать себя как юриста и государственного деятеля, но сделать это он мог только находясь в оппозиции короне.

СТРАСТИ ВОКРУГ МОНОПОЛИЙ

С самого начала парламентской сессии Палата общин по инициативе Кранфилда обратилась к рассмотрению мер по преодолению торговой депрессии и, в частности, обсуждался вопрос о патенте на производство золотых и серебряных нитей, с выдачей которого коммонеры связывали нехватку серебра в стране[131]. То была давняя история. Еще в 1611 г., когда госсекретарем и лордом-казначеем был Роберт Сесил, а Бэкингема еще даже не представили королю, группа лиц из окружения леди Бедфорд предложила начать производить в Англии золотые и серебряные нити для шитья. До тех пор такие нити ввозились из Франции и Италии. Патент был получен. Однако группа золотых дел мастеров, которые ранее изготовляли такие нити весьма примитивными способами, выразила протест и проигнорировала новую монополию. (Напомню, что патент считался незаконным, если он ущемлял чьи-либо интересы). Тогда сэр Генри Монтагю, в то время рекордер Лондона (Recorder of London)[132], конфисковал у протестующих инструменты, а самих мастеров отправил за решетку. Однако на этом дело не кончилось и вопрос о законности патента рассматривался в Тайном совете. Было решено выдать новый патент, который обязывал его держателей гарантировать ввоз в страну золотых и серебряных слитков на сумму 5000 фунтов стерлингов и компенсировать казне все расходы, связанные с этим импортом. Держатели патента предложили участвовать в их предприятии сводного брата фаворита (к тому времени – конец 1615 г. – Джордж Вилльерс уже набирал силу) сэра Эдварда Вилльерса (E. Villiers; ок. 1574 – 1626), который инвестировал в это дело 4000 фунтов. Сэр Генри Илвертон (H. Yelverton; 1566 – 1630), в то время генеральный атторней Англии, высказал сомнение в пользе такой монополии (хотя формальных претензий к ней у него не было) и на всякий случай посоветовал королю не выдавать патент, а заключить договор (indenture) с авторами проекта (projectors, как их называли) и тогда, в случае каких-либо «неудобств» с реализацией монополии, король смог бы без труда этот договор аннулировать. Яков дважды посылал проект на экспертизу Бэкону, Томасу Говарду (лорду-казначею) и тому же Илвертону и каждый раз получал одобрение referees. Как было сказано сэром Робертом Фелипсом (R. Phelips; 1586? – 1638) в докладе общинам (5 марта), консультанты сочли, что патент «might be profitable if well managed»[133]. В итоге предложенный Илвертоном договор на производство золотых и серебряных нитей был заключен и к нему прилагался патент на контроль за импортом этих нитей. 10 января 1616 г. лорд Эллисмер, рассудив, что речь идет о новом, ранее не имевшим место и весьма полезном изобретении, скрепил патент государственной печатью. Правда, вскоре король убедился, что выданный им патент оказался не столь выгодным, как можно было ожидать («was not so profitable for him as it might be»)[134].

В апреле 1617 г. Тайный совет рассмотрел вопрос об игнорировании монополии на производство золотых и серебряных нитей мастерами-ремесленниками. Было решено вынести им предупреждение в суде Казначейства. Однако несколько ранее, в марте 1617 г., король решил взять патент в свои руки, чтобы доходы от монополии шли прямиком в королевскую казну. А Э. Вилльерсу, чтобы он не обижался, была в качестве компенсации установлена пенсия – 500 фунтов в год[135]. Бэкон вместе с Г. Монтагю, тогда главным судьей Королевской скамьи, и Г. Илвертоном участвовал в подготовке и оформлении решения Якова. Бэкон исходил из того, что монополии должны не только обогащать их держателей, но и – и в первую очередь! – служить пользе государства. Поэтому он не усматривал никакого вреда в том, что доходы от развития в Англии указанного промысла пойдут не в кошельки нескольких мастеров, а в Казначейство и, кроме того, множество людей получат работу. Наконец, золото и серебро – товары особого рода и лучше, если всякое производство, связанное с использованием этих металлов, будет находиться в руках государства, а не частных лиц.

Однако в 1619 г. в состав королевской комиссии, которая должна была следить за изготовлением золотых и серебряных нитей, вошел упомянутый выше Момпессон. Он предложил, чтобы строптивых мастеров, не желавших признать соответствующую (теперь уже скрепленную королевской печатью) монополию, подвергать тюремному заключению[136] (а тем их них, кто уже находился в Тауэре, по-видимому, предполагалось продлить срок, если они и далее будут упорствовать). Яков одобрил эту меру, но Илвертон решил заручиться поддержкой лорда-канцлера. Со слов лорда-атторнея события далее развивались так. Бэкон приказал доставить к нему арестованных мастеров, выслушал их и отправил обратно в тюрьму. Тогда представители лондонского Сити направили петицию королю, после чего Бэкон (согласно Илвертону, по приказу короля) немедленно освободил заключенных[137]. Сэр Фрэнсис не стал опровергать версию Илвертона, заметив только, что его действия были совершенно законными. Но вернемся к парламентским дебатам 6 февраля 1621 г.

Cэр Эдвард Саквилл (E. Sackville, 4th Earl of Dorset; 1590 – 1652), пользовавшийся большим авторитетом среди коммонеров, напомнил, что каждый раз, когда Его Величеству доставляют петиции, ходатайства и записки, по поводу выдачи монополий (якобы чрезвычайно полезных для монарха и государства), король передает их «некоторым доверенным консультантам (referees)». И желательно знать, настаивал Сэквилл, кто же именно выступает в роли этих консультантов, которые «уверяют Его Величество в пригодности [патента] и тем самым вводят в заблуждение и Его Величество, и все государство»[138]. А поскольку дать ответ незамедлительно не представлялось возможным, то коммонеры решили передать, как бы мы сейчас сказали, «депутатский запрос» в Большой комитет.

Относительно роли Э. Саквилла в истории падения Бэкона историки расходятся во мнениях. Одни полагают, что сэр Эдвард был дружески настроен к лорду-канцлеру и даже отказывался информировать комитет по судопроизводству о жалобах, поступавших на сэра Фрэнсиса, что в итоге привело к уходу Саквила из этого комитета, который он возглавлял в итоге всего несколько дней в марте 1621 г.[139]. Иного мнения придерживалась М. Пресвич, которая полагала, что вряд ли выступление Саквилла, ловкого придворного интригана и бретера, было спонтанным, более того, нельзя исключать, хотя твердых доказательств тому нет, что предложение разобраться с referees было инициировано Кранфилдом[140]. Но независимо от мотиваций Саквилла, его упомянутое выше предложение, как и инициатива Кранфилда от 8 февраля по созданию комитета нижней палаты по расследованию злоупотреблений в судах (Grand Committee for Inquiring into Abuses in the Courts of Justice или корочеCommittee for the Courts of Justice) стали поворотными моментами, двумя первыми важными вехами в работе нижней палаты Парламента, после которых путь к импичменту лорда-канцлера был открыт.

Итак, уже в самом начале работы Парламента был поднят вопрос об ответственности referees, в том числе и Бэкона, за выдачу наиболее одиозных патентов. Однако сразу приступить к детальному изучению ситуации с монополиями коммонеры не могли, поскольку Палата была поглощена другими делами – парламентскими, о чем шла речь выше. Кроме того, членов указанного Комитета занимало в эти дни иное, а именно: дела Момпессона и Мишеля (о которых см. далее).

Только 15 февраля Кранфилду удалось вернуть нижнюю палату к обсуждению вопроса о монополиях. Король, подчеркнул сэр Лайонел, всегда заботился о благе подданных, поэтому вина за выдачу вредных для государства патентов целиком лежит на королевских советниках-юристах, но «если виноваты консультанты (referees), то не будет ли для короля самым достойным привлечь их к ответственности?»[141]

После того, как вопрос о субсидиях был в принципе решен (вся процедура требовала большего времени[142]), в понедельник, 19 февраля, Большой комитет под председательством Кока приступил, наконец, вплотную к вопросу о монополиях[143]. Как заметил Д. Чемберлен, Кок в борьбе с монополиями (и с Бэконом) играл роль «the bell-wether of the flock»[144], а Кранфилд – «the trumpet»[145].

В результате, вместо того, чтобы сосредоточиться на первоочередных вопросах, Парламент, подталкиваемый Коком и Кранфилдом, приступил к слушанию жалоб, на которые Бэкон убеждал парламентариев не тратить попусту время, сконцентрировав внимание не на том, что «вызывает зависть и скандалы», а на том, что вытекает из «желаний страны (desires of the country[146].

Но представители сельской элиты были довольны. «Это был первый Парламент, – заявил один из них, – в котором члены Тайного совета проявили такую заботу о государстве»[147]. Видимо, сельские джентльмены не знали, что и Кок, и Кранфилд в то время не занимали высоких придворных или государственных должностей и воспринимали их как представителей короны, которые в заботах о государстве перешли на сторону оппозиции.

Один из коммонеров предложил рассмотреть патент на постоялые дворы как пример монополии, которая «сама по себе хороша и законна, но при ее использовании были допущены злоупотребления держателями патента, которые не оправдали доверия, оказанного им Его Величеством»[148]. Кок присоединился к этой оценке. «Есть три типа патентов, – уточнил он. – К первому относятся те, которые прямо противоречат закону. Ко второму – те, которые хороши по отношению к закону, но плохи в исполнении. И к третьему – те, которые и незаконны, и плохи в исполнении». В последнем случае вся вина за их выдачу лежит на referees[149]. Патенты на постоялые дворы, уверял до поры до времени Кок, относятся ко второму типу. На этом «теоретическая» часть работы Комитета завершилась, можно было приступать к конкретным вопросам.

20 февраля 1621 г. Комитет приступил к рассмотрению наиболее ненавистных патентов, связанных с постоялыми дворами. Главный патент принадлежал Д. Момпессону. Перед началом прений один из коммонеров изложил суть дела. Момпессон и два его компаньона получили патенты на право выдавать лицензии на содержание постоялых дворов. Мировые судьи такого права не имели, а выездные судьи (justices of assize) были перегружены другими делами. Кроме того, централизовать контроль над постоялыми дворами, где часто укрывались преступники, представлялось целесообразным. По условиям монопольного патента, его владельцы должны были получать каждый по 100 фунтов в год за труды, а Момпессон еще пятую часть общей суммы, поступавшей от владельцев дворов, остальные деньги должны были идти в казну. Однако на деле порядка на постоялых дворах больше не стало, тогда как доходы монополистов росли и явно не в той пропорции, которая предусматривалась условиями патента.

Момпессон, отвечая на вопросы членов Комитета, заявил, что «два обстоятельства служили ему поддержкой при осуществлении этого дела: во-первых, недостаток власти у мировых судей для открытия и ликвидации постоялых дворов, а во-вторых, сама процедура (the course) выдачи патента: сначала он был рассмотрен с юридической стороны нынешним лордом-канцлером, который тогда был генеральным атторнеем (здесь впервые упоминается, если и не впрямую имя, то должность Бэкона в контексте, в котором впоследствии формулировалось обвинение против сэра Фрэнсиса, ср. с цитированным выше вопросом Сэквилла. – И. Д.), затем лордом главным бароном Казначейства (the Lord Chief Baron of the Exchequer) Круком (Crooke), судьей Николсом (Nichols), а после смерти последнего – судьей Винчем (Winch); второй раз [патент был рассмотрен] на предмет его полезности сначала [графом] Саффолком (Томасом Говардом. – И. Д.), затем лордом-казначеем Англии, потом [государственным] секретарем Уинвудом, секретарем Лэйком (Lake) и сержантами Финчем (Finch) и Монтагю»[150]. Позиция Момпессона прозрачно ясна: на постоялых дворах творятся безобразия и местная власть не может навести порядок (ей не хватает полномочий), он вызвался помочь отечеству; может быть, выданный ему от имени короля патент и нехорош, но посмотрите, какие люди его рассматривали и одобрили. После этого лично к Момпессону можно было предъявить только одну претензию – злоупотребления при реализации данной монополии.

На следующий день, 21 февраля 1621 г., Кок доложил от имени Комитета, что патент вызывает чрезмерные нарекания «и сам по себе, и в своем исполнении». Таким образом, Кок изменил, и весьма существенно, формулу обвинения. Если всего двумя днями ранее, речь шла только о злоупотреблениях при использовании патента («Of the second kind are patents for Inns», причем под патентами второго типа Кок, напоминаю, подразумевал те, которые «good in law, but ill in execution»), то теперь предлагалось считать незаконным и сам патент, что позволяло привлечь к ответственности не только Момпессона, но и других лиц, в частности, Бэкона. Выступление Кока стало третьей вехой на пути к импичменту лорда-канцлера.

В тот же день на дневном заседании Кок заявил, что патент на контроль за питейными заведениями плох в исполнении и вина за это лежит на сэре Фрэнсисе Мишеле (F. Michell), мировом судье, который был членом комиссии по реализации этого патента, главным держателем которого являлся Кристофер Вилльерс (Chr. Villiers, 1st Earl of Anglesey; ок. 1593 – 1630), младший брат фаворита[151]. И тут коммонеры столкнулись с серьезной проблемой: следует ли привлекать к ответственности высокопоставленных особ (или по крайней мере, требовать от них каких-либо объяснений). Кок считал, что все, кто имеет отношение к спорному патенту, должны быть «вызваны к решетке», не взирая на «quality of the persons». Его поддержал Кранфилд. Но большинство коммонеров колебалось. И даже эмоциональное выступление сэра Фрэнсиса Сеймура (F. Seymour), требовавшего продолжить едва начатое расследование, не изменило ситуации. Тогда слово взял Кранфилд. Он еще раз напомнил, что без заключения referees, патент не мог быть выдан. Следовательно, необходимо выяснить имена консультантов и допросить их. Однако коммонеры продолжали пребывать в нерешительности. Их сомнения понять нетрудно: лучше иметь синицу (т. е. Момпессона с Мишелем) в руках, чем журавля (а точнее стаю ястребов во главе с королевским фаворитом) в небе над своими головами. Поэтому члены Палаты общин предпочли заняться Мишелем, так безопаснее.

После трехдневных дебатов Мишель был обвинен «во многих проступках» и было решено, не заслушивая оправданий теперь уже бывшего судьи, отправить его в Тауэр «пешком по улице (through the street on foot[152].

Наказание Мишеля было заслуженным, поскольку он продавал лицензии владельцам игорных домов и домов терпимости, налагал большие штрафы и шантажировал тех, кто отказывался их платить, но ... совершенно незаконным, ибо Палата общин имела право наказывать только своих членов, нарушивших установления Палаты. Мишель не был членом Парламента и он не совершал никаких действий, направленных против Палаты. Тем не менее, ему не позволили защитить себя. Правда, некоторые коммонеры напомнили, что даже Звездная палата в свои самые худшие дни не нарушала закона, позволяющего человеку выступить в свою защиту. Чтобы заставить критиков умолкнуть, Кок сообщил, что, согласно древним обычаям, коммонеры могут наказать и отправить в тюрьму любого, «если его вина будет доказана в Парламенте», кроме того, если кто-либо, обвиненный в совершении преступления, оправдывает свои преступные действия «в этой Палате Парламента, то это является оскорблением Палаты и Палата может отправить его за это в Тауэр». Мишель, утверждал Кок, представил петицию в защиту своих преступных действий и потому был наказан совершенно законно[153].

Затем парламентарии занялись патентами на постоялые дворы, которыми король облагодетельствовал Момпессона и двух братьев Бэкингема. Расправиться с этими людьми так, как расправились с Мишелем, было затруднительно[154]. Однако Кок заявил, что не будет принимать во внимание «знатность (quality) персон». В том же духе – действовать, не взирая на лица – высказался и Кранфилд.

Момпессон, решив что в этом суде лучше не спорить и не оправдываться, представил петицию, к которой признавался, что он действительно допускал нарушения в исполнении выданного ему патента, готов понести наказание и просит членов Палаты о снисхождении.

27 февраля 1621 г. Комитет по жалобам рассмотрел петицию Момпессона. Было решено поручить двум коммонерам поискать в архивах Тауэра прецеденты с целью установить, «насколько далеко и на какие деяния распространяется власть нижней палаты при наказании за преступления против государства, а также за действия, направленные против этой Палаты» и утром следующего дня доложить коммонерам о результатах своих изысканий, предварительно проинформировав об этом членов Комитета по жалобам. Коммонеры просмотрели соответствующие бумаги, но не нашли никаких указаний относительно того, как надлежит вести подобные дела. Это означало, что у Палаты общин нет прав судить[155] кого-либо, если его действия не направлены непосредственно против этой Палаты. Правда, два с половиной столетия тому назад, при Эдуарде III, в ситуации политического кризиса, Палата общин некоторое время функционировала в качестве обвинителя, а Палата лордов – в качестве судьи и жюри присяжных одновременно. Однако спустя столетие, при Генрихе IV[156], подобная практика была отменена. Но Кока это не остановило[157]. Он счел возможным вернуться к прецедентам XIV в. и решил убедить лордов взять на себя функции обвинения, чтобы разделаться с держателями патентов. Иными словами, высшей палате предлагалось начать вновь использовать старую и некогда отмененную процедуру импичмента (т. е. парламентского суда) как «инструмента террора» по отношению к высокопоставленным слугам короля[158]. И вряд ли, реанимируя давно забытые прецеденты, имевшие место в условиях острой фракционной борьбы, Кок думал о Момпессоне, скорее всего его целью был Бэкон. Отстаивание Коком идеи возвращения Палате лордов судебных функций (идеи, которую пэры встретили весьма благосклонно) стало четвертой вехой на пути к процессу над лордом-канцлером.

Тем временем, пока шли поиски нужных прецедентов, Палата общин не сидела сложа руки, а по инициативе сэра Ф. Сеймура, – заявившего, что Общины обязаны осудить высокопоставленных персон, которые не исполнили своего долга перед государством и это осуждение «послужит к чести короля, благу подданных и к ужасу других в будущем»[159], – занялась предложением Саквилла рассмотреть роль referees в выдаче монопольных патентов. Как сказал Кранфилд, «если бы арбитры исполнили свой долг, то он (проситель патента. – И. Д.) не получил бы монополии»[160].

Сказано – сделано. Во второй половине дня 27 февраля Момпессона срочно привели в нижнюю палату и допросили «у решетки» на предмет того, кто выступал в качестве referees при экспертизе патента на постоялые дворы. Тот перечислил всех арбитров (всего девять человек), в том числе и Бэкона[161]. Момпессона отпустили, приказав являться в Палату каждое утро.

Итак, получалось, что виноваты советники короля, но не он сам[162]. Но кто будет судить Момпессона и разбираться с referees? Как ни трактуй имеющиеся прецеденты, но нижняя палата делать это не могла. Нужно было обращаться к лордам. На утреннем заседании 1 марта 1621 г. было решено послать Кока с соответствующей петицией в верхнюю палату. Коммонеров сложившаяся ситуация вполне устраивала, ибо одно дело – требовать аннулирования монополий как незаконных и/или вредных для государства, осуждая при этом коррумпированных держателей патентов, и совсем другое – выносить решение об отправке в Тауэр высших сановников королевства, даже не выслушав их оправданий.

Разумеется, Кок знал, что при выдаче патента Момпессону решающими голосами были голоса Бэкона и Монтагю, причем первый был давним и явным противником Кока, а второй занимал должность (лорда-казначея), на которую сэр Эдвард давно метил. Во время допроса Момпессона в Комитете по жалобам (20 февраля) Кок, не удержавшись, бросил реплику: «Если это [разрешение на выдачу монополии] подтверждают такие люди, то ни один король в христианском мире не мог не даровать такой патент»[163]. Вообще, рассматривая слова и поступки Кока и Кранфилда, следует различать их реальный вклад в борьбу со злоупотреблениями и их интриги против конкретных людей, в частности, против Бэкона.

Ни Кок, ни Кранфилд не имели ясной и твердой позиции относительно монополий. Кок нападал на монополии, поскольку они ограничивали проводимые им торговые операции, но когда это было ему выгодно, он сам составлял патенты. Так, например, по поводу одного патента («for the engrossing of bills for law suits») Кок заявил, что его владельца следовало бы повесить, но тот в ответ заметил, что патент был составлен лично сэром Эдвардом в его бытность генеральным атторнеем. Видимо Кок полагал, что существует еще четвертый вид монопольных патентов – незаконных, но полезных (по крайней мере, для держателя монополии). Можно привести и более выразительный пример. Речь идет о так называемом проекте Кокейна. Поскольку вывоз некрашеных сукон в Голландию был для англичан крайне невыгодным (голландцы после окраски и «доработки» сукна продавали его много дороже) Уильям Кокейн (W. Cockayne), глава Истлендской компании английских купцов (Eastland Company of English merchants) и олдермен лондонского Сити, убедил Якова запретить вывоз из страны некрашеных и необработанных шерстяных тканей и в дальнейшем экспортировать за границу только полностью отделанное сукно без посредничества голландцев, получая тем самым большую прибыль. Король, которому Кокейн обещал доход в 300000 фунтов ежегодно, согласился поддержать проект. В результате компания купцов, являвшаяся основным экспортером некрашеного сукна была лишена лицензии на его вывоз, а вместо нее королевским указом от 23 июля 1614 г. была создана новая «королевская» компания, наделенная монополией на вывоз крашеного и отделанного сукна, т. е. один монополист сменил другого. Историки до сих пор спорят об истинных целях Кокейна. Но как бы то ни было, ничего хорошего из реализации его проекта не получилось: Голландия полностью запретила ввоз сукна из Англии, а у новой компании не было кораблей для самостоятельной доставки английского текстиля на Континент. Кроме того, некрашеное сукно производилось главным образом в сельских районах, где не было ни технических средств, ни технологических навыков крашения и отделки сукна. Поэтому реализация проекта Кокейна привела к тому, что множество мастеров и подмастерьев остались без заработка. Спустя год Англия вынуждена была возобновить поставку на Континент некрашеных сукон, но достичь прежнего уровня поставок уже не удалось[164].

По мнению М. Пресвич, Кокейн обманул короля, Соммерсета, Саффолка и даже Кока[165]. Хотя, возможно, это не было продуманным мошенничеством, а просто результатом недомыслия. Однако в контексте данной работы важнее другое – именно Кок активно поддерживал идею Кокейна, тогда как Бэкон сначала проявил осторожность, а затем и прямо указал королю на возможные пагубные последствия реализации этого проекта для английской экономики[166].

Что же касается Кранфилда, то он также пользовался монополиями (и весьма эффективно), а кроме того – ростовщичеством как средствами для собственного быстрого обогащения. Пока шла борьба с монополиями (и с Бэконом) Кранфилд не уставал повторять, вместе с Коком, что монополии разрушают торговлю. Но став в сентябре 1621 г. лордом-казначеем, он заявил, что никакой торговой депрессии, в которой он два-три месяца тому назад обвинял монополии и Бэкона, не только нет, но никогда и не было[167].

Между тем, 28 февраля Момпессона посадили под домашний арест, на всякий случай. Его охранял королевский сержант, которому было строго-настрого приказано не спускать глаз с «объекта». Но хитрый Момпессон заявил сержанту, что чувствует себя плохо – что-то с желудком – и должен срочно посоветоваться с женой, после разговора с которой он отправился в туалет, находившийся в ее покоях. Охранник решил, что следовать за супругами в отхожее место было бы «unmannerly» и стал дожидаться Момпессона у дверей. Ждал он его долго, час или два, но так и не дождался. «Монополист» выпрыгнул из окна и сбежал во Францию.

Поэтому в субботу, 3 марта, Кок вынужден был добавить в свое обращение к лордам просьбу оказать содействие в поимке беглеца. Лорды изъявили готовность помочь нижней палате в задержании Момпессона, а также приняли решение наложить арест на все его бумаги[168]. Что же касается всех остальных вопросов, то Бэкон заявил, что лорды смогут обсудить их на совместном заседании обеих палат («conference») в ближайший понедельник, 5 марта. Однако Кок попросил отложить встречу, поскольку коммонеры хотели бы «prepare the Particulars». В итоге, договорились встретиться в четверг, 8 марта.

«ТАКИЕ РЕЧИ БЬЮТ НАВЕРНЯКА»[169]

C 5 марта Палата общин начала интенсивно «prepare the Particulars»: допрашивались свидетели, выяснялись роли referees в ходе рассмотрения патентов и т. д. Кранфилд, недовольный позицией некоторых коммонеров, считавших, что перед Палатой стоят и другие, не менее важные вопросы, требовал: «мы должны отложить в сторону все прочие дела»[170], пока дело о монопольных патентах не будет передано лордам. А «bell-wether» Кок, сетуя на своих нерадивых коллег, (напоминавших ему, что, согласно нормам common law, неутомимым защитником которых сэр Эдвард себя неизменно выставлял, обвиняемые имеют право на адвоката или, по крайней мере, на выступление в свое оправдание), сокрушался по поводу того, что никогда еще не уделялось столь мало внимания столь великому делу.

И все-таки, несмотря на сдержанное рвение некоторых членов нижней палаты, работа кипела. Сэр Томас Кру (Th. Crew) вместе с двумя помощниками занимался монополией на постоялые дворы, Х. Финч (H. Finch), тоже с двумя помощниками, – патентом на золотые и серебряные нити. Кок был поглощен поиском прецедентов для юридического обоснования парламентского судопроизводства. А сэр Эдвин Сандис инструктировал коммонеров, чтобы те внимательно изучили все отягчающие обстоятельства.

Разумеется, принципиальность и решительность Кока, Кранфилда и прочих имела четко очерченные пределы, о чем свидетельствует, в частности такой эпизод. Когда 5 марта в Палате Общин докладывались показания Илвертона по поводу истории патента на золотые и серебряные нити (см. выше), коммонеры подняли шум. Их возмутило поведение referees. Сэр Дадли Диггес (D. Digges) предложил принять законопроект против монополий и декларацию, в соответствии с которой все держатели патентов и эксперты должны быть прокляты. Другой член нижней палаты назвал всех, кто имеет отношение к монопольным патентам «кровопийцами и предателями (vipers)». «Королевский атторней вынужден опасаться сэра Эдварда Вилльерса и сэра Джайлса Момпессона! Какой стыд!», – возмущался коммонер[171]. Дело принимало серьезный оборот. И тогда Кранфилд поспешил заявить, что сэр Эдвард (Вилльерс) не получал никакой поддержки со стороны Бэкингема[172]. Но тут начали высказываться (и не самым благоприятным для Э. Вилльерса и Момпессона образом) те члены Палаты общин, которые до того молчали. Тогда, в критический момент дебатов, Э. Саквилл заявил, что Палата не должна склоняться ни перед кем, сколь бы влиятельным он ни был и какой бы высокий пост ни занимал[173]. Тут же было принято решение вызвать для объяснений всех referees.

Следовало убедить лордов принять жесткое антимонопольное постановление, для чего требовалось составить аргументированное обращение в верхнюю палату. Обязанности были распределены следующим образом: Д. Диггес напишет вводную часть, Т. Кру, Х. Финч и Уильям Хэквилл (W. Hakewill) займутся анализом самых спорных патентов (с указанием имен referees), Э. Сандис сделает обобщение, а Кок займется подбором прецедентов и составлением заключения.

Причем и поборники common law, и противники монополий, и защитники свободной торговли утверждали не просто одно и тоже, но именно то, о чем уже давно говорил Бэкон. Видимо, поэтому последний не ощущал, что лично ему эта шумная кампания может принести какие-либо серьезные неприятности, несмотря на призывы некоторых коммонеров разобраться с referees, одобривших в свое время выдачу наиболее «вредных» патентов[174]. И в известной мере, как показали дальнейшие события, он был прав. Но только в известной мере.

Накануне совместного заседания палат, 7 марта 1621 г., Бэкон уверяет Бэкингема, что «завтрашняя конференция пройдет спокойно в том, что касается referees». Даже Кранфилд смягчил свою позицию и полагал, что «не следует трогать консультантов (referees) ... и смотреть не назад, а в будущее». Вот только на счет Кока у Бэкона были сомнения, но если бы Его Величество поговорил с ним (с Коком), то «слова короля было бы достаточно»[175].

Утром 8 марта общины устроили своего рода «генеральную репетицию». Тон задавали Диггес и Кок. Но неожиданно в 10 часов спикер нижней палаты Ричардсон объявил перерыв и направился к выходу под удивленно-негодующий ропот присутствующих. Репетиция была сорвана. Кроме того, когда членам Нижней палаты нужно было предъявить результаты своего «великого дела» лордам, пыл Кока и его сподвижников несколько поостыл, поскольку выяснилось, что доказательная база у них несколько слабовата. Момпессон успел сделать только устные заявления весьма общего свойства, Илвертон, находившийся в Тауэре, где его допросили два коммонера, ограничился туманными намеками на каких-то «высоких особ» и т. д.

По свидетельству Д. Чемберлена, выступавшие обвинители из нижней палаты не осмелились «докопаться до сути дела (touch matters to the quick) в том, что касается referees (имена последних так и не были названы. – И. Д.). Сэр Эдвард Кок, который выступал после них, понимая это, не удержался от порицания [своих коллег] и просил лордов, чтобы их милости не делали на этой конференции окончательных выводов ... »[176]. А между тем приближались пасхальные каникулы, после или во время которых могло случиться всякое, например, мог измениться настрой Палаты лордов. Времени терять было нельзя, и Кок предложил встретиться всем Парламентом еще раз в ближайшее время.

На следующий день, 9 марта, члены нижней палаты обменялись впечатлениями от состоявшейся (а точнее, провалившейся) конференции[177]. Ругали Ричардсона, referees называли государственными преступниками, а Кока – «Геркулесом и столпом [нижней] палаты»[178]. «Никогда еще я не видел Парламент в таком расстройстве», – сокрушался Альфорд[179]. Все оправдания со стороны Х. Финча, Кру и Хэквилла, которые так и не назвали имен referees, сводились к тому, что они были недостаточно информированы. Как заметил Р. Заллер, «No one was willing to risk his skin on that»[180]. Кок, как мог, всех успокаивал, мол, не все прошло так плохо, есть кое-что хорошее и особенно хорош был сэр Д. Диггес. И вообще, не надо попусту тратить время на взаимные обвинения и о том, что не было сказано вчера, следует сказать на следующей встрече с лордами[181].

Во время дебатов сэр Роберт Фелипс, – страстный борец за парламентские свободы и еще более страстно желавший получить какую-либо государственную или придворную должность, а потому в своих нападках на Бэкона тщательно выгораживавший Бэкингема[182], – обвинил парламентариев в том, что те боятся признать виновными лорда-канцлера и лорда-казначея из уважения к их высоким постам. Кок его поддержал: «для обвинения Момпессона было сделано достаточно, давайте копать глубже»[183]. Сам Кок, в отличие от своих коллег, обладал достоверной информацией, кто и по каким патентам давал экспертные заключения, поскольку он, помогая Бэкону выработать рекомендации королю по отмене монополий, изучил истории множества патентов, но связанный клятвой о неразглашении конфиденциальной и секретной информации, не мог поделиться с коммонерами этими сведениями без разрешения короля. Кроме того, сэр Эдвард исходил из того, что признание обвиняемого само по себе является веским и в ряде случаев вполне достаточным доказательством. «Мы никогда не излечим раны государства, если не дойдем до самого основания (the Bottom). И если мы не можем дойти до истоков (to the Originals), то давайте примем признание сэра Илвертона, который является соучастником преступления», – убеждал он членов нижней палаты[184].

Все выступавшие подчеркивали необходимость выяснить роль referees в создании монополий (особенно лорда-канцлера и лорда-казначея). Было также решено отправить Кока в Палату лордов с просьбой устроить конференцию на следующий день, в субботу 10 марта. Кок поутру отправился к лордам и те согласились встретиться с коммонерами в два часа пополудни. На этот раз докладчики – Кру и Финч – были готовы, опираясь на показания Момпессона и Илвертона, назвать имена referees и представить всю собранную ими информацию относительно монопольных патентов[185].

Однако неожиданно перед началом второй конференции в Палату лордов прибыл король и выступил с длинной речью. Его Величество был очень встревожен происходившим в Парламенте, ибо под удар ставился и его имидж, и имидж фаворита. «Все патенты, – объявил Яков, – даю я и ваши рассуждения здесь … не могут не отразиться на мне»[186]. И далее король напомнил парламентариям, что решение о законности и приемлемости патента является прерогативой суда, а не нижней палаты Парламента[187] и, кроме того, перед тем как поднимать шум в обеих Палатах не грех бы посоветоваться с королем или фаворитом. Кэтрин Боуэн приводит – без каких-либо ссылок на первоисточник – следующие слова короля: «Обычно, перед началом работы Парламента мои подданные всякий раз, когда им нужно получить какое-либо одобрение, являлись ко мне или к Бэкингему. Ныне же, они идут прямиком в Парламент, как будто мы оба более не существуем»[188]. И далее Его Величество, напомнив присутствующим, кто здесь главный [189], рассказал притчу о корове, которая попросила зимой отрезать ей хвост, потому что он стал ей в тягость, а летом, когда ее стали изводить мухи, корова попросила, чтобы хвост ей вернули. «Я и Бэкингем, – пояснил король, – подобны коровьему хвосту. Когда сессия завершится, вы с радостью пригласите нас защищать вас от злоупотреблений»[190].

Однако закончил король свою столь решительно начатую речь в более мягком тоне. Он похвалил Бэкингема как администратора и согласился с предложением Кока аннулировать монополии (хотя ранее отверг тот же самый совет, данный ему Бэконом). Король признал, что монополии не принесли государству ничего, кроме жалоб и беспокойств, но его вины в том нет, поскольку он был введен в заблуждение своими консультантами.

Позднее, в конце апреля 1621 г., когда процедура импичмента лорда-канцлера была в самом разгаре, и угроза парламентского суда нависла также над лордом-казначеем Генри Монтагю, одним из referees по многим монопольным патентам, на которого, замечу, жалоб поступало больше, чем на Бэкона, Яков весьма недвусмысленно заявил коммонерам, что они «не должны осуждать людей за ошибки во мнениях, если только не было [факта] коррупции»[191]. И вообще – коммонерам не следует забывать о таких вещах, как «the King’s honor and the subject’s good», а также о там, что «человеку свойственно ошибаться», а потому члены нижней палаты «не должны разбираться (aim at) с патентами, но лишь со злоупотреблениями по ним»[192]. Эти слова, напоминаю, были сказаны Его Величеством в конце апреля, но до того, 10 марта, король не счел возможным вступиться ни за Бэкона, ни за Монтагю. Он лишь позволил лорду-канцлеру и лорду-казначею выступить с оправданиями и предупредил: «если они не смогут это сделать должным образом, они не заслуживают того, чтобы и далее занимать свои посты»[193].

Коммонеры требовали наказания виновных в выдаче ненавистных монополий. Яков, естественно, не мог взять вину на себя, даже частично, его имидж за границей и без того сильно пострадал после истории с Пфальцем (поэтому речь короля в Палате лордов как раз и была посвящена тому, что он ни в чем не виноват, это referees дали плохие советы и мошенники типа Момпессона его обманули). Не мог он и признать вину фаворита и его родни. Причем, не только по причине своей сексуальной, а в известной мере, и душевной привязанности к Бэкингему. Падение маркиза означало бы опасное нарушение внутриполитического равновесия. Яков тогда оказался бы лицом к лицу с «ястребами», т. е. с воинственными представителями антииспанской партии[194]. По холодному расчету оставалось одно – дать на «растерзание» кого-то из «верных слуг». Бэкон, раздражавший многих и своими достоинствами, и своими недостатками, воспринимавшийся как креатура (или, во всяком случае, как близкий друг) Бэкингема, был идеальной фигурой для парламентского заклания. Таким образом, выступление Якова в нижней палате стало пятой и важнейшей вехой на пути к импичменту лорда-канцлера.

Закончив свое наставление, король уже покинул было собрание лордов, но тут ему сообщили, что Кок намерен договориться с верхней палатой о следующей конференции по поводу монополий. Яков в гневе, осыпая коммонеров проклятиями, спешно вернулся к лордам. Мало того, что сама эта тема не вызывала у Его Величества положительных эмоций. Король ждал от Палаты другого – скорейшего принятия закона о субсидиях. Коммонеры же опасались, что как только Яков получит деньги, он разгонит Парламент, а потому не торопились оформлять уже проголосованное ранее решение в закон.

Король потребовал, чтобы парламентарии отложили все прочие дела до тех пор, пока законопроект о субсидиях не пройдет обе палаты и пусть лорды немедленно поставят в известность Палату общин об этом его распоряжении, на что те возразили – они уже дали согласие на конференцию и как-то нехорошо брать свои слова обратно (не по-лордски!), вот если Его Величество соизволит обратиться к коммонерам непосредственно, тогда другое дело, слово короля – закон. Яков тут же послал в нижнюю палату атторнея Томаса Ковентри. Члены Палаты общин, увидев сэра Томаса с королевским предписанием, немало изумились, потому как обычно послания Его Величества им доставлял не атторней, но кто-то из коммонеров-членов Тайного Совета. Пока У. Хэквилл и Г. Монтагю обсуждали прецеденты, Ковентри ждал за дверью. Кок, неплохо информированный о том, что происходило в тот день в Палате лордов, настоял, чтобы послание от короля было принято. Ознакомившись с распоряжением Якова, коммонеры заверили Его Величество, что успеют и билль принять, и конференцию провести[195].

Между тем, Тоби Мэтьюз информировал Бэкона из Брюсселя, что, по дошедшим на Континент слухам, обе палаты решили сместить лорда-канцлера. Но Бэкон, хотя и несколько встревоженный происходящим, не считал себя виновным. «Я благодарю Бога, – писал он сэру Тоби, – что мои действия законны и достойны, и, я надеюсь, Господь благословит меня»[196]. Удивительно, что Бэкон с его опытом общения с жульнической администрацией Якова не осознал свою уязвимость. Он, прекрасно знавший историю и в целом неплохо разбиравшийся в людях, почему-то полагал, что первое лицо государства должен ценить в своих советниках такие качества как ум, честность, верность престолу, забота о государственных интересах и т. п., тогда как в действительности во все времена дела обстояли совершенно иначе – власть заботилась исключительно о своих интересах: о своем благополучии, своем имидже, своих доходах, своей безопасности, своих прихотях и утехах, и ради этого готова была изничтожить или пренебречь судьбой кого угодно, от Фрэнсиса Бэкона до экипажа атомной субмарины. Кстати, Яков I, как покажут дальнейшие события, в этом отношении являл собой далеко не худший пример. Что же касается коррупции, то при надлежащих масштабах она становится средством государственного управления, как это имело место в Англии начала XVII столетия.

Бэкингем, узнав о бегстве Момпессона, испугался, что «стрела возмездия», направленная в его брата, может поразить и его самого. Он заявил в Палате лордов (3 марта), что, мол, не в его правилах бросать друга в беде, но если тот совершил преступление и обманул короля, то он, Бэкингем, будет первым, кто выступит против негодяя. Да, признался маркиз, это он представил Момпессона королю, но ведь каждый может обмануться, а кроме того, патенты Момпессона были скреплены Большой государственной печатью лишь после того, как были рассмотрены «лучшим и ученейшим» лицом. Слова Бэкингема были переданы Коком и Фрэнсисом Фейном (F. Fane) коммонерам[197]. Видимо, последние (как и лорды) поняли, куда клонит фаворит – всю ответственность следует возложить прежде всего на экспертов (referees), среди которых наиболее «ученейшим» является Фрэнсис Бэкон, а вот его, маркиза Бэкингема, в эту историю впутывать не следует. Одновременно маркиз просил Якова немедленно распустить Парламент, но тот не согласился, понимая, что в этом случае финансовое положение короны непоправимо ухудшится. Тогда 13 марта 1621 г. Бэкингем явился без приглашения на конференцию в Палату лордов[198], где, признавшись в своей любви к Парламенту[199], заявил, что он не будет защищать своих братьев, но «оставляет их на осуждение Парламента»[200] (который, видимо, и должен был озаботиться тем, как вернуть наиболее скомпрометировавшего себя сводного брата маркиза – Эдварда Вилльерса – в Англию). Бэкингем не только с легкостью отказался от своих родственников, но и, по словам Д. Чемберлена, «оклеветал тех, на кого опирался король»[201].

Бэкон тогда еще не знал, что Бэкингем выбрал себе другого советника – Джона Уильямса (J. Williams), будущего преемника сэра Фрэнсиса на посту лорда-канцлера. Уильямс за 15 месяцев усилиями Бэкингема и его матери прошел путь от скромного капеллана лорда-хранителя Эгертона и, с 1617 г., королевского капеллана, до декана Вестминстера (1620), епископа Линкольна (1621), члена Тайного Совета и лорда-хранителя Большой королевской печати (1621). Современник назвал его «придворной кометой». «Эластичная совесть» (М. Пресвич) вестминстерского декана позволяла ему успокаивать душевные муки короля и его окружения, если таковые у них были. Когда Бэкингем почувствовал, что, как выразился венецианский посол, «сильные ветры дули против его корабля», Уильямс быстро нашел слова утешения: «Плывите по течению и вы не утонете» и посоветовал принести «эту пустую парочку» (Момпессона и Мишеля) в жертву общественному гневу, ибо «нет товаров без которых нельзя было бы обойтись»[202], а потому следует «бросить все монополии и патенты этих хватких прожектеров в Мертвое море» и объявить, что его, Бэкингема, едва он появился при дворе, тут же одурачили и обманули, такого юного и неопытного[203]. Одним из таких «товаров», которые как балласт во время шторма следовало выбросить за борт, оказался сэр Фрэнсис Бэкон. Заодно Уильямс посоветовал Бэкингему срочно отправить своего сводного братца Эдварда Вилльерса с дипломатической миссией куда-нибудь в Германию или в какую-либо северную страну, что и было сделано[204].

Была во всей этой истории еще одна немаловажная деталь. Если член Тайного Совета обвинялся в нарушении закона, то его следовало предать соответствующему суду. Если же он совершал проступок, наносящий ущерб королю (скажем, давая неправильный или вводящий монарха в заблуждение совет), то разбираться с таким сановником должен был сам король. Вряд ли Кока или Кранфилда устроило, если бы судьбу Бэкона пришлось решать Якову, поскольку у них не было стопроцентной уверенности, что Его Величество примет против лорда-канцлера жесткие меры[205].

Но вернемся к событиям начала марта 1621 г. После выступления короля в верхней палате, Бэкону и Г. Монтагю позволили сказать несколько слов. Бэкон дал краткое и убедительное объяснение своим действиям. Он сказал, что готов подчиниться решению пэров и не боится суда. «В связи с тем, что говорилось милордом Коком, – добавил Бэкон, обращаясь к королю, – я хочу высказать надежду, что на суде потомства мои поступки и моя честность предстанут в более достойном виде, чем его и моя честность перевесит его [честность]»[206].

В тот же день, 10 марта, состоялась конференция. Бэкон представил материалы, подтверждающие законность монополий, по поводу которых в Парламенте разгорелись страсти. Что же касается злоупотреблений, то следует признать – они имели место, но заранее их «нельзя было предвидеть, консультанты поэтому не могли принимать их во внимание; вещи могут быть законными, но их употребление – незаконным»[207]. И тут Кок нанес ответный удар. Он заметил, что, по освященной древним обычаем процедуре, Бэкон не имел права выступать на этом собрании в свою защиту без разрешения, поэтому лорду-канцлеру (и Г. Монтагю, который также пытался оправдаться) пришлось приносить парламентариям свои извинения[208]. Получалось, что обвинители Бэкона могли говорить все, что им заблагорассудится, тогда как он, не нарушая парламентских правил, мог им отвечать только в «more seasonable time», как выразился Кок.

Таким образом, вместо рассмотрения вопроса о монополиях по существу, все свелось к нападкам одного члена Тайного совета на другого. Яков не мог не понимать, что Бэкон прав. Его Величеству претило также, что Кок и лорды ищут и находят прецеденты не в годах правления «хороших королей», а во временах, когда трон занимали тираны и узурпаторы, сравнение с которыми Якову казалось просто оскорбительным, поскольку, к примеру, «Генрих VI был глупый [и] слабый король. И если вы (Яков обращался к Коку. – И. Д.) ищете прецеденты, ищите их во времени моего правления, во временах королевы Елизаветы, Генриха VIII, Генриха VII, это все хорошие прецеденты»[209]. Но Яков понимал и другое – в сложившейся ситуации он должен спасти себя и Бэкингема любой ценой. Парламентарии тоже понимали – фаворита трогать нельзя. Тогда, как уже было сказано, наилучшим кандидатом на роль жертвы оказывался лорд-канцлер. В разгар этих событий Бэкон бросил королю пророческие слова: «Те, кто нападают сейчас на вашего канцлера ..., нанесут удар и вашей короне»[210].

Лорды, не имевшие привычки идти против консолидированного мнения коммонеров, предложили последним встретиться еще раз и обсудить все имеющиеся материалы относительно монополий и referees. Были даже назначены специальные комитеты высшей палаты для рассмотрения указанных вопросов. Встреча состоялась в четверг 15 марта 1621 г.

Мы никогда точно не узнаем, что именно произошло в тот день, но судя по тем немногим сведениям, которые дошли до нашего времени, на конференции вопрос об ответственности referees не ставился, но ни Бэкон, ни Г. Монтагю не вошли в состав комитетов, созданных для рассмотрения отдельных монополий, поскольку ранее против них были публично выдвинуты обвинения. Парламентарии оказались в трудном положении – с одной стороны они были настроены против лорда-канцлера (Кок и Кранфилд приложили к тому все силы), тогда как с другой – привлекать к ответственности одного Бэкона, как будто он был единственным referee, было практически невозможно (замечательная идея селективного правосудия еще не приняла развитых форм). Следовательно, надо было выдвинуть такое обвинение, по которому он мог бы проходить один и дело рассматривал бы не король, а лорды. И такое обвинение было найдено.

Труднее всего Бэкону давалось руководство и реформирование возглавляемого им департамента – Chancery. Ахиллесовой пятой этого органа был его штат. Бэкон мог изменять правила, но он не мог изменить людей, которые должны были этим правилам следовать. И главное – он не мог искоренить коррупцию, которая процветала во всех структурах госаппарата и, в частности, среди его подчиненных. Многие из них купили свои должности в пожизненное пользование и теперь рассчитывали покрыть затраты за счет поборов, взяток и подношений. При этом многие получали места от людей, которых Бэкон не мог контролировать[211]. (Аналогичная ситуация сложилась и в других судах).

Среди людей, которых Бэкон так и не смог сместить, был помощник судебного распорядителя Джон Черчилль, предок Уинстона Черчилля. Это был отпетый негодяй, один из тех, кого Бэкон называл «левой рукой правосудия (the left hands of courts[212]. В 1613 г., когда лорд-канцлер Эллисмер болел, Черчилль купил пост помощника судебного распорядителя у Лоуренса Вашингтона (предка Джорджа Вашингтона), распорядителя канцлерского суда, который сам не отличался служебным рвением, перекладывая дела на помощника. Поэтому тот стал играть в Chancery важную (в известном смысле, ключевую) роль, поскольку должен был присутствовать на судебных слушаниях и вести регистрационную книгу. Малейшая неточность в записи могла иметь серьезные последствия как для истца, так и для ответчика, а следовательно сама точность (равно как и неточность) записей могла стать, и стала, для Черчилля неиссякаемым источником дохода, не говоря уж о том, что он не брезговал просто подделкой документов в интересах того или иного лица, беря за это немалые деньги. Однажды, правда, Бэкон поймал проходимца за руку, но выгнать его с позором не смог, не хватило полномочий. Сэр Фрэнсис лишь запретил Черчиллю являться в Chancery и пригрозил возбуждением уголовного дела в суде королевской скамьи, после чего тот затаил злобу на Бэкона[213].

28 февраля Комитетом нижней палаты по расследованию злоупотреблений в судах (Grand Committee for Inquiring into Abuses in the Courts of Justice) были выявлены многочисленные злоупотребления в ведомстве лорда-канцлера, в том числе и со стороны Д. Черчилля[214]. Клерки (registrars), чтобы получить дополнительный доход, намеренно искажали, а иногда и просто «составляли» фиктивные судебные предписания. В результате давний спор двух судов (Канцлера и Суда по опеке) по поводу юрисдикции в деле о спорном бенефиции вылился в ожесточенное столкновение между Х. Финчем и Л. Кранфилдом. Последний тут же набросал проект судебной реформы и представил его нижней палате[215].

Бэкон, не подозревая, чем это ему грозит, с готовностью открыл суд Канцлера для проверки вышеупомянутым Комитетом[216], в котором лидирующая роль принадлежала Кранфилду. Сэр Фрэнсис надеялся, что парламентский комитет поможет ему реформировать этот суд. «Любой человек, – заявил он, – может свободно говорить обо всем, что касается его суда» и он «будет благодарен любому, кто предложит пути реформирования» этого органа[217]. Однако Бэкон жестоко ошибся.

Уже в самом начале работы Парламента Л. Кранфилд, став членом Комитета по расследованию злоупотреблений в судах, развил там бурную инспекторскую деятельность. Однако члены Комитета выявили многочисленные нарушения прежде всего в Суде по опеке, где сэр Лайонел с 1619 г. был стряпчим (Master of the Court of Wards). Чтобы отвлечь коммонеров от собственных манипуляций, Кранфилд быстро переключил их внимание на суд Канцлера, а заодно и на самого лорда-канцлера. «Этот суд, – распалялся Кранфилд, обращаясь к членам Комитета 2 марта 1621 г., – настоящее чумное пятно. Почему вы боитесь его тронуть?»[218] Кранфилд призывал Палату общин заниматься не юрисдикцией суда по опеке, а выяснить, насколько законно то, что делает лорд-канцлер[219]. Весьма негативно, как я уже отмечал выше, к канцлерскому суду (суду справедливости) относился и Кок, который 13 февраля инициировал в Парламенте билль по ограничению юрисдикции этого суда[220].

И хотя при сложившейся системе покупки должностей и прочих несовершенствах законодательства Бэкону вряд ли можно было предъявить серьезные обвинения, члены Комитета, подстрекаемые Кранфилдом, сделали все возможное, чтобы всю вину свалить на лорда-канцлера. Кроме того, Бэкона упрекали в составлении весьма непопулярных предписаний, известных как «bills of conformity»[221], согласно которым в отдельных случаях оплата долгов могла быть приостановлена или их сумма уменьшена. Бэкон, будучи активным заемщиком, надеялся таким способом несколько смягчить жесткость английских законов о долгах. Кранфилда, активного ростовщика, как и многих деятелей лондонского Сити, эти билли совершенно не устраивали[222]. Многие же юристы, сторонники common law, полагали, что, вынося подобные постановления, суд Канцлера выходит за рамки своей юрисдикции[223].

Подытожим сказанное выше. 13 марта 1621 г. Бэкингем обвинил своего «ученого друга» в серьезных ошибках, связанных с выдачей монопольных патентов, официально пообещав обеим палатам поддержку короля и свою собственную в расследовании всех обстоятельств, связанных с этим делом. Более того, Бэкингем фактически одобрил подобранные Коком судебные прецеденты, опираясь на которые можно было благополучно устроить импичмент лорда-канцлера. Несколько ранее Яков солидаризировался с Кранфилдом в осуждении bills of conformity. Наконец, к этому времени Комитет по расследованию злоупотреблений в судах вскрыл многочисленные и серьезные нарушения законов в департаменте лорда-канцлера и уже в течение минимум двух недель Кок и Кранфилд рассматривали жалобы на действия Chancery (активно работая с самими жалобщиками) и допрашивали Д. Черчилля, который, как сообщал Д. Чемберлен, «заявил, что не собирается тонуть в одиночку, но потянет за собой других»[224]. И он действительно, составил список свидетелей, которых, по словам Д. Чемберлена, «вынудили сказать все, что им было известно»[225]. Не следует также забывать о том, что во все времена находятся люди, недовольные действиями какой-либо персоны при власти, которые безошибочно чувствуют момент, когда можно безнаказанно начать действия против этой персоны.

Итак, все было готово для начала серьезной атаки на Бэкона. Кок в эти дни был активен, как никогда. Причина его эйфории стала ясна, когда 14 марта 1621 г. коммонерам было объявлено, что два истца готовы публично обвинить Бэкона в получении взятки за решение дела в их пользу[226].

«НАПЛЕЛ, НАПЛЕЛ И ОТПУСТИЛ С ОТКАЗОМ»[227]

Самое поразительное в этой истории даже не то, что нужные противникам лорда-канцлера свидетели – Кристофер Обри (Chr. Aubrey) и Эдвард Эгертон (E. Egerton), а за ними и другие – появились в нужное время и в нужном месте, «ниоткуда», как выразился один историк[228]. Разумеется, Кок и Кранфилд провели со свидетелями и истцами большую работу. Поражает сам характер петиций. Начну с первой.

К. Обри и сэр Уильям Бронкер (W. Bronker, или, в другом написании, Brunker) были, начиная с 1808 г., держателями патента на взимание штрафов с присяжных, не явившихся в суд для исполнения своего долга. Однажды между ним произошла размолвка (в данном контексте неважно, по какому конкретно поводу, в конечном счете, речь шла о том, кому какая полагалась доля чистой прибыли). Обри подал иск в суд общего права (common law) и выиграл дело. Тогда Бронкер обратился в канцлерский суд справедливости, который, однако, отклонил его исковое заявление. Потерпев неудачу в суде Канцлера, Бронкер решил искать правду в Казначействе, но и там его ходатайство не было удовлетворено. После этого, в апреле 1618 г., Бронкер вновь пожаловался в суд Канцлера. К тому времени лордом-канцлером стал Бэкон. И тут упрямому жалобщику повезло. Теперь неудовольствие выразил Обри: за восемь лет, ушедших на эту тяжбу, он потерял 2000 фунтов и в итоге проиграл дело. Подумав, Обри решил пожаловаться на Бронкера ни много, ни мало как в Звездную палату, обвинив сэра Уильяма в принуждении свидетелей к даче ложных показаний и в фальсификации документов, поданых в суд Канцлера[229]. Консультантом Обри был сэр Джордж Гастингс (G. Hastings)[230], юрист, член Парламента, почитатель Бэкона и свой человек в Chancery. Гастингс посоветовал Обри дать лорду-канцлеру взятку в размере 100 фунтов. Тот согласился, положил монеты в коробочку и передал ее Гастингсу, который пообещал отнести их сэру Фрэнсису. Спустя некоторое время Гастингс передал Обри благодарность от Бэкона. Естественно, истец теперь ждал, что дело будет решено в его пользу. Однако лорд-канцлер, вновь рассмотрев жалобу Обри, не изменил своего прежнего решения[231]. Для последнего это стало страшным ударом. Обри пишет Бэкону одно письмо за другим, но не получает ответа. Наконец, Бэкон, которому надоели домогательства Обри, написал возмущенному просителю, что, если тот и далее «будет приставать к нему, то он устроит ему хорошую взбучку (lay him by the neck[232]. Тогда Обри уведомил Бэкона, что, если его прошение не будет пересмотрено, он сообщит Палате общин, что уже уплатил сэру Фрэнсису 100 фунтов за то, чтобы его дело было улажено.

Гастингс, которому 14 марта пришлось оправдываться в нижней палате, испугавшись, что его могут привлечь к ответственности за дачу взятки судье, стал от всего отпираться. В анонимном рукописном дневнике заседаний Палаты общин, хранящемся в Queen’s College в Оксфорде (издан в 1766 г.), читаем: «Сэр Джордж Гастингс начисто отрицал, что когда-либо советовал мистеру Обри дать лорду-канцлеру сто фунтов, признавшись, правда, что действительно дал нынешнему лорду-канцлеру коробочку, но не знает, что в ней было (заметим, Гастингс употребил настоящее время: «he knows not what …», т. е. спустя два с лишним года после описываемого события он так и не выяснил, что же было в коробочке. – И. Д.) и что, когда он дал ее [коробочку] лорду-канцлеру, он сказал его милости, что мистер Обри был его [Гастингса] щедрым клиентом и поэтому он думает, что это его [Гастингса] обязанность выразить таким образом свою признательность его милости (т. е. Бэкону. – И. Д.), прося его милость, не откладывая, рассмотреть дело этого бедолаги; его милость принял ее [коробочку], сказав, что этого слишком много»[233]. Получается, если верить Гастингсу, что он теплым июльским днем 1618 г.[234] принес Бэкону от Обри коробочку неизвестно с чем и заявил лорду-канцлеру, что это неизвестно что есть благодарность от его (Гастингса) «щедрого клиента» за скорейшее повторное рассмотрение дела этого клиента в канцлерском суде, после чего Бэкон, не открывая коробочку, сказал, что «этого слишком много», но сдачу, заметим, не дал. Причем, повторяю, из рассказа Гастингса следует, что в течение двух с лишним лет он оставался в полном неведении о содержимом принесенной им коробочки. Эта версия событий имела цель оправдать всех: и Обри («я полагаю, никто не страдал больше [Обри] от несправедливости и ныне он хочет выйти из Чистилища»[235]), и, в какой-то мере, Бэкона, и, разумеется, самого Гастингса.

Вечером 14 марта друг Бэкона коммонер Уильям Кэвендиш (W. Cavendish, 2nd Earl of Devonshire; ок. 1591 – 1628) приехал в Йорк-хаус к болеющему Бэкону и рассказал ему о событиях в нижней палате. В тот же вечер сэр Фрэнсис написал Бэкингему: «Ваша милость упомянули о Чистилище. Я сейчас нахожусь в нем, но мой дух спокоен ... . Я знаю, что у меня чистые руки и чистое сердце и, я надеюсь, чистый дом для моих друзей и слуг. Но и сам Иов, или какой-либо другой наисправедливейший судья, при такой охоте за свидетельствами (matters) против него, какая была начата в отношении меня, может в течение некоторого времени казаться бесчестным, особенно, если мишень занимает высокое положение, а вся охота сводится к обвинению. [...]. Но король или ваша милость, я надеюсь, тем или иным способом положат конец этим [моим] невзгодам» [236].

На следующий день, 15 марта, Р. Фелипс доложил на утреннем заседании Палаты общин о том, что удалось днем раньше выяснить в связи с «обвинениями лорда-канцлера в коррупции» (слово «взятка (bribe)» по деликатности пока не употреблялось)[237]. Но в тот же день на послеполуденном заседании палаты прозвучала совершенно новая информация. Дж. Гастингс заявил, что «он дал сто фунтов лорду-канцлеру, сказав его милости, что он получил их от Обри, ... и прямо попросил лорда-канцлера о судебной защите (remedy) этого несчастного, упомянув, что он [Обри] бесконечно страдал от несправедливости в этом его деле по причине неправильно вынесенного решения. А две недели спустя он [Гастингс] сказал лорду-канцлеру, что, если ему придется давать показания под присягой, то он вынужден будет сказать правду и возложить все это (т. е. всю вину. – И. Д.) на его милость и потому умолял его, ради чести и репутации его милости, чтобы тот оказал Обри некоторую помошь и удовлетворил его ходатайство. Его милость ответил: “Хорошо, Джордж, если вы взвалите всю вину на меня, то я должен буду ее отрицать во имя моей чести”»[238]. Чуть позднее, 17 марта, Гастингс уверял коммонеров, что взялся передать Бэкону деньги Обри исключительно «из жалости» к последнему, видя страдания истца и усмотрев в нем «the Anatomy of a Gentleman in his Person»[239]. Т. е. Обри Гастингсу было жалко, а Бэкона, которому коммонер был многим обязан, нет. Вообще же, поведение Гастингса в этой истории очень походит на шантаж. Заметим – Гастингс начал угрожать лорду-канцлеру через две недели после вручения коробочки, т. е. после того, как Бэкон (13 июля 1618 г. или ранее, см. примеч. 234) повторно вынес решение не в пользу Обри.

Но почему Гастингс изменил показания? Осознал нелепость своей первоначальной версии? Или на него кем-то было оказано давление? (Не следует забывать, что в это время упомянутый выше клерк Chancery Джон Черчилль продолжал давать показания, а руки Гастингса явно не были чисты, и Черчиллю наверняка было, что рассказать о коммонере[240]). Сам Гастингс впоследствии объяснял, что решил сказать правду «после долгой внутренней борьбы между долгом признательности [Бэкону] и честью»[241]. Коммонеры истолковали слова Бэкона («если вы взвалите всю вину на меня, то я должен буду ее отрицать, ради моей чести») по-разному. Одни сочли их косвенным признанием лордом-канцлером своей вины, другие поняли их иначе: Бэкон хотел сказать, что «если он [Гастингс] думает подобным обвинением запугать судью, то тот вынужден будет отрицать такое обвинение, защищая свою честь»[242]. По мнению Н. Мэтьюз, в приведенных словах Бэкона слышится «нотка сожаления», что его юный друг оказался столь ненадежным[243].

Признания Гастингса вызвали негодование некоторых коммонеров, хорошо знавших и Бэкона, и дело Обри. К примеру, Джон Финч заявил 15 марта, что «он всегда любил сэра Джорджа Гастингса, однако он должен сказать, что странно слышать от джентльмена столь благородного происхождения столь неблагодарные обвинения столь великого человека, с которым его [Гастингса] столь многое связывает и который теперь, возможно, должен будет погибнуть от показаний того, кто всегда был ему так близок и дорог. Я полагаю, что сэр Джордж Гастингс действительно взял деньги у Обри, но он никогда не давал их лорду-канцлеру»[244]. В ответ на это обвинение Гастингс промолчал.

17 марта Финч[245] снова выступил с критикой заявлений Гастингса: «Сначала я слышал, как он сказал, будто дал их [деньги] как подарок от себя, однако, потом он утверждал, будто сказал милорду Канцлеру, что это от Обри. Далее он настаивал, что недовольный истец писал письма милорду [Канцлеру]. Но эти письма были отвергнуты и не заслушаны [Палатой]. (...). Таким образом, мы не имеем достаточных оснований для обвинения столь великого лорда [т. е. Бэкона]»[246].

Наконец, уместно вспомнить слова Д. Чемберлена о том, что «его [Бэкона] друзья, как, например, сэр Джордж Гастингс, сэр Ричард Юнг (R. Younge) и другие, были сделаны инструментами борьбы с ним и, защищая, главным образом, себя (beeing principall brokers for defence of themselves), они вынуждены были обвинять его»[247].

17 марта Гастингс делает новое признание, на этот раз о совсем недавних событиях: якобы Бэкон, – насколько можно понять из контекста, дело было в начале марта 1621 г., – потребовал, чтобы Гастингс незамедлительно явился к нему в Йорк-хаус. Парламентарий застал сэра Фрэнсиса в постели. Тот попросил всех посторонних выйти из комнаты, пригласил гостя сесть поближе и сказал ему: «Джордж, я надеюсь, вы любите меня и не хотите, чтобы что-то, совершенное вами бросило тень на меня. Я слышал, что некий Обри намеревается отправить [в Парламент] петицию против меня. Он человек, к которому вы имеете некий интерес, но, если вам угодно, вы можете порвать с ним (may take him off[248]. Дальнейшие переговоры ни к чему не привели: Бэкон не изменил своего решения по ходатайству Обри и тот обратился с петицией в Палату общин.

Однако два дня спустя, 19 марта, когда было окончательно решено, что дело Бэкона будет обсуждаться на совместном заседании палат, Гастингс рассказал ту же историю уже несколько иначе. Цитирую по протокольной записи: «примерно недели три тому назад лорд-канцлер послал за ним [Гастингсом] ..., и (когда Гастингс прибыл в Йорк-хаус. – И. Д.), его милость, приказав всем покинуть комнату, сказал: “Джордж, я надеюсь, вы любите меня и не хотите, чтобы что-то, совершенное вами бросило тень на меня. Я опасаюсь, что этот Обри готовит петицию и скандал (clamour) в Парламенте, будто вы передали мне от него сто фунтов. Это правда, Джордж?” На что Джордж Гастингс ответил: “Да, это так, я действительно принес сто фунтов вашей милости”. На это лорд-канцлер заметил, что если он [Гастингс] имеет интерес в деле Обри, то он должен приложить усилия к тому, чтобы задержать петицию. После этого сэр Джордж Гастингс поговорил с Обри, взял у него петицию и принес ее лорду-канцлеру, который, взглянув на нее, велел Обри явиться с его советником (т. е. с Гастингсом. – И. Д.) и его милость снова рассмотрит дело. Обри и его советник явились [в назначенное время], однако, слушания не состоялось, после чего Обри обратился, как известно, с петицией в эту Палату»[249]. Согласно этой версии событий, получается, что Бэкон за два с лишним года забыл о злосчастной коробочке со 100 фунтами, а когда возникла угроза скандала в Парламенте, решил вернуться к делу Обри, но пересматривать ранее принятого решения (в пользу Бронкера) не стал. Иными словами, даже под угрозой парламентского расследования Бэкон не стал принимать решения, которое считал неправильным.

Можно, разумеется, по-разному интерпретировать изложенные факты и свидетельства – как в пользу Бэкона, так и против него, но, как мне представляется, не вызывает сомнений, что к признаниям Гастингса следует относиться критически[250], хотя бы потому, что, как заметил Джон Финч, Гастингс – это человек, «у которого есть очень веская причина (most reason) оправдываться»[251]. Ситуация осложняется также тем, что Гастингс по сути оказался единственным свидетелем по этому обвинению (ведь Обри не мог знать наверняка, передал ли его советник деньги Бэкону или нет), тогда как согласно нормам common law требовалось не менее двух свидетелей. На это обстоятельство, кстати, обратил внимание Д. Финч на заседании 16 марта: «он [Гастингс] является, однако, singularis testis»[252]. Финча поддержал сэр Э. Саквилл, заявивший, что никто не может быть обвинен на основании показаний только одного свидетеля и тем более свидетеля, который сам виновен[253]. И вполне возможно, что к этому аргументу коммонеры, среди которых было немало юристов, отнеслись бы с должным вниманием. Но ... вмешался Э. Кок, который на следующий день, 17 марта, заявил, что он знает один прецедент времен Елизаветы (дело о взятках королевскому вербовщику солдат), когда судом Звездной палаты были приняты показания одного единственного свидетеля по каждому эпизоду дела[254] на том основании, что, хотя в каждом эпизоде фигурировал только один свидетель[255], все они указывали на одного и того же обвиняемого и на одно и то же совершенное им преступление, а именно – на вербовщика солдат, бравшего взятки за освобождение от воинской повинности. Аналогично, рассуждал Кок, и в случае с Бэконом, ведь на него поступила не одна жалоба. А что касается того, что свидетели (Гастингс и Юнг) не заслуживают доверия («no competent witnesses»[256]), ибо сами виновны, то на это сэр Эдвард привел следующее возражение – эти люди «пришли не для того, чтобы обвинять, но чтобы их допросили»[257]. А вот это уже откровенная демагогия. Гастингс и Юнг молчали два с половиной года и молчали бы дальше, если б они не были вынуждены (возможно, стараниями того же Кока) оправдываться в Парламенте. Или сэр Эдвард полагал, что поскольку признания были отнюдь не добровольными, то это делает их более правдивыми?

В заключение Кок добавил не без гордости: «Если бы меня допрашивали, я бы скорее сказал правду, нежели проявил уважение (respect) к какому-либо человеку. Вы сделаете взяточничество безнаказанным, если не признаете свидетелем того, кто дал взятку. В этом [деле] (в рукописи: in luponare. – И. Д.) одного свидетеля достаточно. Тот, кто, обвиняя другого, обвиняет себя стоит не менее трех свидетелей»[258]. Ссылка на luponare, становится понятной, если обратиться к изложению выступления Кока, приведенному в Pym’s Diary: «Если не принимать свидетельства тех, кто дает взятки, то доказать [факт] дачи взятки будет невозможно. Participes Criminis (соучастник преступления) часто рассматривается (is taken for) как два надежных свидетеля. И поэтому мы принимаем за правило, что если преступление совершено в публичном доме, то показания проституток должны быть приняты»[259]. Против такой аргументации нижняя палата, ясное дело, устоять не могла, даже если Гастингсу и не понравилось приравнивание его как свидетеля к прелестницам из brothel.

Только в рамках common law и только если забыть, что на свидетелей явно оказывалось давление и что Гастингс, обвиняя себя путем обвинения Бэкона, фактически ничем не рисковал, доводы Кока могли звучать весомо.

Тогда, 17 марта 1621 г., Кок впервые употребил (по крайней мере в столь жестком контексте) слово bribery[260]. До этого говорили лишь о «gifts», «gratuities» и «delivery of the money». И эта терминологическая жесткость (мол, пора назвать вещи своими именами), сопряженная с авторитетом Кока как юриста, бесспорно, оказала сильное воздействие на депутатов. Возможно, не будет преувеличением сказать, что именно в субботу 17 марта Коку удалось переломить настроения Палаты Общин и добиться затем передачи дела Бэкона в Палату лордов[261]. Характеризуя последующие действия сэра Эдварда, Т. Маколей заметил: «даже Эдвард Коук первый раз в своей жизни вел себя как джентльмен»[262]. Ну да, конечно. Теперь он мог себе это позволить.

Вторая жалоба на Бэкона поступила в Парламент от сэра Эдварда Эгертона. Последний был недоволен решением канцлерского суда, вынесенным еще в декабре 1615 г., когда лордом-канцлером был Эллисмер. Суть дела сводилась к тому, что некий Джон Эгертон (ум. 1614), из Чешира, по своей прихоти лишил своих детей значительной части наследства, завещав эту часть своему дальнему родственнику – Эдварду Эгертону, отличавшемуся крайней расточительностью. Сэр Роуленд Эгертон, старший сын покойного обратился в суд Канцлера с просьбой вернуть ему утраченную часть отцовских земель и Эллисмер удовлетворил его ходатайство, но только частично. Судьбу остальной части наследства должен был решить другой суд. Тогда Эдвард Эгертон, недовольный решением Эллисмера, стал добиваться пересмотра дела. Бэкон, ставший в марте 1617 г. лордом-хранителем, принял решение о передаче жалобы Э. Эгертона в так называемый Prerogative Court, где была бы определена законность завещания и затем дело могло быть направлено в суд королевской скамьи для окончательного решения[263]. Т. е. фактически Бэкон подтвердил решение Эллисмера. При этом сэр Фрэнсис, сделав соответствующие предписания, резонно полагал, что для него дело Эгертона закрыто и о нем можно забыть. Но не тут-то было!

10 июня 1617 г. Эгертон пожелал лично поговорить с лордом-хранителем. Однако Ричард Юнг, один из помощников Бэкона, сказал Эгертону, что лорд-хранитель очень занят и принять его не сможет.

Согласно протоколу заседания Палаты общин (доклад Р. Фелипса) от 15 марта 1621 г., «Эгертон показал, что он желал добиться благосклонности милорда [Бэкона] и сэр Джордж Гастингс и сэр Ричард Юнг уговорили его [Эгертона] передать милорду некую сумму денег. Но ранее Эгертон уже преподнес [Бэкону] подарок на сумму 52 фунта и несколько шиллингов[264] как свидетельство почтения». Однако, поскольку уверенности, что этого будет достаточно у Эгертона не было, то он последовал данному ему совету и, «заложив имение, раздобыл 400 фунтов и попросил сэра Джорджа Гастингса и сэра Ричарда Юнга помочь передать эти деньги ... . Те их взяли и передали лорду-канцлеру в качестве подарка от джентльмена за то, что милорд, еще будучи [генеральным] атторнеем поддерживал его. Милорд, по их словам, поначалу отказывался, говоря, что это слишком много и он их не возьмет, однако, его обстоятельно убедили [их взять], поскольку это было [вознаграждение] за прошлые благодеяния и он их принял. Джентльмены передали [Эгертону] благодарность от него [Бэкона][265], заявив, что милорд сказал, что Эгертон его не только обогатил, но и наложил на него обязательство помогать ему во всех его справедливых и законных делах. Сэр Джордж Гастингс и сэр Ричард Юнг признали получение и доставку кошелька (purse), но сказали, что не знали, что в нем было»[266]. Видимо, лорда-хранителя удивила столь большая сумма вознаграждения, ведь главное решение вынес не он, но Эллисмер, а то, что сделал Бэкон, явно не стоило таких денег, тем более, что незадолго перед этим Эгертон уже преподнес ему подарок на 52 фунта. Но тут Юнг и Гастингс напомнили Бэкону, что Эгертон – его давний клиент и это вознаграждение за все услуги, оказанные ему сэром Фрэнсисом. Короче, уговорили.

Согласно другим записям, дворецкий (steward) лорда-канцлера Роберт Шарпей (R. Sharpeigh или Sharpey или, как в некоторых документах, просто Sharpe) сказал Э. Эгертону, что за определенную сумму (100 фунтов ему, Шарпею, и 400 фунтов золотом его хозяину, т. е. Бэкону) дело может быть улажено[267]. И тогда Эгертон, в начале июня 1617 г.[268], передал Бэкону через Гастингса и Юнга 400 фунтов золотом на приобретение драпировки для Йорк-хауса (Бэкон летом 1617 г. готовился переехать туда, в связи с чем получил множество подарков от друзей и знакомых).

В принципе ничего незаконного в получении Бэконом подношений от Эгертона не было, поскольку сэр Фрэнсис как председатель канцлерского суда свое дело сделал и получение подарка судьей от истца после принятия решения взяткой не считалось, наоборот, это было обычной практикой.

Однако на этом дело не кончилось. Prerogative Court, признал, наконец, законность завещания и теперь дело должно было быть передано в суд королевской скамьи. Но ни Эдвард, ни Роуленд Эгертон не хотели, чтобы их тяжба разбиралась в суде common law (видимо понимая, что там адвокаты каждого из них найдут достаточное количество прецедентов и дело затянется на сроки почти библейские). Истцы обратились с ходатайством к королю о передаче их дела на рассмотрение Бэкона, который в данном случае выступал бы в роли арбитра или третейского судьи. (Арбитрарные решения зависели от усмотрения решающего. Иными словами, арбитр руководствовался не строгой буквой закона (jus strictum), но соображениями справедливости (aequitas). Иски о разделе имущества между сонаследниками часто передавались не обычным судьям, но арбитрам). Бэкон принял решение, согласно которому сэру Эдварду отходила максимально возможная по закону часть спорных земель – а именно две трети, а треть доставалась сэру Роуленду. С юридической точки зрения Бэкон принял оптимальное и хорошо выверенное решение. Но Э. Эгертон так не считал. Сэр Эдвард, как и свое время Обри, был, мягко говоря, в недоумении. Как так! Он заплатил Бэкону 400 фунтов золотом, да еще блюдо подарил на 50 с лишним фунтов и на тебе – Бэкон присуждает ему всего две трети земель, указанных в завещании, ссылаясь на какой-то там статут короля Генриха VIII. Мысль о том, что этот его противный кузен распоряжается третью частью спорной земли, не давала покоя сутяжной душе сэра Эдварда.

После вынесения Бэконом арбитрарного решения Роуленд Эгертон заплатил ему 500 фунтов за услуги. Но поскольку Эдварда Эгертона принятое арбитрарное решение не устраивало, Бэкону не оставалось ничего другого как преобразовать это решение в обычную судебную тяжбу и 16 июня 1619 г. он утвердил свое прежнее решение как обязывающее постановление. Теперь Э. Эгертон мог искать правду в суде королевской скамьи. Но там его прошение не удовлетворили.

Таким образом, получалось, что Бэкон дважды принял взятку: сначала от Эдварда Эгертона в июне 1617 г., а затем, в 1619 г., от Роуленда Эгертона. Бэкон в июне 1617 г. полагал, что сэр Эдвард Эгертон заплатил ему за прошлые юридические услуги, однако, последний в своей жалобе в Палату общин представил дело так, что 400 фунтов были уплачены лорду-хранителю за благоприятное арбитрарное решение, т. е. за будущие услуги и потому эти деньги должны рассматриваться как взятка. Но о том, что Эгертон так считал никто, кроме него самого, не знал и те, кто передавали деньги Бэкону (Гастингс и Юнг) были уверены, что это плата за услуги предыдущие, которые Бэкон в качестве юриста оказывал Эгертону. Когда же попытки последнего получить все спорные земли провалились, он сам или по чьему-либо наущению решил заявить, что дал Бэкону взятку.

Далее, деньги переданные Бэкону сэром Роулендом Эгертоном, были уплачены в качестве гонорара за вынесение лордом-канцлером арбитрарного решения. И это была совершенно законная выплата, но ... только до тех пор пока Эдвард Эгертон не заявил, что вынесенное Бэконом решение его не устраивает и он ему не подчинится. В этой ситуации его кузен Роуленд вынужден был потребовать, чтобы арбитрарное решение было подтверждено в суде общих тяжб. Это означало, что дело, которое Бэкон считал окончательно решенным, таковым в действительности не являлось и заплаченные сэром Роулендом Бэкону 500 фунтов также могут рассматриваться как взятка. Более того, за вынесение арбитрарного решения Бэкону было уплачено обеими сторонами и потому, когда рассмотрение дела было продолжено в суде королевской скамьи, получилось, что лорд-канцлер получил в 1619 г. две взятки. Таким образом, к началу работы Парламента 1621 г. сэр Эдвард созрел для того, чтобы подать жалобу в нижнюю палату, которая, по характеристике К. Рассела, часто становилась «прибежищем для всех, кто был недоволен вердиктами, вынесенными по их делам»[269].

Однако в этой истории был и другой любопытный поворот. Сэр Э. Эгертон разработал и реализовал еще один план действий по получению наследства своего дяди. Он, видимо, в начале лета 1619 г., познакомился с доктором Теофилом Филдом (Th. Field)[270], капелланом Бэкона, ставшим к марту 1621 г. епископом Ландаффа (Llandaff), и другом Бэкингема, а также с Рандольфом Давенпортом (R. Davenport), клерком Chancery. Эгертон попросил Филда убедить Бэкингема написать письмо Бэкону с просьбой ускорить рассмотрение его, Эгертона, дела. Впрочем, в протоколе заседания Палаты общин от 15 марта 1621 г., сказано прямо, что Эгертон был готов уплатить «10 000 фунтов доктору Филду или некоему Ранделу Дампорту (one Randal Damport or Davingport)», если ему, Эгертону, «при посредничестве упомянутого епископа, или Дампорта, или кого-либо другого по их выбору, удастся вернуть земли», о которых идет речь в тяжбе между Эгертонами[271]. Опуская некоторые детали сделки, отмечу, что затея сэра Эдварда не удалась. Видимо ни доктору Филду, ни Давенпорту не удалось убедить Бэкингема вмешаться и Бэкон вынес то арбитрарное решение, о котором шла речь выше[272].

Заметим, что суть обеих жалоб, Обри и Эгертона, вкратце может быть передана так: «Я дал сэру Фрэнсису Бэкону взятку, а он решил дело по закону, т. е. не в мою пользу».

«ВСЕ ДЕЛО – СОУС, КАК ПОДАТЬ»[273]

17 марта нижняя палата, несмотря на протесты многих членов – Пима, Хэмпдена, Фолкленда, Саквилла, Кру, Финча, Уэнтворта, Стрэнгвейса и др., полагавших, что «свидетели» оклеветали Бэкона, чтобы выгородить себя, – под давлением Кока, решила-таки передать дело по обвинению лорда-канцлера во взяточничестве в Палату лордов, по прецедентам и по необходимости, т. е. «из уважения к человеку, который был членом Верхней палаты» и «из желания установить критерий для выяснения правды (touchstone whereby may be bolted out[274]. При этом были отвергнуты и протест Финча, убеждавшего коммонеров, что передавая дело Бэкона в верхнюю палату «мы, таким образом, действительно обвиняем его, более того, мы его судим», и мнение Колверта (Calvert), полагавшего, что нижней палате следует сначала обратиться к королю, а уж потом принимать дальнейшие решения. Но обвинители Бэкона именно этого (т. е. вмешательства Якова) и не желали.

Далее, если Бэкон виновен, значит он совершил преступление против Его Величества, «поскольку обманул доверие короля». Но тогда в какой форме следует передать дело лордам? Высказывая свое мнение о нем или же «просто сообщить информацию»[275]? Кок понимал – это отнюдь не второстепенный вопрос, поскольку от того, в какой форме дело будет передано в верхнюю палату во многом будет зависеть реакция лордов. Если коммонеры представят дело как уже детально расследованное специальным комитетом нижней палаты и обсужденное Большим комитетом, то лорды, скорее всего, примут решение без задержки и явно не в пользу Бэкона. Если же они получат простое изложение фактов (как это было в случае обвинения Момпессона[276]), то разбирательство наверняка затянется и в итоге дело дойдет до короля, а как тот его решит – неизвестно.

Начались дебаты. Кок и Фелипс хотели, чтобы обвинения трансформировались «в подходящую конструкцию» («подходящую» для требований истцов). Саквилл полагал, что дело следует представить лордам «без какого-либо предварительного суждения», тогда можно будет затем сопоставить мнения двух палат. Но Кок составил обращение к верхней палате в такой безапелляционной манере, что оно больше походило на инструкцию лордам. «При расследовании злоупотреблений в судах, – писал Кок, – были вскрыты злоупотребления отдельных высокопоставленных лиц, поэтому они [коммонеры] желают созвать конференцию с тем, чтобы устранить оные и тем самым соблюсти порядок и поддержать достоинство Парламента». Лордам предоставлялась возможность выбирать время и место проведения такой «конференции» и определить число ее участников[277].

Кок не зря опасался вмешательства короля. Утром 19 марта Яков через Колверта передал Палате общин меморандум, в котором заявил, что нежелательно, чтобы столь ужасное обвинение столь «долго бы лежало на таком великом человеке», а потому Его Величество предложил создать комиссию, состоящую из шести членов Палаты лордов и 12 коммонеров, которая и рассмотрит это дело и выслушает показания Бэкона, которые он даст под присягой. Если Палата общин согласится с этим предложением, то король представит его лордам и дело может быть решено во время пасхальных каникул[278].

Один за другим, наиболее уважаемые члены нижней палаты стали выступать в поддержку королевской инициативы и предлагать кандидатуры в комиссию. Кок был в отчаянии. Он прекрасно понимал – создание такой комиссии означает, что Парламент лишается права судить Бэкона, временная комиссия должна будет только рассмотреть его показания под присягой, тогда как окончательное решение по делу примет король. Более того, нереализуемым оказывается амбициозный проект Кока по наделению Парламента функцией высшего судебного органа королевства. И все-таки сэр Эдвард не считал свое дело проигранным. Он знал – ничто не заставит лордов отказаться от новых полномочий, которые давал им его план реанимации судебных прерогатив высшей палаты. В то же время не вызывало сомнений, что, если коммонеры одобрят предложения Якова и король отправит его далее в верхнюю палату до того, как туда попадет дело Бэкона, то лорды скорее всего примут королевский план. Это понимал не только Кок, но и его оппоненты, которые предлагали не торопиться отсылать дело Бэкона лордам, а сначала решить вопрос с комиссией. Кок, естественно, был категорически против. «Нам следует проявить осмотрительность, – настаивал он, – чтобы это любезное послание не повредило (taketh not away) нашей парламентской работе». Одновременно Р. Фелипс, не мешкая, направился в верхнюю палату с целью представить лордам обвинения против Бэкона и, таким образом, подтвердить их юридические полномочия как высшей судебной инстанции в делах государственной важности. Кроме того, лордов просили высказать свое мнение по поводу предложения короля созвать временную комиссию, чтобы дать Его Величеству общий ответ от обеих палат[279].

Таким образом, Кок выиграл время, проигнорировав указание Якова под благовидным предлогом (коммонеры не могут посылать королю своего мнения, не посоветовавшись предварительно с лордами, поскольку вопрос касается обеих палат). Правда один из коммонеров пытался возражать, мол, надо бы отложить слушание по делу Бэкона, пока вопрос с комиссией не будет утрясен. Но Кок даже не стал вступать с ним в пререкания, бросив лишь одно слово: «Contra». По предложению Кока, Палата общин попросила Колверта поблагодарить короля за его любезное письмо и предложила «подобное же послание» отправить лордам, чтобы те смогли посовещаться на эту тему. В итоге, идея создания комиссии по делу лорда-канцлера была стараниями Кока благополучно похоронена.

Конечно, король мог бы «топнуть ножкой», настаивая на своем предложении, но он стал колебаться (эти вечные колебания Якова составляли часть его государственной мудрости): Бэкона было, конечно, жаль, но им можно было и пожертвовать. Импичмент лорда-канцлера дело, разумеется неприятное, но не столь опасное, да и не столь крупное, как охлаждение отношений с Парламентом в ситуации, когда король остро нуждался в деньгах и когда короне необходимо было срочно замять скандал с монопольными патентами, бросавший тень на репутацию Якова в Англии и за ее пределами.

Кок же мог быть доволен. Его атака на referees завершилась дискредитацией лорда-канцлера, что открыло путь к процессу над ним. Его умелая работа с истцами дали юридические основания для обвинения Бэкона в коррупции. И наконец, умелым маневром он воспрепятствовал попытке короля создать комиссию, которая смогла бы рассмотреть это обвинение в честной и беспристрастной манере.

Лорды принялись за дело с энтузиазмом. 19 марта они внимательно и благосклонно выслушали Фелипса и уже после полудня стали рассматривать показания свидетелей. Энтузиазм лордов в конечном счете объяснялся тем, что они были недовольны практикой короля награждать титулами своих личных слуг и фаворитов, а затем едва ли не каждого, кто мог за этот титул заплатить, в результате чего количество пэров заметно увеличилось. К тому же они весьма враждебно относились к Бэкингему, который фактически стал – и это более всего задевало самолюбие старой аристократии – своего рода управляющим новыми титулами[280]. Однако до Бэкингема им было не дотянуться, а тут предоставился случай примерно наказать человека, близко связанного с фаворитом, а заодно продемонстрировать новоиспеченным лордам свое превосходство.

В тот же день, 19 марта, сэр Фрэнсис, находившийся по причине болезни дома, написал лордам, прося их «быть благосклонными и поверить в истинную причину» его отсутствия в Парламенте. Он также просил, чтобы его дело было выслушано и чтобы ему дали время «посоветоваться с юристом и подготовить ответ». Бэкон заверил лордов, что не собирается «искусно препираться» и готов «откровенно и без ухищрений (милордам известна эта моя манера) рассказать о том, что знаю или помню». Кроме того, он просил, чтобы ему разрешили провести перекрестный допрос свидетелей, и «собственное расследование для выяснения правды». Наконец, предвидя, что количество обвинений в его адрес будет расти вследствие начавшейся «охоты за жалобами (hunting out complaints against me)» на него (верхней палате пришлось в итоге рассмотреть 28 исков против лорда-канцлера) – он просил лордов быть беспристрастными, не занимать предубежденную позицию «против судьи, который издает 2000 постановлений и распоряжений в год», и рассмотреть его дело «в согласии с правилами правосудия, в соответствующем порядке и надлежащим образом»[281].

Письмо было передано лордам Бэкингемом, который сказал, что он дважды навещал Бэкона по распоряжению короля и нашел его «очень больным и слабым» при первой встрече, но лучше выглядевшим при второй, а также ободренным тем, что обвинение против него будет рассматриваться верхней палатой, где он надеется найти достойное правосудие. Лорды послали Бэкону вежливый и даже обнадеживающий ответ, в то же время настоятельно рекомендуя ему «предусмотреть (provide for) свою защиту»[282].

Бэкон был глубоко потрясен, выдвинутыми против него обвинениями. В письме королю от 25 марта он писал: «Когда я углубляюсь в себя, я не нахожу причин для такой бури, какая опрокинулась на меня. Я никогда не давал каких-либо неумеренных (immoderate) советов, что хорошо известно Вашему Величеству, но всегда желал, чтобы все происходило sua vibus modis [спокойно и гладко][283]. Я никогда не был алчным притеснителем (avaricious oppressor) людей. Я никогда не был высокомерным или нетерпимым или злым по отношению к людям в разговорах или обращении. Я не унаследовал от своего отца ненависти и родился хорошим патриотом (but am a good patriot born). По какой причине все это произошло? Ведь это то, что увеличивает число наших недоброжелателей за границей. Что же касается взяток или подарков, в принятии которых я обвиняюсь, то когда откроется книга моего сердца, я надеюсь, там не найдут мутного фонтана порочной души, наделенной растлевающей привычкой брать вознаграждения за извращение правосудия, сколь бы слабым я ни был и какими бы пороками своего времени я не страдал»[284].

Бэкон обращался к королю и к пэрам как человек, которому нечего скрывать и нечего опасаться. Он надеялся, что верхняя палата проведет объективное расследование и все будет поставлено на свои места. Однако Бэкону не повезло. В Палате лордов его дело оказалось в руках графа Саутхэмптона (Henry Wriothesley, 3rd Earl of Southampton; 1573 – 1624), друга графа Эссекса, патрона У. Шекспира и ярого противника Бэкингема. В своей борьбе с фаворитом Саутхэмптон позволил себе то, чего так опасался сэр Фрэнсис – граф сделал поступавшие в Парламент жалобы орудием достижения личных целей. Заявив, что лорд-канцлер является его «лучшим другом», Саутхэмптон взял расследование в свои руки и довел дело до обвинительного вердикта. Даже его биограф А. Л. Ровс (A. L. Rowse), симпатизировавший своему герою, вынужден был признать, что Саутхэмптоном двигала прежде всего личная неприязнь («personal animus») к Бэкону[285].

Когда лорд-канцлер через секретаря попросил предоставить ему копии жалоб, чтобы он мог понять, в чем конкретно его обвиняют, ему было в этом отказано[286]. Три комитета Палаты лордов, которые участвовали в расследовании, получили от палаты жесткие инструкции: спрашивать каждого свидетеля, не давал ли он или не намеревался ли дать какое-либо вознаграждение лорду-канцлеру, его друзьям или слугам, не советовал ли кто-либо им сделать такое подношение и не слышали ли они, чтобы кто-либо передавал вознаграждение Бэкону. При этом свидетелям, если их действия окажутся подсудными, обещали полную амнистию. Таким образом, кто угодно мог придти в парламентскую комиссию и дать любые показания против лорда-канцлера.

27 марта начались пасхальные парламентские каникулы, продолжавшиеся до 16 апреля включительно. Однако, три комитета верхней палаты продолжали работу по сбору свидетельских показаний против Бэкона.

Разумеется и лорды, и коммонеры понимали – судейского жалованья, даже вкупе со скромным гонораром за консультации, не хватит для того, чтобы судья мог вести подобающий его должности образ жизни (если он не получил обширного наследства или не имел какие-либо дополнительные законные доходы). Ни для кого не было секретом, что судьи живут во многом за счет вознаграждений нерегламентированной величины, получаемых после завершения дела. К примеру, тот же Кок как судья получал не более 100 фунтов в год и при этом был весьма богатым человеком. Бэкону в бытность его генеральным атторнеем казна платила в год 81 фунт, но реальный доход его (по его собственному признанию) составлял около 6000 фунтов. Будучи канцлером он получал 918 фунтов в год, тогда как его совокупный годовой доход составлял от девяти до десяти тысяч фунтов. И эта сумма не была чрезмерной для лорда-канцлера[287].

Подношение судье после завершения дела (причем вознаградить могла и проигравшая сторона) не считалось преступлением, но рассматривалось как обычная практика. Были, конечно, исключения. Бэкон, например, с восхищением рассказывал, как Т. Мор, получив в подарок два серебряных сосуда, вернул их дарителю, наполнив лучшим вином из своих подвалов[288]. Но такие случаи были крайне редки. Когда король – уже после того как Бэкону был вынесен приговор – заявил в Парламенте, что отныне «деньги не должны даваться за слушание дела», это королевское распоряжение было воспринято как новация[289]. Да и сама система судопроизводства была столь сложна и запутана, что большинство лордов не могли провести ясное разграничение между подарком и взяткой.

Разумеется, юристы Звездной палаты были в правовых вопросах квалифицированнее пэров. Рассматривая дела о коррупции, они при определении вины исходили из двух критериев: 1) была ли благодарность (или ее обещание) принята pendente lite (т. е. в стадии рассмотрения дела), и 2) использовалось ли вознаграждение как стимул для нарушения судейского долга. Чтобы доказать взяточничество, обвинение обязано было показать, что существовал своего рода контракт между дающим и берущим. Граф Саффолк был обвинен Звездной палатой не за то, что принял деньги, а за то, что принятая сумма стала условием вынесения решения, выгодного для одной из сторон.

Многие дела тянулись годами, переходя от одного лорда-канцлера к другому. И когда спустя годы дело неожиданно возобновлялось по тем или иным причинам, которые ранее невозможно было предвидеть, то формально часто оказывалось, что вознаграждение, данное в благодарность за завершенное, как поначалу казалось, дело, оборачивалось взяткой за будущее решение[290]. «Кто хранит в своем сердце зарубку по всем случаям? Мало того, кто сможет запомнить такое множество дел!?», – восклицал Х. Финч[291].

Хотя в результате работы трех комиссий Палаты лордов число обвинений против Бэкона, как уже было сказано, возросло до 28[292], большинство их было признано верхней палатой необоснованными и отклонены. При этом выяснилось, что только четыре человека добровольно подали жалобы на лорда-канцлера, остальных же комитеты верхней палаты привлекли по доносам Черчилля[293]. «Много было сказано и сделано оскорбительного по отношению к нему, потоки клеветы стекались отовсюду, чтобы его опозорить, клеветы, которую не стоит повторять, поскольку она слишком сильно отдает злобностью и непристойностью», – писал Д. Чемберлен, заметно лучше относившийся к Бэкону обвиняемому, нежели к Бэкону преуспевавшему[294].

Между тем сам лорд-канцлер, надеявшийся, что ему дадут возможность защищать себя открыто и устраивать некие перекрестные допросы, решил основательно подготовиться к предстоящему процессу. И в первую очередь он занялся изучением прецедентов. В частности, он просмотрел дела по обвинению судей в коррупции, которые рассматривались Палатой лордов в правление Ричарда II (дело Мишеля де ля Поля (Michael de la Pole)) и при Эдуарда III (дела сэра Джона Ли (J. Lee), лорда Латимера (Latimer), лорда Невилла (Neville) и др.)[295]. Особенно перспективным выглядело дело главного судьи Торпа (Thorpe), рассматривавшееся в 1351 г. Торп был признан виновным в коррупции на том основании, что он нарушил клятву, которую давал при вступлении в должность (oath of office) и которая накладывала жесткие ограничение на возможность получения судьей каких-либо вознаграждений от истцов и ответчиков. Клятва, которую давал Бэкон, была в этом аспекте куда менее жесткой[296]. Вместе с тем Бэкон понимал, что в сложившейся ситуации ему надо обязательно поговорить с королем и к этой аудиенции сэр Фрэнсис готовился самым серьезным образом, о чем свидетельствуют два сохранившихся черновика его обращения к Якову.

Бэкон не отрицал, что мог совершать и совершал необдуманные поступки и ошибки при ведении дел, но он категорически отказывался признать себя виновным во взяточничестве. Его неправильные действия – не более чем vitia temporis (злоупотребления эпохи, принятая практика), но никак не vitia hominis (преступные деяния)[297].

Бэкон рассматривал три случая, когда судья берет деньги (или ценные подарки) от тяжущихся сторон: 1) когда pendente lite (в ходе процесса) или до начала разбирательства заключается договоренность («bargain or contract») о том, что судья получит от истца определенное вознаграждение за нарушение правосудия (т. е. речь в этом случае идет об умышленном деянии и здесь Бэкон считал себя «невинным, как младенец, рожденный в День всех святых»); 2) когда судья, принимая вознаграждение, полагает (опираясь на ту или иную информацию), что дело близится к завершению и остались лишь некоторые формальности, улаживание которых – обязанность клерков, но при этом судья «недостаточно усердно выясняет это [т. е. состояние дела на момент принятия подношения]»; относительно этого случая Бэкон готов согласиться, что «in some particulars I may be fault»; 3) когда судья принимает не обещанное заранее какой-либо из сторон процесса вознаграждение по завершению дела; в этом нет преступления. Подарки, как правило, дарились под Новый год и Бэкон признавал, что в новогодние торжества («at new-year tides») и в тому подобные дни он, возможно, был недостаточно внимателен к подаркам, которые ему вручали или присылали, но эти его промахи и проступки «есть vitia temporis, а не vitia hominis»[298].

Бэкон был принят Яковом 16 апреля, накануне возобновления работы Парламента после пасхальных каникул. О чем они говорили – история умалчивает[299]. Достоверно известно следующее. Спустя четыре дня после аудиенции, 20 апреля, Бэкон пишет королю о готовности ответить на все вопросы лордов, но он хотел бы точно знать, в чем его обвиняют: «невозможно, даже небезопасно для меня, отвечать на частности обвинения, до тех пор пока я не получу его [в полном виде]»[300]. Однако Яков ограничился тем, что просто переслал просьбу Бэкона лордам. Последние, собравшись 17 апреля на первое после парламентских каникул заседание, заслушали сообщения председателей трех комиссий по делу лорда-канцлера и 19 апреля поручили им составить общее обвинительное заключение.

Бэкон во втором письме королю (от 21 апреля) жаловался, что провел последние три дня, страдая от «сильной головной боли, сосредоточенной в одном месте в затылке». Врач сказал, что это может привести к тяжелым последствиям и даже к внезапной смерти. «Столь мрачный прогноз, а, главным образом, ужасная боль, сделали меня неспособным думать о каком-либо деле», – писал он королю. Но 21 апреля «боль стала умеренной» и Бэкон смог вновь «повергнуть себя ... [своим] письмом к ногам Его Величества». Это было его последнее письмо Якову в качестве лорда-канцлера: «Ваше Величество может засвидетельствовать, что при моем последнем, столь удачном (comfortable) посещении я не стал просить Ваше Величество, чтобы Вы, пользуясь Вашей абсолютной властью наказывать или миловать, взяли мое дело в свои руки и вмешались бы в приговор Палаты; и Ваше Величество, в полном согласии с моим собственным желанием, оставили вынесение приговора за Палатой, о чем и было сообщено (верхней палате. – И. Д.) лордом-казначеем. Но сейчас, если Ваше Величество любезно спасет меня от обвинения ... и чаша сия обойдет меня, это было бы пределом моих желаний»[301]. Бэкон обратился к Якову с одной просьбой, чтобы тот избавил его от большего наказания, чем «потеря Печати»[302]. «Это последнее прошение, с которым я обращаюсь к Вашему Величеству по этому делу, предоставив себя Вашей благосклонности после пятнадцатилетней службы; все это время я служил Вашему Величеству из последних сил и с открытым сердцем»[303].

Сэр Фрэнсис отказался от разработанной им ранее линии защиты. Он вообще отказался защищать себя. Почему? Ведь в глазах своих противников и судей это было равнозначно признанию вины, которая, однако, еще не была доказана. Я полагаю причин его отказа от борьбы было несколько. 20 апреля Бэкон получил от одного из друзей копию чернового варианта обвинительного заключения с протоколами показаний свидетелей. Ознакомившись с этим документом, сэр Фрэнсис изменил свои намерения. Во-первых, он понял, что небрежности, допущенные им в некоторых делах (небрежности вовсе не криминального свойства), позволили его недругам выступить против него с тяжкими обвинениями. Во-вторых, он убедился, что многие его поступки представлены совершенно в искаженном свете. В-третьих, подтвердилась его догадка, что за всей этой историей стоят Кок и Черчилль. И в четвертых, он осознал, что, поскольку материалы, собранные против него в комитетах, куда ему не было доступа и куда его ни разу не вызвали для объяснений или дачи показаний, уже прошли через верхнюю палату без обсуждения и без внимательного и критического изучения и фактически решение по его делу уже принято, а потому все его попытки оправдаться ни к чему не приведут. Было и еще одно обстоятельство, повлиявшее на решение Бэкона: 20 апреля Яков выступил в Парламенте, заявив, что «не будет защищать судей, берущих взятки»[304].

Возможно, Бэкон предчувствовал такой поворот дела, потому что еще 10 апреля составил завещание, в котором оставлял «свое имя и свою память суду милосердных людей, другим народам и отдаленному будущему»[305]. Он включил в текст завещания мрачный псалом, в котором, обращаясь к Богу, писал, что «государство (т. е. государственные интересы. – И. Д.) и хлеб для бедных» были его главной заботой, что он «ненавидел жестокость» и «служил на благо всех людей», а «если у меня были враги, я не думал о них» (видимо, в этом и была его главная ошибка). Возможно, в этой самооценке кое-что и преувеличено, но то, что Бэкон всегда отстаивал интересы короны, т. е. государства – было правдой. Он не раз говорил о себе, что «талант, милостиво дарованный ему Богом, я растратил на то, на что менее всего был годен»[306].

Разумеется, многое в развитии событий зависело от воли короля и/или фаворита. Граф Саффолк пал не потому, что, занимая должность главного казначея, пользовался казной как собственным частным банком и не потому, что никакое дело не решалось без более или менее крупных взяток, а потому, что пробил час клана Говардов. И граф Сомерсет пал не столько потому, что оказался соучастником убийства, но потому, что его противники нашли ему замену в виде привлекательного юноши – Д. Вилльерса, который и стал новым фаворитом короля. Многие высокопоставленные лица, к которым парламентарии могли предъявить (и предъявляли, как, например, лорду Мандевилю) куда более серьезные и обоснованные обвинения и претензии, никогда не оказывались перед судом вследствие своей меньшей политической уязвимости[307]. И кто знает, как бы сложилась судьба вышедшего из монаршего фавора Р. Сесила, если бы он не умер в «подходящее» время? Правда, с некоторыми неугодными лицами властям пришлось повозиться. К примеру, в конце парламентской сессии удалось-таки отправить Кока, враждебно относившегося к Бэкингему, в Тауэр. Никаких улик лично против сэра Эдварда обнаружить не удалось, хотя его дом обыскали сверху донизу, но тогда на свет выплыл старый долг его отчима и Кок шесть месяцев провел в тюрьме. Кроме того, стоило пройти слуху о том, что кто-то впал в немилость, как тут же находились свидетели злодеяний опального (или близкого к опале) вельможи. Так, например, Саффолк был обвинен своим собственным слугой, попавшимся ранее на воровстве. Как сказал Бэкон, «когда по чьей-то прихоти (private appetite) хотят принести креатуру в жертву, то нетрудно набрать в ближайшей роще нужное количество хвороста для костра». Вообще, Бэкон при всех его ошибках в поведении с власть предержащими, не был столь наивен, как это может показаться из его обращений к королю и фавориту. Однако, у него хватило благородства никогда не выражать публично своего отношения к предательству последних и он никогда не задал Якову прямого вопроса: «заслужил ли я, Ваше Величество, чтобы вы дали всему этому случиться?»[308].

Здесь уместно привести свидетельство Томаса Бушеля (Th. Bushell; 1594 – 1674), бывшего помощника Бэкона: «... столько жалоб было на его милость (т. е. на Бэкона. – И. Д.), а затем и на придворного фаворита, что несколько дней король решал, следует ли ему оказывать знаки внимания фавориту или забыть, к своей пользе, предсказания своего советника? В конце концов король послал за его милостью (т. е. за Бэконом. – И. Д.) и после разговора с ним Его Величество дал ему позитивный совет (positive advice): подчиниться Палате пэров, а затем (это его королевское слово) он снова его восстановит (restore), если они (в своей гордыне) не оценят его достоинств. Тогда, предвидя свое неминуемое падение, милорд сказал Его Величеству, что надежда на их [лордов] благосклонность мала, если его враги постараются разжечь костер и если он не будет защищать себя. Но такова была его покорность Господу (to him, from whom he had his being), что он решил – воля Его Величества должна быть его единственным законом и поэтому покинул его [короля] с такими словами: “Я опасаюсь, что те, кто будут бороться в вашим канцлером, нанесут удар и по вашей короне” и высказал пожелание, чтобы он стал первой и последней жертвой»[309].

Версия Бушеля – Бэкон отказался защищать себя под нажимом (или, скажем мягче, по совету) короля – была популярна в XVIII в., но потом историки к ней заметно охладели. Однако, то, что Бэкон постоянно получал обнадеживающие заверения от Бэкингема подтверждается письмом сэра Фрэнсиса фавориту, написанному уже после окончания процесса (октябрь 1621 г.): «Ваша милость знает также хорошо, как и я, что именно вы обещали сделать для меня, повторяя это письменно и устно и настаивая на трех вещах: простить весь приговор, помочь расплатиться с долгами, и добиться годовой пенсии, которую вы, ваша милость, определили в 2000 фунтов, а в перспективе – 3000 фунтов»[310]. Кроме того, Бэкон как политик и придворный неизменно исходил из того, что он, как и любой слуга короля, не более, чем «глина в добрых руках Его Величества». В набросках, сделанных им перед аудиенцией 16 апреля, сэр Фрэнсис признается: «любой закон природы научит меня говорить в мою защиту. Но Ваше Величество поймет, что я сделаю только то, что целиком зависит от Вашей воли и желания»[311]. Бэкон не раз внушал Бэкингему, что если король «совершит ошибку, но не захочет признать ее и будет обвинять в ней своих министров, среди которых вы – первый», то «вы, возможно, будете принесены в жертву, чтобы успокоить толпу»[312]. Оказавшись в роли жертвы, Бэкон следовал тому же принципу – не делать ничего, что могло бы причинить вред государству и осложнить отношения между Парламентом и короной, тем более, что к 1621 г. в Палате лордов «начинают оформляться контуры первой серьезной оппозиции Бэкингему, поводом для которой было в основном недовольство пэрской политикой фаворита»[313]. В патетическом восклицании С. Гардинера – «даже в несчастье первой мыслью Бэкона была его забота о стране»[314] – при всей его восторженной наивности была большая доля правды.

24 апреля принц Чарльз сообщил Палате лордов, что получил письмо Бэкона, датированное 22 апреля, в котором лорд-канцлер изъявлял «полную покорность» Парламенту. Это письмо, которое было зачитано лордам, Бэкон начинает с выражения ... «радости по поводу некоторых вещей (gladness in some things)». Его радует, в частности, то, «что отныне величие судей или магистратов не будет более неприкосновенным или защищенным от обвинений». Его радует также то, что после такого прецедента судьи, вероятно, «будут как от змеи шарахаться от всего, что похоже на коррупцию» и это позволит «очистить суды и восстановить их честь и достоинство». «И Бог свидетель, – продолжал Бэкон, – что от этих двух обстоятельств, я испытываю немалое удовлетворение, несмотря на то, что мое будущее положено на наковальню, на которой разбиваются самые хорошие намерения».

Бэкон заявил об отказе защищать себя перед лордами, которые теперь могут вынести свой вердикт: «Я не буду беспокоить ваши милости разбором тех деталей, которые, по моему мнению, могут ослабить [мою вину].

Я не буду убеждать ваши милости вновь обратиться к доказательствам, которые не были поняты, или к сомнениям, касающимся доверия к свидетелям. Я не буду излагать вам, в какой мере защита могла бы смягчить обвинение по многим пунктам, учтя время или характер вознаграждения, или иные подобные обстоятельства. Я даю возможность таким вещам покинуть ваши благородные головы ...».

Письмо заканчивалось просьбой: «чтобы моя полная покорность и мое раскаяние стали бы моим приговором, а потеря Печати – моим наказанием; и чтобы ваши милости избавили меня от каких-либо дальнейших наказаний и предоставили меня милосердию и прощению Его Величества»[315].

После прочтения этого письма – причем текст зачитывался дважды – лорды погрузились в молчание. Бэконовское послание привело их в замешательство. Все понимали, что ни один пункт обвинения не был доказан надлежащим образом и вина Бэкона могла быть оценена только, если бы он сам признал себя виновным по всем статьям обвинения, которого он не видел. Лорды не могли голосовать опираясь на слухи.

Первым заговорил лорд-камергер граф Пемброк (William Herbert, 3rd Earl of Pembroke; 1580 – 1630), который недоуменно спросил присутствующих: «может ли такое послание считаться достаточным основанием для вынесения вашими милостями обвинительного приговора без дальнейшего расследования?». Начались дебаты. Один из пэров заметил, что Бэкону надо было раньше проявить покорность, а сейчас уже «слишком поздно». Граф Саффолк заявил, что «это не то, чего мы ожидали», если Бэкон виновен, то он должен прямо сказать об этом, если нет – пусть защищается у решетки. Лорд-камергер обратил внимание на то, что в действительности Бэкон не ответил ни на одно обвинение, не коснулся никаких деталей и потому его признания в том виде, как оно выражено в письме, недостаточно. Лорд Саутхэмптон высказался в том же духе: «Он обвиняется Палатой общин в коррупции, но в его покаянии нет никакого признания в коррупции»[316]. Видимо лордов не устраивало, что Бэкон не признал обвинения, детали которых ему официально не сообщали. Поэтому, поскольку «его милость не признается ни во взятках, ни в коррупции (His Lordship confesseth not any particular bribe not corruption)», было решено послать лорду-канцлеру текст обвинительного заключения («a particular of the charge»), но «without proofs», т. е. без имен свидетелей[317]. На ответ Бэкону было дано 5 дней.

Здесь уместно сказать несколько слов о характере разбирательства в верхней палате. Во-первых, лорды заслушивали только свидетелей обвинения. Ни о каких перекрестных допросах свидетелей, на которых поначалу (19 марта) настаивал Бэкон, и речи не было. Во-вторых, свыше половины «доказательств», собранных лордами, основывались на показаниях одного единственного свидетеля (Черчилля), который сам находился под следствием. Упомянутая выше аргументация Кока, что, мол, в ряде случаев можно доверять и одному свидетелю, причем, даже когда против него выдвинуто обвинение, в сложившейся ситуации оказывалась неправомерной, поскольку свидетелю гарантировался иммунитет, вследствие чего он не опасался, что показания, данные им против Бэкона, могут быть затем использованы против него самого. В-третьих, допросы свидетелей носили несистематический характер и критического анализа их показаний не делалось. При этом то обстоятельство, что обвинение могло лишь частично отражать истинное положение дел, было вне правового сознания пэров. В-четвертых, лорды не имели должной юридической квалификации и не привлекли, хотя имели такую возможность, к своей работе профессиональных юристов, которые могли бы растолковать им, в каких случаях принятие судьей вознаграждения является уголовно наказуемым деянием (взяткой), а в каких – нет. Более того, лорды даже пренебрегли общими юридическими указаниями, сделанными юристами-коммонерами на ранних стадиях рассмотрения дела. Лорды торопились, им надо было покончить с этим делом (а главное – с лордом-канцлером) до конца сессии.

30 апреля лорды получили ответ Бэкона на все 28 пунктов обвинения[318]. Комментарии сэра Фрэнсиса были краткими, по несколько строчек на каждый пункт. Впоследствии С. Гардинер тщательно проанализировал все, что инкриминировалось лорду-канцлеру и пришел к выводу о полной невиновности последнего – Бэкон «никогда не торговал правосудием»[319]. Последующая экспертиза, проведенная в 1984 г. Дж. Т. Нунаном[320] и в 1986 г. К. Холлом[321] (причем нарочито в жесткой манере, т. е. в предположении, что Бэкон был заядлым лжецом), подтвердила вывод Гардинера. Правда, некоторые эпизоды можно было трактовать по-разному, но ни в одном случае принятие Бэконом вознаграждения не носило криминального характера (разумеется, если судить по правовым нормам и правоприменительной практике того времени), а о вымогательстве взяток и речи не шло. Более того, рассмотрение дел, упомянутых в обвинительном заключении, показало, что ни разу исход дела, рассматривавшегося Бэконом, не зависел от размеров вознаграждения.

В четырех случаях, обстоятельства рассмотрения дел были таковы, что полученные вознаграждения никак не могли играть роль взятки. Был еще один подарок, который Бэкон счел незаконным и сразу же вернул дарителю. «Богатый кабинет», о котором упоминалось в обвинении, он, как выяснилось, никогда не принимал и постоянно просил дарителя его забрать. В трех других случаях было доказано, что Бэкон занял деньги у истцов в долг. В итоге, по 19 пунктам обвинения лорд-канцлер оказался невиновным вообще. Относительно еще восьми эпизодов было установлено, что вознаграждения были приняты Бэконом, когда он не мог предвидеть, что рассмотрение дела будет продолжено. При этом, что касается дела Обри, то ложь слуг лорда-канцлера, действовавших за его спиной, ставила под сомнение все обвинение. И только в деле Эгертона поведение Бэкона было не безупречным, хотя, по мнению историков, Эгертон представил свои 400 фунтов как честную оплату за предыдущие консультации и если он в действительности рассматривал их как взятку за будущие услуги, то сэр Фрэнсис никак не мог этого знать. Он смотрел на это дело как на завершенное и для того у него были все основания. И только когда оно было возобновлено, оказалось, что принятые Бэконом от обеих сторон вознаграждения могли рассматриваться как двойная взятка.

По подсчетам парламентских комиссий Бэкон получил в качестве вознаграждения за четыре года пребывания в должности лорда-канцлера 8000 фунтов. Довольно скромная сумма (люди, понимавшие толк в таких вопросах, говорили, что Бэкон мог бы заработать не менее 100000 фунтов[322]), причем большая ее часть пришлась на первые два года его канцлерства[323].

Ознакомившись с письмом лорда-канцлера, в котором он вновь подтвердил признание им своей вины и отказ от защиты, лорды решили отправить к Бэкону своих представителей, которые должны были удостовериться, что письмо действительно написано его рукой. На соответствующий вопрос сэр Фрэнсис ответил: «Милорды, это мой поступок, моя рука, мое сердце. Я заклинаю вас быть милосердными к сломанному тростнику».

На следующий день, 1 мая, четверо высших сановников королевства – лорд-казначей Г. Монтагю, лорд-стюард Л. Стюарт (Ludovic Stuart, Earl of Richmond; 1574 – 1624), лорд-камергер граф Пемброк и граф Эрандел (Th. Howard, 21st Earl of Arundel, 4th Earl of Surrey; 15851646) явились по распоряжению короля в Йорк-хаус, чтобы забрать («секвестировать») Большую государственную печать. Отдавая ее, Бэкон сказал «Deus dedi, culpa abstilut [Бог дает, вина забирает]»[324].

Вечером 2 мая Бэкон получил предписание явиться на следующий день к 9 утра в Палату лордов, чтобы выслушать приговор. Сославшись на болезнь, сэр Фрэнсис отказался.

3 мая Бэкон был объявлен виновным и 72 члена верхней палаты, включая двух архиепископов и принца Чарльза, решали, какое наказание вынести бывшему лорду-канцлеру. Накануне, 24 апреля, на совместной конференции коммонеров и лордов, Кок напомнил, что в свое время трое судей были повешены за взятки. Впрочем, смертной казни для Бэкона среди лордов не требовал никто, но некоторые пэры, включая Саутхэмптона и Саффолка, выступали за жесткое наказание (лишение титула виконта, длительное тюремное заключение и т. д.). Однако большинство возражало. Победили «умеренные», в число которых входили принц Чарльз и все прелаты[325]. Было принято предложение лорда-камергера графа Пемброка: наложить штраф (40000 фунтов) и отправить в Тауэр. Срок пребывания его в тюрьме должен был определить король. Кроме того, Бэкону запрещалось впредь занимать какую-либо государственную должность и приближаться к королевскому двору ближе, чем на 12 миль. Только Бэкингем просил смягчить приговор, сославшись на то, что Бэкон «тяжело болен и не проживет долго»[326].

Т. Бушель, описывая эти события, заметил, что лорд-канцлер пострадал «из-за глупых ошибок своих слуг, в числу которых (вынужден признать с тяжелым сердцем) отношусь и я сам»[327]. В другом месте он выразился резче: Бэкон пал «из-за втеревшихся к нему в доверие кровопийц», которые бросили его, как только был объявлен приговор.

Действительно, отвечая на обвинения верхней палаты, Бэкон признал, что был случай, когда, как позже выяснилось, имел место факт вымогательства денег со стороны его слуг. Сэр Фрэнсис согласился, что недоглядел за своими слугами и это была его большая ошибка. Лорды в ходе парламентского расследования поначалу принимали во внимание только те эпизоды, когда Бэкон сам брал деньги или подарки. Но придерживаться этого правила было трудно, поскольку слуги Бэкона проявляли чрезмерно живой интерес к его делам. (И некоторые из них жили очень неплохо, к примеру, имели экипажи и держали скаковых лошадей[328]). Снисходительность Бэкона к окружавшей черни была хорошо известна его современникам и обсуждалась даже спустя много лет после его смерти. К примеру, в 1655 г. помощник продавца книг услышал беседу двух покупателей, один из которых в свое время навестил Бэкона в его поместье (Gorhambury). «Только сэр Фрэнсис вышел из комнаты, – рассказывал покупатель, – как туда зашел один из его джентльменов, выдвинул ящик бюро, где лежали деньги, взял полную пригоршню купюр, набил ими карманы и ушел, не сказав мне ни единого слова. Но перед тем как он удалился, вошел другой джентльмен, открыл тот же ящик, набил деньгами свои карманы, а затем, как и первый, молча вышел из комнаты». Гость сообщил о виденном Бэкону, но тот ответил: «Сэр, я ничего не могу поделать со своими слугами»[329].

Как заметил С. д’Ивс (Simonds D’Ewes; 1602 – 1650), парламентарий и мемуарист, «его [Бэкона] безумная щедрость съедала все его доходы; на окружавших его людей он тратил по крайней мере на 20 000 фунтов больше, чем зарабатывал». При этом один из слуг Бэкона как-то заявил Д’Ивсу, что «его господин никогда не падет, пока маркиз [Бэкингем] будет в фаворе»[330].

«НАЧАЛА МИРА – МЯТА И ТМИН»

Итак, приговор был вынесен, но состояние здоровья Бэкона было столь плохим, что прошло четыре недели прежде чем он смог отправиться в Тауэр. Парламентариям же в первую половину мая было не до Бэкона, они занимались импичментом судьи Джона Беннета, о котором современник сказал, что «этот судья столь коррумпирован, что на его фоне лорд-канцлер кажется честнейшим человеком»[331]. Кроме того, коммонеры приступили к допросу бывшего генерального атторнея Генри Илвертона. Тот, в отличии от Бэкона, не стал стесняться и дал против Бэкингема показания, которые напугали нижнюю палату больше, чем самого маркиза[332] и коммонеры решили вернуть сэра Генри в Тауэр.

12 мая лорд Саутхэмптон обратил внимание лордов на то, что Бэкон до сих пор еще не в Тауэре, настаивая на незамедлительной отправке бывшего лорда-канцлера туда, чтобы «мир не думал, будто мы обвинили его зря». Бэкингем разъяснил, что король дал отсрочку на перемещение Бэкона в Тауэр по причине болезни сэра Фрэнсиса. Тогда выступил Эдмунд Шеффилд (E. Sheffield, 1st Earl of Mulgrave; ок. 15641646) с требованием отправить Бэкона в Тауэр, не взирая на его самочувствие[333]. Шеффилда и Саутхэмптона поддержали многие пэры. Скорее всего их истинной мишенью был не Бэкон, а Бэкингем. Действительно, в тот же день сэр Антони Эшли (A. Ashley) написал Бэкингему о «распространившимся слухе о несвоевременном прощении Его Величеством штрафа, назначенного бывшему лорду-канцлеру и освобождении последнего от заключения с другими знаками благоволения к нему (говорят, это сделано только по указанию вашей милости), что чрезвычайно усиливает вражду к вам ваших недоброжелателей; хотя этот слух ложный и невероятный, но он очень несвоевременный и может послужить усилению злобы против вас»[334].

В конце мая (вероятно, 27 или 28), Бэкону пришлось-таки отправился в Тауэр. Но там он пробыл недолго и находился не в камере, а жил вместе со слугой в помещении иоменов. 31 мая сэр Фрэнсис потребовал, чтобы Бэкингем добился ордера на его освобождение в этот день. «Я благодарю Бога, что смерть не будет нежелательной для меня, – писал Бэкон фавориту, – я призываю ее (насколько позволяют мои христианские взгляды) все время в течении этих двух месяцев. Но умереть, не дождавшись милости Его Величества и в этом ужасном месте – это худшее, что только может быть»[335].

Просьба Бэкона была удовлетворена. В субботу 2 июня в 10 часов вечера он был выпущен из тюрьмы. Сэр Фрэнсис был перевезен в загородный дом сэра Джона Вогана (J. Vaughan), джентльмена из свиты принца Чарльза. Бэкон горячо благодарил принца и Бэкингема «за извлечение из тюрьмы». Однако, это был только первый шаг на пути его реабилитации. «Сейчас, – писал он фавориту, – когда я на свободе, мой дух будет пребывать в темнице, пока я не смогу встать на ноги, чтобы нести достойную службу Его Величеству и вашей милости»[336]. Бэкон уповал на благосклонность короля: «для меня потерять надежду быть им прощенным, то же самое, что согрешить. Я благодарю Бога, что испил до конца всю горечь из этой чаши с христианской твердостью, т. к. начала мира – мята и тмин» [337]. Он надеялся, что приговор отменят. Ходили даже слухи, что его поставят во главе Тайного совета[338], но то были только слухи.

Новым лордом-канцлером и хранителем Печати был назначен Джон Уильямс, тот самый, о котором я упоминал выше. Лорды были шокированы, но таков выбор короля и фаворита. Уильямс был сравнительно молод, в 1621 г. ему исполнилось 49 лет. В глазах пэров это обстоятельство работало против него, но, как писал Чемберлен, в качестве контраргумента «был использован ответ, данный бывшим лордом-канцлером в аналогичном случае – молодость не может приниматься во внимание, когда речь идет о большом количестве дел и обязанностей»[339].

Однако король продолжал пользоваться советами Бэкона, особенно, если дело касалось юридической реформы. При этом сэр Фрэнсис оказался в трудной («unproper andunwarranted», как он выразился) ситуации, поскольку он по-прежнему время от времени жил в Йорк-хаусе (т. е. ближе, чем 12 миль к Уайтхоллу) и, давая советы Якову, вмешивался тем самым в государственные дела. Поэтому Бэкон просил изменить его статус[340]. Однако Яков распорядился, чтобы Бэкон удалился в свое поместье, что тот и сделал 23 июня[341].

Но даже находясь в опале, Бэкон оставался самим собой. Однажды, по свидетельству современника, принц Чарльз, «возвращаясь с охоты заметил коляску, сопровождаемую группой красиво одетых всадников, которые, казалось, собрались вместе, чтобы прислуживать бывшему канцлеру в его доме в Горхэмбери, когда его звезда уже закатилась». Принц высказал сожаление, что «пала такая личность», а потом, глядя на хорошо экипированною коляску, добавил: «Воистину мы есть то, что мы можем. Этот человек пренебрег своим падением как понюшкой табаку (this man scorns to go out like a snuff[342].

«ПРИЧИН ДОВОЛЬНО, ЧТОБ ИМ ДРУГ НА ДРУГА ПОДНЯТЬ МЕЧИ»[343]

Мне нравится решенье короля.
Всей шайке он назначил содержанье.

У. Шекспир[344]

Выше я рассмотрел хронологию событий, в заключение следует остановиться на причинах падения Бэкона. Прежде всего, следует сказать о характере парламента 1621 г. (я имею в виду только зимне-весеннюю сессию). Как уже было сказано, Яков пошел на его созыв главным образом по внешнеполитическим мотивам (ситуация в Пфальце и в Богемии) – военное вмешательство требовало больших денег, а деньги мог выделить только Парламент. Однако его члены (особенно коммонеры), независимо от их патриотического настроя, не торопились предоставлять военные субсидии короне, их волновала в первую очередь не судьба «однозимней» королевской четы, а экономическая ситуация в Англии. И одним из самых болезненных был вопрос о монополиях, за которым стоял целый ряд других проблем – коррупция, протекционизм, неоправданные расходы и т. д. Кроме того, лордов тревожила королевская политика пожалования и продажи титулов и придворных должностей и, как следствие, появление большого количества «новой аристократии» (за 18 лет правления Якова число лордов почти удвоилось). Поэтому в апреле представители старой аристократии подали прошение королю, в котором заявили: «С милостивого разрешения Вашего Величества, мы хотели бы выступить в защиту наших прав, полученных благодаря рождению. Не претендуя на то, чтобы вмешиваться в осуществление Вашего права присваивать дворянские титулы, мы не можем считать своей ровней людей темного происхождения, которые ныне заседают вместе с нами, к великому нашему сожалению и бесчестию, облеченные теми же титулами, что и мы сами»[345].

Таким образом, уязвимость Бэкона в его высокой должности определялась несколькими факторами: во-первых, он был одним из тех referees, с одобрения которых были выданы ряд спорных монопольных патентов; во-вторых, он, не будучи представителем старой аристократии, стал не только одним из ближайших советников короля, но и доверенным лицом нового фаворита-parvenu (Д. Вилльерса), которого ненавидели очень многие (и не только среди пэров), но тронуть которого было крайне опасно; наконец, в-третьих, следует иметь в виду позицию лорда-канцлера в вопросе о монополиях, о которой шла речь выше и которая не устраивала ни короля, ни Бэкингема (поскольку не была достаточно «промонопольной»), ни парламентариев (поскольку не была откровенно антимонопольной). Более того, политические позиции Бэкона, последовательно отстаивавшего интересы короны и ставившего перед королем и Парламентом широкие и глубокие задачи, далеко выходящие за рамки придворных интриг и частных интересов, не были ни поняты, ни должным образом оценены.

Большую роль в падении Бэкона сыграла также личная неприязнь к нему со стороны многих влиятельных лиц (прежде всего Э. Кока и Л. Кранфилда). Особенно следует выделить противостояние Бэкона и Кока, которые совершенно по-разному понимали роль судьи и, вообще, юриста в монархическом государстве. Сэр Эдвард, последовательный сторонник и защитник common law, полагал, что суды общего права должны быть выше всех прочих и судьи таких судов могут объявлять недействительными даже акты Парламента, если последние противоречат общему праву («against common right and reason», как он выражался). Но было бы неправильно считать, что Кок выступал против вмешательства короля в процесс принятия судебных решений. Король считался источником права, или, как выразился лорд Эллисмер, «Rex est lex loquent», т. е. король – это говорящий закон. И Кок это не оспаривал. Задачу судей он видел в том, чтобы они, в частности, определяли соответствие юридических действий и решений короля практике общего права. Любое реализованное королевское решение становилось прецедентом и именно поэтому Кок хотел удержать монарха от принятия решения, которое могло бы стать опасным прецедентом.

Бэкон также был сторонником common law, но он смотрел несколько иначе на всю систему английского права. «Судьям, – по мнению Бэкона, – надлежит помнить, что их дело “jus dicere”, а не “jus dare” – толковать законы, а не создавать и не предлагать их. Иначе будет похоже на ту власть, какую присваивает себе римская церковь, которая под предлогом изложения (exposition) Св. Писания не останавливается перед добавлениями и изменениями, находит там то, чего нет, и, демонстрируя старое, вводит новое. Судьям подобает более учености, чем остроумия, более почтительности, чем искусности в доказательствах, более осмотрительности, чем самоуверенности»[346]. Кок же, по мнению Бэкона, пытался (например, в деле Пичема) ограничить прерогативы короля, видя в указаниях Его Величества то, чего в них не было.

Кроме того, Кок весьма критически относился к канцлерскому суду, что также вело к столкновениям между ним и Бэконом. Причем эти столкновения происходили на фоне их острого соперничества за важные государственные посты. Приведу два примера.

Первый относится к 1613 г. 7 августа этого года скончался Томас Флеминг, главный судья Королевской скамьи. Бэкон в тот же день обратился к королю с предложением сделать кое-какие перестановки в связи с образовавшейся вакансией. «Милорд Кок, – писал сэр Фрэнсис, – похоже, переживет нас обоих (т. е. Эллисмера и Бэкона. – И. Д.). <…>. Я служил Вашему Величеству подмастерьем более семи лет, будучи вашим солиситором, а должность эта, как я полагаю, одна из труднейших в вашем королевстве, особенно в те годы, когда я ее занимал. Бог дал мне прожить пятьдесят два года и, думаю, я старше любого солиситора, который занимал это место без повышения. Мое прошение состоит в основном в том, чтобы вы переместили мистера атторнея (т. е. сэра Генри Хобарта (H. Hobart). – И. Д.) на эту должность (главного судьи. – И. Д.). Если же он откажется, то, я надеюсь, Ваше Величество даст мне возможность ... занять место или более удобное, или менее обременительное. Кроме того, Ваше Величество знает, сколь необходимо усилить судейскую службу, – которая, бесспорно, является прерогативой Вашего Величества, – главным судьей»[347]. Это был намек на Кока, давнего соперника Бэкона. Будучи главным судьей суда общих тяжб, Кок приобрел известность, да и в материальном плане эта должность была весьма доходной. Кроме того, поскольку суд общих тяжб имел дело с гражданскими исками, Коку довольно часто приходилось разрешать споры между короной и подданными. Должность же главного судьи королевской скамьи формально считалась более высокой, но, во-первых, менее доходной, а во-вторых, занимавший ее юрист обязан был защищать интересы короны, а не вступать в конфронтацию по поводу королевских прерогатив. Бэкон предлагал заменить Кока на должности главного судьи в суде общих тяжб Хобартом, а сэр Фрэнсис, в свою очередь, занял бы тогда место генерального атторнея.

Бэкон рассчитал правильно. Во-первых, такая перестановка усилила бы позиции Якова среди судей. И можно надеяться, что «милорд Кок», этот возмутитель спокойствия, оказавшись в King’s Bench, «станет послушным». Во-вторых, Хобарт «не вполне соответствует тому месту, которое ... занимает, будучи человеком одновременно и робким, и скрупулезным, как в парламентских, так и в прочих делах». Бэкон же, «обладая живым и решительным характером», более подходил на должность генерального атторнея. В-третьих, новые назначения повысят авторитет самих должностей генеральных атторнея и солиситора, что также важно в плане укрепления королевских прерогатив. А перемещение Кока в суд королевской скамьи будет воспринято как «своего рода взыскание» за его оппозицию короне, что послужит хорошим уроком другим[348].

Однако, задуманную Бэконом перестановку пришлось отложить, поскольку Кок был недоволен новым назначением. «Лорд Кок вставляет палки в колеса всеми доступными ему способами, а также через друзей, чтобы не уходить» со своей должности, которая «is his element», а также «по соображениям выгоды, ... о чем он написал Его Величеству». Во дворце сплетничали, будто король «не будет заставлять Кока [принять новую должность]», но вместе с тем Яков пообещал, что если тот согласится-таки на новое назначение, то удостоится большой «почести (honour)», т. е. возможно король имел в виду титул «барона или, по крайней мере, место в Тайном совете»[349].

25 октября 1613 г., в понедельник, лорд Кок был приведен к присяге в качестве главного судьи королевской скамьи. Он со слезами покинул суд общих тяжб, где его, тоже со слезами, провожали все члены суда и большинство служащих. Через два дня он официально вступил в новую должность. Хобарт занял его место, а Бэкон продвинулся на место генерального атторнея, спустя почти двадцать лет после своего столкновения с Коком в борьбе за этот пост. Кок был в бешенстве. «Это вы все подстроили, – кричал он Бэкону, – именно вы добились этого перемещения». «Ваша милость, – невозмутимо ответил Бэкон сильно располневшему к тому времени Коку, – до сих пор вы росли только в ширину, теперь появилась необходимость немного подрасти в высоту, иначе вы станете уродом»[350]. Бэкон написал прочувствованное благодарственное письмо королю, где, в частности, было сказано: «Две вещи я могу обещать …: честность и прилежание»[351]. 7 ноября 1613 г. Э. Кок стал членом Тайного совета.

Второй сюжет касается столкновений между Бэконом и Коком по вопросу о юрисдикции различных судов и прерогативах короля. 15 февраля 1616 г. сэр Фрэнсис писал Якову: «Я с радостью сообщаю Вашему Величеству о выздоровлении вашего Канцлера (Эллисмера. – И. Д.), но с огорчением – о болезни вашего Канцлерского суда, хотя последнее заболевание, Божьей милостью, может оказаться легче первого»[352]. Бэкон просит короля не обращать внимание ни на какие слухи и доклады и довериться только своему генеральному атторнею, который по самому характеру занимаемой им должности «индифферентен по отношению к юрисдикции всех судов»[353]. Вскоре, собрав необходимую информацию, Бэкон доложил королю, что вся эта распря между Chancery и King’s Bench обусловлена «ошибками служащих»[354], но более всего – ошибками лорда главного судьи сэра Эдварда Кока, что, на взгляд генерального атторнея, скорее всего связано с «a kind of sickness of my Lord Coke’s»[355]. Однако, Бэкон не стал более настраивать короля против Кока. «Сказать по правде, я думаю, что ничто так не послужит на благо Ваших интересов (there is anything a greater polychreston, ad multa utile), – убеждал Бэкон короля, – как если бы Ваше Величество при подходящем случае высказался против презумпции судей в делах, касающихся короны»[356]. «Судьи, – настаивал лорд генеральный атторней, – должны на коленях держать ответ перед Вашим Величеством и вашим Советом и они должны получить строгое увещание»[357]. Иными словами, король должен внушить судьям, что в делах, затрагивающих интересы «государства и монархии», их обязанности ограничены и перед принятием решений они должны советоваться с королем. «Ваше Величество, – писал Бэкон в памятной записке Якову, – пользуется случаем, чтобы еще раз напомнить Вашим судьям ..., что вы не потерпите никаких нововведений в том, что касается [королевской] юрисдикции. Каждый суд должен ограничиваться своими прецедентами и не забирать себе новой власти ... путем изобретения законов»[358]. Король согласился.

Но Бэкон не мог обойти, говоря современным канцелярским языком, «персонального момента»: как поступить с Коком, выступления которого уже порядком надоели и королю, и Бэкону, и многим при дворе и в судах. В сложившейся ситуации сэру Фрэнсису представилась уникальная возможность свести счеты со старым противником. Однако лорд генеральный атторней не торопился. «Милорда Кока, – предлагает Бэкон королю, – сейчас не следует дискредитировать, как потому, что он прекрасно справляется с остальными трудными делами, а также в силу того, что я знаю, как он радеет о Ваших финансах и Вашем имуществе. И (если мне будет позволено сказать) было бы хорошо, как мне представляется, если б его упования каким-либо образом рассеялись и ... обратились на нечто иное»[359].

Но с другой стороны, замечает Бэкон, «тяжкое и публичное оскорбление не только почтенной и вполне достойной особы Вашего лорда-канцлера[360] (а это просто варварство, если принять во внимание, что оно было нанесено ему, когда он был, как казалось, уже при смерти), но и Вашего Канцлерского суда, суда Вашей абсолютной власти, не может, по моему мнению, просто так сойти с рук или завершиться формальным покаянием (atonement[361]. Так что же делать королю – простить (или ограничиться «формальным покаянием») или наказать? Бэкон предложил решение, к которому и до, и после него любая власть прибегала в случаях, когда неудобную фигуру было неудобно просто так выкинуть за борт, но и устраивать публичную «порку» строптивца тоже не хотелось, ибо это было чревато новыми осложнениями. Единственный выход – начать с поиска виновного среди подчиненных (или ближайшего окружения) не в меру досаждающей власти особы. Sapienti sat (умному достаточно), как говорили древние, а если не sat, то тогда можно приступить к расправе с главной фигурой, не забывая время от времени повторять одну и ту же сентенцию, мол, «мы же его предупреждали, причем проявляя нечеловеческое терпение, а он ...» и т. д.

Король, по мысли Бэкона, может не считать Кока «каким-либо образом изначально причастным к тому, что было сделано, и не думать, будто именно он [Кок] заварил всю эту кашу (речь, напоминаю, идет о противостоянии между судом королевской скамьи и судом Канцлера. – И. Д.). Если же, продолжает Бэкон свою главную мысль, подтвердятся слухи, будто кто-то из младших судей дошел до «открытого оскорбления присяжных и угроз в их адрес», то он, конечно, должен быть смещен[362].

Высказав все приведенные соображения в пространном письме королю, Бэкон в тот же день, 21 февраля 1616 г., обратился к Вилльерсу с предложением ввести его [Бэкона] в состав Тайного совета, не для того, разумеется, чтобы укрепить свой статус с целью дальнейшего продвижения (скажем, на место лорда-канцлера), но потому, что он «ежечасно» чувствует, как необходимо ему занять эту должность для службы Его Величеству («I find hourly that I need this strength in his Majesty’s service»[363]). А для подкрепления своей просьбы Бэкон как бы невзначай сообщил, что недавно (20 февраля) лорд Эллисмер, который тогда был совсем плох, но сейчас пошел на поправку, сказал, что хотел бы видеть его, Бэкона, своим преемником.

Расчет сэра Фрэнсиса изумительно точен. Король получает от него деловые советы и деловую информацию, причем и то, и другое – в нужном ракурсе. При этом – никаких личных просьб. Но чтобы Его Величество ценил не только то, что написано в поданных реляциях, но и не забывал, кем составлены столь важные государственные бумаги, новый королевский фаворит, влияние которого с каждым днем становилось все сильнее, должен обратиться к монарху с просьбой ввести автора сих замечательных рекомендаций в Тайный совет, коли уж лорд Эллисмер, да хранит его Господь, оказался столь живучим. Бэкон был вполне откровенен с Вилльерсом: «Я уверен – в данный момент от королевского атторнея как никогда требуется быть во всеоружии и надеть, как я уже однажды сказал вам, латные рукавицы вместо перчаток». В поддержку этого говорит самое стечение обстоятельств: «предъявление все новых обвинений, раздоры между департаментом Канцлера и судом королевской скамьи, ... многообразные другие дела, касающиеся королевских доходов и восстановления Его владений» и все это на фоне того, что «Его Величество хорошо принимает мои донесения относительно Его дел». Но поскольку автор этих донесений не входит в состав Тайного совета, «может показаться», что он, «как говорят торговцы, вмешивается не в свои дела»[364]. А это нехорошо, непорядок получается.

Прошел месяц и в конце марта 1616 г. во время аудиенции Яков начал было говорить Бэкону какие-то многообещающие слова, но тут, к досаде лорда-атторнея, вошел принц Чарльз и отвлек внимание монарха. Единственное, что мог сделать Бэкон – это послать Якову благодарственное письмо, в котором, расточая похвалы фавориту («the best pen of King»), не забыл очень тонко намекнуть Его Величеству на желательность своего продвижения[365]. Ждать королевскому атторнею пришлось недолго – всего два месяца.

В начале июня 1616 г., король предложил сэру Фрэнсису то, что последний назвал «a noble choice» – либо немедленно войти в состав Тайного совета, либо ждать пока освободиться место лорда-канцлера. Бэкон, пожелав действующему лорду-канцлеру долгих лет жизни, выразив скромную надежду, что и его Бог не призовет к себе в ближайшее время, а также упомянув о своем желании служить Его Величеству ежедневно и ежечасно, выбрал первое – членство в Тайном совете. 9 июня 1616 г. он был приведен к присяге. Накануне, 6 июня, Яков, помня давний совет Бэкона и слова последнего о том, что «хотя судьи и составляют почтенное сообщество, однако, они (как и все подданные Его Величества) не являются непогрешимыми»[366], решил, что настал-таки подходящий момент, когда служителям Фемиды можно слегка вправить мозги, причем в присутствии членов Тайного совета. Его Величество поставил вопрос с королевским размахом: «с момента его восшествия на трон, развелось много юристов, кои во всех парламентах самым вызывающим образом оспаривают его прерогативы»[367], что было явным намеком на Кока. И далее Яков напомнил, что он имеет двоякую прерогативу: обычную, которая может ежедневно обсуждаться в судах («law courts») и иную, «a higher nature», которая связана с его высшей властью и которая не может никем ни оспариваться, ни обсуждаться («not to be disputed or handled in vulgar argument»[368]). Но в последнее время суды common law позволяют себе относиться к королевской прерогативе самым предосудительным образом, покушаясь на юрисдикцию всех прочих судов. Так вести себя нехорошо, подданные должны подчиняться повелениям своего монарха.

После чего все судьи опустились на колени, признали свои ошибки и попросили прощения[369]. Все, кроме Кока. Тот продолжал настаивать, что откладывание судебного разбирательства (по поводу бенефиция одному епископу) по воле короля, который хотел предварительно обсудить дело с судьями, незаконно и противоречит судейской клятве. Бэкон стал разъяснять Коку, что никакого нарушения нет. Началась бурная дискуссия. Судьи не поддержали Кока. Затем король произнес краткую заключительную речь, в которой еще раз призвал судей не нарушать его прерогатив.

Как только служители Фемиды покинули Уайтхолл, Его Величество поинтересовался у членов совета: нет ли у судей каких-либо доводов против позиции короля или оснований для недовольства. Естественно, советники Якова все как один заявили, что такого и быть не может. «It was against common sense to think the contrary», – уверили они Его Величество[370].

Что было дальше догадаться нетрудно. 26 июня 1616 г. Кок был вызван на заседание Тайного совета, где должен был ответить на обвинения генерального солиситора в связи с одним делом, разбиравшимся им (Коком) ранее, но решение по которому не устраивало короля. Главный судья сказал, что он остается при своем мнении. Ответ Кока передали королю, который в это время гостил в Уимблдоне у графа Эксетера. Там в это время находилась и леди Хаттон, жена Кока. Король дважды поцеловал ее в знак своей благосклонности, но когда он прочитал донесение из Тайного совета (с ответами Кока) всем стала ясно, что благосклонность Якова на супруга леди Хаттон никак не распространяется.

30 июня, в воскресенье, Кока снова вызвали на заседание Тайного совета. Строптивый судья заявил, что, к удовольствию Его Величества, он не должен ни сидеть в Совете, ни сопровождать Якова в его летних вояжах.

Осенью 1616 г. король распорядился, чтобы лорд-канцлер (Эллисмер), лорд-атторней (Бэкон) и лорд-солиситор (Илвертон) внимательно просмотрели обширный юридический трактат Кока Reports[371], одно из основополагающих сочинений по общему праву. Таким образом, борьба со строптивым юристом перешла, так сказать, в академическую плоскость. Бэкон в целом высоко оценивал этот труд – «если ли бы не было Reports сэра Эдварда Кока, [английское] право того времени можно было бы уподобить кораблю без балласта». Однако лорд-атторней упомянул также об «ошибках и безапелляционных и неправовых решениях», приведенных в сочинении Кока. Эллисмер дал более жесткую оценку труда главного судьи, упрекнув последнего в умалении церковных прав[372] и в стремлении сознательно ослабить освященные многовековой традицией королевские прерогативы. Приводимые Коком свидетельства и судебные решения, по мнению лорда Эллисмера, – не более чем мнения судей и Кок постоянно «разглагольствует о второстепенных вещах», «взращивая свое самомнение»[373].

Представ 2 октября 1616 г. перед членами Тайного совета[374], Кок в ответ на замечания и упреки заявил, что, рассмотрев более 500 дел, он сделал меньше ошибок, чем другие прославленные авторы, а именно – пять, перечисление которых займет не более одного листа. Однако Эллисмер и Бэкон доложили королю, что они не зря поработали (их труд «was not altogether lost»), поскольку ими были обнаружены в сочинении Кока ошибки, которые тот пропустил[375]. Бэкон готов был представить доклад по этому поводу судьям и Тайному совету. Решение было за Его Величеством. В случае одобрения им инициативы Бэкона, слушание «дела Кока» в Совете неизбежно привело бы к тому, что место главного судьи в суде королевской скамьи оказалось бы вакантным до возвращения короля из путешествия по стране. Еще раз подчеркну – речь шла не просто о некоторых неточностях и ошибках в толковании отдельных прецедентов в тогда еще неизданной книге, но о позиции и действиях Кока в целом, который вместо того, чтобы защищать королевские прерогативы, позволил себе их оспаривать.

Для Бэкона (как и для короля) трудность работы с Коком состояла, кроме всего прочего, в том, что сэру Фрэнсису приходилось иметь дело с человеком, который общественное благо отождествлял со своими собственными, в высшей степени субъективными и непостоянными мнениями и который, по словам Бэкона, «плыл по своему собственному курсу, а не в соответствии с течением дел (business[376].

Но Кок был не так прост. Он обратился к Якову с просьбой принять его по некоему очень важному государственному делу. Король оказался в затруднительном положении: он не считал возможным давать аудиенцию человеку, на которого был сильно обижен и даже зол, но в то же время он не мог не принять одного из высших лиц королевства, если тот заявляет, что его вопрос касается интересов государства[377]. Тогда Яков решает обратиться за советом к Эллисмеру и Бэкону. Те предложили королю начать дело против Кока[378]. Причем, как заметил Д. Чемберлен, «люди лорда-канцлера» вели себя по отношению к Коку довольно грубо: «не предложили ему сесть и <...> ни один из них даже не сдвинул шляпу и не выказал какого-либо иного знака уважения к нему [Коку]»[379].

В итоге 10 ноября 1616 г. король сместил Кока с должности главного судьи суда королевской скамьи, спустя несколько недель вывел его из состава Тайного совета, а затем вообще удалил от государственной службы. Бэкон много поспособствовал отставке Кока. Именно сэр Фрэнсис набросал «remembrances» для короля, когда тот принимал решения о смещении Кока, именно Бэкон составил текст королевского предписания судьям высказать свои сомнения относительно Reports[380], именно рукою Бэкона был написан проект королевского приказа об увольнении Кока с должности главного судьи и т. д.[381] Когда король попросил сэра Фрэнсиса сформулировать основания для отставки Кока, Бэкон указал на «вызывающую манеру себя держать (perpetual turbulent carriage) сначала по отношению к свободам и положению его (короля. – И. Д.) церкви, затем – по отношению к королевским прерогативам ... и, наконец, по отношению к установленной юрисдикции других судов [короля]»[382]. По выражению Д. Чемберлена, король, отстраняя Кока от должности, сказал о нем так много теплых слов, «будто собирался повесить его на шелковой веревке»[383].

Однако роль Бэкона в смещении Кока не исчерпывается сказанным. Сэр Фрэнсис не просто добивался (и в итоге добился) отставки давнего противника и конкурента. Он смотрел на вещи шире. Еще в феврале 1616 г. лорд-атторней настойчиво рекомендовал королю переместить Кока с поста главного судьи на должность лорда-казначея[384]. Бэкон рассуждал здраво: прижимистый Кок оказался бы прекрасным казначеем, окажись его амбиции и жадность удовлетворенными. Если бы Яков прислушался тогда, в феврале 1616 г., к совету Бэкона и назначил сэра Лайонела Кранфилда на одну из должностей, которых тот добивался, а государственные финансы отдал бы в руки («safe, crabbed hands», как выразилась М. Прествич[385]) Кока, у Бэкона появилась бы свобода в реализации своей давно задуманной правовой реформы, тогда как Кранфилд был бы занят административными реформами, а сэр Эдвард тем временем приумножал государственные доходы. Но все, к сожалению, случилось не так, как было задумано Бэконом.

Кок воспринял свою отставку внешне спокойно. Он удалился на некоторое время в Хертфоршир, где отдыхал от государственных дел в доме своей дочери Анны Садлейр (A. Sadleir). Однако сэр Эдвард был не из тех людей, которых легко было деморализовать. Месяц спустя после отставки его видели в Ньюмаркете целующим руку Его Величеству. Король тогда заверил Кока, что хотя того и пришлось отстранить от должности «for some special ends», однако Его Величество не хотел бы терять такого замечательного слугу, а потому непременно подыщет ему какое-нибудь место. Неделю спустя Кок снова подкараулил где-то короля и напомнил тому об обещании возвести его в баронское достоинство. К декабрю 1616 г. ситуация окончательно прояснилась. «Некоторые толкуют, – писал Дж. Чемберлен, имея ввиду ходившие по Лондону слухи о намерении Якова осчастливить Кока баронским титулом, – будто эта милость [Якова] имеет целью устроить брак брата лорда Вилльерса с одной из его [Кока] дочерей»[386]. Речь шла о намерении матери Бэкингема осчастливить своего «маленького Джона» – брата фаворита, который был болен и считался умственно неполноценным[387] – браком с богатой невестой: дочерью Кока и леди Хаттон. Бэкон оказался вовлеченным в это дело, причем действовал он отнюдь не на стороне Кока[388].

Таким образом, противостояние Бэкон – Кок развивалось в нескольких направлениях: по линии карьерного роста (Бэкон, которому в течение долгого времени не удавалось получить никакой высокой должности, после 1616 г. начинает обгонять своего соперника), так и по линии профессиональных разногласий.

В итоге, три фактора, – неприязнь к Бэкингему со стороны ряда коммонеров и лордов, распространившаяся на Бэкона, участие сэра Фрэнсиса в выдаче одиозных монопольных патентов, а также его многолетняя вражда с Коком, – действовавших на фоне усиления судебной функции верхней палаты, неблагоприятной экономической ситуации, просчетов пэрской политики Якова, желания Кока и Кранфилда любой ценой снискать поддержку королевского фаворита и нежелания короля идти на разрыв с Парламентом в условиях острой нужды короны в субсидиях, способствовали падению лорда-канцлера[389], взгляды и действия которого совершенно не вписывались в эгоистичную и циничную игру парламентских и придворных амбиций и интересов.



[1] Ф. Бэкон. Жизнь (пер. А. Эппеля) // Книга песен. Из европейской лирики XIII – XVI веков. М.: Московский рабочий, 1986. С. 371. По некоторым версиям это стихотворение Ф. Бэкона является парафразой греческой эпиграммы неизвестного автора.

[2] W[eldon] A. Aulicus Coquinariæ, or a vindication in answer to a pamphlet, entitled the Court and Character of King James. Pretended to be penned by Sir A. W. // James I, King of Great Britain and Ireland. Secret history of the Court of James the First; containing, I. Osborne's traditional Memoirs. II. Sir A. Weldon's Court and Character of king James. III. Aulicus Coquinariæ. IV. Sir E. Peyton's Divine Catastrophe of the house of Stuarts. With notes and introductory remarks. In 2 vols. / Edited by Sir Walter Scott. Edinburgh: Printed for J. Ballantyne, 1811. Pp. 99 – 298; Pp. 267 – 268.

[3] Шекспир У. Макбет. Действие I, сцена 7. Перевод Б. Пастернака.

[4] Jonson B. Lord Bacon Birth-day // Jonson B. Works. In 11 vols. / Edited by C. H. Herford, P. and E. Simpson. Oxford: Clarendon Press, 1925 – 1952. Vol. VIII: Poems; The Prose Works, 1947. P. 225. О возможном эзотерическом смысле этих строк см.: Dodd A. Francis Bacon’s Personal Life-Story. In two volumes. London etc.: Rider & Company, 1986. Pp. 502 – 503.

[5] Инаугурация состоялась 30 января. Сент-Элбанс – город в графстве Хертфордшир, расположен вблизи древнего римского поселения Verulamium. Ок. 795 г. в Сент-Элбансе был сооружен бенедиктинский монастырь в честь умершего там святого Альбана, прах которого, по преданию, покоится в монастыре. То же предание говорит, что один из аббатов этого монастыря, Ульзиг или Ульзин, построил в 948 г. новый город. В Сент-Элбансе, в церкви св. Михаила, находится могила Ф. Бэкона.

[6] Montagu B. The Life of Francis Bacon, Lord Chancellor of England // Appended to The Works of Francis Bacon, Lord Chancellor of England. A new edition by Basil Montagu. In 16 vols. London: William Pickering, 1825 – 1834. 1834. Vol. 16 (Part I). P. ccciii.

[7] The Works of Francis Bacon, Baron of Verulam, Viscount St. Alban, and Lord High Chancellor of England. Collected and edited by James Spedding, Robert Leslie Ellis and Douglas Denon Heath. In 14 vols. London: Longman Green, Longman & Roberts, 1857 – 1874. Vols. 1 – 3: The Life of Francis Bacon (by W. Rawley); Philosophical works. Vols. 4 – 5: Translations of the philosophical works; Vols. 6 – 7: Literary and professional works. Vols. 8 – 14 have each an additional title page reading: The letters and the life of Francis Bacon, including all his occasional works; namely, letters, speeches, tracts, state papers, memorials, devices, and all authentic writings not already printed among his philosophical, literary or professional works; newly collected and set forth in chronological order, with a commentary, biographical and historical, by James Spedding (Vol. I – VII). [Тома переписки (8 – 14) далее будут указаны как The letters and the life of Francis Bacon с двойной нумерацией тома, общей и внутренней для этой части собрания сочинений]. The letters and the life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 168.

[8] Цит. по: Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 93.

[9] Coke E. The Fourth Part of the Institutes of the Laws of England: concerning the jurisdiction of courts. [With the portrait by J. Payne.] Copious MS. notes [by Serjeant Hill]. London: M. Flesher for W. Lee & D. Pakeman, 1644. P. 65.

[10] В 1641 г. Звездная палата была упразднена решением Долгого парламента.

[11] Novum Organum Scientiarum был опубликован в Лондоне на латинском языке как вторая часть Instauratio Magna Scientiarum. Детальная история публикации этого сочинения приведена в вводной статье к изданию: [Bacon F.] The Instauratio Magna. Part II: Novum Organum and Associated Texts / Edited with introduction, notes, commentaries, and facing-page translations by Graham Rees with Maria Wakely. Oxford: Clarendon Press, 2004 (The Oxford Fracis Bacon – XI). Pp. xix – cxviii.

[12] Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Ф. Бэкон. Сочинения: в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное / Составление, общая редакция и вступительная статья А. Л. Субботина. Перевод с англ. Н. А. Федорова. Перевод предисловия и посвящения к «Великому восстановлению наук» Я. М. Боровского. М.: Мысль, 1977 – 1978 (Серия: Философское наследие). Т. 1. С. 55 – 80. С. 59.

[13] Там же.

[14] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 122.

[15] Ibid. Vol. 14 (VII). Pp. 130 – 131.

[16] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 329.

[17] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 128.

[18] Ibid.. P. 127.

[19] Ibid. P. 128.

[20] Ibid. Vol. 12 (V). P. 188.

[21] Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. Pp. 6 – 36.

[22] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 115 – 117.

[23] Hammarström I. The “Price Revolution” of the Sixteenth Century: Some Swedish Evidence // Scandinavian Economic History Review, 1957. Vol. 5. Pp. 118 – 154

[24] American Treasure and the Price Revolution in Spain, 1501 – 1650. Cambridge (Mass.), 1934; Money, Prices and Wages in Valencia, Aragon and Navarre, 1651 – 1800. Cambridge (Mass.), 1947; Braudel F. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II. Translated from French by Siân Reynolds. New York: Harper & Row. Vol. I. Part I. (iv): Climate and History (pp. 231 – 275).

[25] Cipolla C. The So-Called “Price Revolution”: Reflections on the “Italian Situation” // Economy and Society in Early Modern Europe (Essays from Annales) / Ed. Peter Burke. New York, 1972. Pp. 42 – 46.

[26] О чем детальней см.: Miskimin H. Population Growth and the Price Revolution in England // Journal of European Economic History, 1975. Vol. 4. Pp. 179-85. Reprinted in: Miskimin H. Cash, Credit and Crisis in Europe, 1300 – 1600. London: Variorum Reprints, 1989, № xiv; De Vries J. The Economy of Europe in an Age of Crisis, 1600 – 1750. Cambridge: Cambridge University Press, 1976, Chapter 1: «The Age of Crisis» and Chapter 2: «The Agrarian Economies on Divergent Paths» (Pp. 1 – 83, especially pp. 4-l6); Grigg D. Population Growth and Agrarian Change: An Historical Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1980. Chapter 8: «England in the Sixteenth and Seventeenth Centuries» (pp. 83 – 101); Wrigley E.A., Schofield R.S. The Population History of England, 1541 – 1871: A Reconstruction. London and Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1981; 2nd edn. with new introduction, Cambridge and New York, 1989. Especially chapter 10 (pp. 402 – 453). (Review: Flinn M. // The Economic History Review, 2nd ser., 1982. Vol. 35. Pp. 443 – 457); Flinn M. The European Demographic System, 1500 – 1820. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1981; Boserup E. Population and Technological Change: A Study of Long Term Trends. Chicago: University of Chicago Press, 1981; Palliser D. M. Tawney's Century: Brave New World or Malthusian Trap? // Economic History Review, 2nd ser., 1982. Vol. 35. Pp. 339 – 353; Wrigley E. A. Urban Growth and Agricultural Change: England and the Continent in the Early Modern Period // Journal of Interdisciplinary History, 1985. Vol. 15 (Spring). Pp. 683 – 728; Levine D. Reproducing Families: The Political Economy of English Population History. Cambridge: Cambridge University Press, 1987; Stavins R. A Model of English Demographic Change, 1573 – 1873 // Explorations in Economic History, 1988. Vol. 25 (Jan.). Pp. 98 – 116; Houston R. A. The Population History of Britain and Ireland, 1500 – 1750 // Studies in Economic and Social History. London: Macmillan Press, 1991; De Vries J. Population // Handbook of European History, 1400 – 1600: Late Middle Ages, Renaissance and Reformation / Eds.: Thomas A. Brady (jr.), Heiko O. Oberman, and James D. Tracy. Vol. I: Structures and Assertions. Leiden – New York – Cologne: E. J. Brill, 1994. Pp. 1 – 50; Le Roy Ladurie E. History and Climate // The Economy and Society in Early Modern Europe: Essays from Annales / Ed.: Peter Burke. London, 1972, Pp. 134 – 169 (Reprinted in translation from: Annales: Économies, sociétés, civilisations, 1959. T. 14); Appleby A. Grain Prices and Subsistence Crises in England and France, 1590 – 1740 // Journal of Economic History, 1979. Vol. 29. Pp. 865 – 887; Flinn M. Plague in Europe and the Mediterranean Countries // Journal of European Economic History, 1979. Vol. 8. Pp. 131 – 148; Appleby A. The Disappearance of the Plague: A Continuing Puzzle // Economic History Review, 2nd ser., 1980. Vol. 33. Pp. 161 – 173.

[27] The General Crisis of the Seventeenth Century / Edited by Geoffrey Parker and Lesley M. Smith. London; New York: Routledge, 1997.

[28] Сочетание стагнации и инфляции в экономике страны, т. е. состояние экономики, при котором одновременно происходит спад производства, рост цен и безработицы; сочетание экономического кризиса с инфляцией, с повышением стоимости жизни.

[29] Calendar of state papers and manuscripts relating to English affairs existing in the archives and collections of Venice and in other libraries of Northern Italy. Vol. 15: 1617 – 1619 / Edited by Allen B. Hinds. London: Printed for His Majesty's Stationery Office by Anthony Brothers, 1909. Pp. 494 – 495. Когда Яков в феврале 1619 г., узнал о серьезном характере заболевания супруги, он забеспокоился, но не о здоровье королевы, а о том, что она не составила завещания и как бы ее драгоценности (в случае, если завещание будет-таки составлено) не ушли в посторонние руки. Когда ранним утром 2 марта королеве стало плохо и она уже ничего не могла подписать, принц Чарльз наклонился над умирающей и задал ей вопрос государственной важности: «Your properties, Madame. Can I have those?», на что та прошептала – «Yea». Далее принц поинтересовался, может ли он взять на себя заботу о ее долгах (ок. 40 000 фунтов) и слугах, на что также последовал лапидарный утвердительный ответ (Williams E. C. Anne of Denmark: Wife of James VI of Scotland: James I of England. London: Longman, 1970. Pp. 198 – 202). Впрочем, Яков беспокоился о драгоценностях не зря, воровство среди слуг достигло таких высот, что еду из кухни приходилось доставлять к дверям королевской столовой в оловянных емкостях, а затем уже перекладывать в дорогую посуду.

[30] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 232.

[31] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 33.

[32] Ibid. P. 110. В сентябре 1620 г. государственный долг составил 611 525 фунтов стерлингов (ibid).

[33] В октябре 1619 г. Звездная палата приступила к рассмотрению дела графа Саффолка (Thomas Howard, 1st Earl of Suffolk; 15611626), его жены и их близкого друга сэра Джона Бингли (J. Bingley), чиновника суда по делам Казначейства (Remembrancer), которых обвиняли в коррупции и в присвоении крупной суммы денег за время пребывания графа в должности лорда-казначея (Lord High Treasurer), с 11 июля 1614 по июль 1618 г. Падение Саффолка по сути началось еще в 1615 г., когда фаворитом короля стал Джордж Вилльерс (о чем см. далее), чему Саффолк сильно противился. Кроме того, дочь Саффолка, леди Френсис, графиня Сомерсет, была обвинена в соучастии в убийстве поэта и эссеиста сэра Томаса Овербери (Th. Overbury; 1581 – 1613) и Яков подозревал, что в этом деле замешан также и Саффолк. Бэкон выступал тогда в качестве обвинителя. В своей заключительной речи он сравнил леди Саффолк с владелицей магазина, а сэра Бингли со слугой-зазывалой, который кричал у дверей «Не угодно ли чего?» и «все при этом залезали в карман милорда», т. е. в королевскую казну (цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. London: Victor Gollancz, 1998. P. 430). Когда же супруги заявили в свое оправдание, что они не брали взяток, а только принимали подарки на Новый год, сэр Фрэнсис парировал: «новогодние подарки не дарят круглый год». Каждый день Бэкон сообщал о ходе процесса Бэкингему, который в это время находился в Ройстоне с королем (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 50 – 55). Сэр Эдвард Кок предлагал наложить на виновных штраф в размере 100000 фунтов стерлингов и заключить Саффолка и его жену в тюрьму на срок, который определит Его Величество. Бэкон согласился, но полагал возможным снизить сумму штрафа до 30000 фунтов, что в итоге и было принято судом. В ноябре 1619 г. Саффолков отправили в Тауэр, где они провели 10 дней. Бэкингем, убедившись, что теперь Саффолк ему не опасен, счел возможным проявить великодушие к супругам и устроил сэру Томасу аудиенцию у короля, который снизил сумму штрафа до 7000 фунтов. Спустя четыре года сын Саффолка, Эдвард, женился на племяннице Бэкингема Мэри Ботлер (M. Boteler). Бэкон же по окончании процесса покинул Лондон, чтобы уединиться в сельской местности, объяснив свое желание тем, «что два с половиной месяца сильных наклонов слишком много для моей поясницы» (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 68 – 69).

[34] После отстранения графа Саффолка работой Казначейства с июля 1618 г. руководила специальная комиссия со главе с Джорджем Эбботом (G. Abbot; 1562 – 1633), архиепископом Кентерберийским, в состав которой входил и Бэкон. 14 декабря 1620 г. лордом-казначеем стал Генри Монтагю (Henry Montagu, Baron Montagu of Kimbolton; Vicount Mandeville, впоследствие (1626) 1st Earl of Manchester; 1563 – 1642), а 29 сентября 1621 г. – Лайонел Кранфилд (L. Cranfield, 1st Earl of Middlesex; 1575 – 1645).

[35] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 149.

[36] Шекспир У. Трагическая история о Гамлете, принце датском. Действие III. Сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

[37] Цит. по: Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 1.

[38] Neale J. E. Elizabeth I and Her Parliaments 1559 – 1581. London: J. Cape, 1953. P. 369.

[39] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 338.

[40] Он при Якове, как известно, вообще много что потерял, включая собственную голову.

[41] Gardiner S. R. History of England from the Accession of James I to the Outbreak of the Civil War: 1603 – 1642. In 10 vols. London: Longmans, Green and Co., 1883 – 1884. Vol. IV: 1621 – 1623; 1883. Pp. 4 – 5, 42.

[42] Цит. по: Барг М. А. Великая английская революция в портретах ее деятелей. М.: Мысль, 1991. С. 105. (Проф. М. А. Барг умудрился написать, а издательство «Мысль» – издать, научную монографию без списка литературы и практически без литературных ссылок, при том, что сочинение это начинается историографической главой).

[43] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 10 (III). P. 27.

[44] Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография // Новая и новейшая история, 1980, № 3. С. 154 – 164; № 4. С. 123 – 141; С. 133 – 134.

[45] См., например: The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 13 (VI). P. 135; Vol. 12 (V). Pp. 355 – 356.

[46] Все обвинения Бэкона Маколеем в том, что лорд-канцлер якобы недобросовестно исполнял свои обязанности королевского консультанта при решении вопроса о выдаче монопольных патентов, совершенно безосновательны. Яков упоминал по крайней мере о четырех важных патентах, выдачу которых остановил Бэкон.

[47] Томас Эгертон, барон Эллисмера (Thomas Egerton, 1st Baron Ellesmere; 1540 – 1617) занимал должность лорда-хранителя Большой печати с мая 1596 по 1617 г. и лорда-канцлера с июля 1603 по 1617 г. (фактически же, будучи лордом-хранителем, он исполнял обязанности и лорда-канцлера).

[48] Впрочем поговаривали, что он делал это для того, чтобы король принял его отставку. Престарелый Эгертон несколько раз подавал прошение об отставке, ссылаясь на возраст и болезни, но только 5 марта 1617 г. король, наконец, удовлетворил его ходатайство, предварительно (7 ноября 1616 г.) сделав его виконтом Брэкли (Viscount Brackley). Леди Бомонт, мать Бэкингема, внесла в историю отставки сэра Томаса свою лепту. Рассердившись на то, что тот не торопился подписывать патент для одного из ее сыновей, она подала в Звездную палату ряд исков против лорда-канцлера, но Эллисмер коварно разрушил все ее планы, скончавшись 15 марта 1617 г., спустя десять дней после своей отставки (Dixon W. Hepworth. The Story of Lord Bacon's Life / With portrait of Bacon and vignette of Old York House, by E. M. Ward. London: F. Murray, 1862. Pp. 310 – 313).

[49] Цит. по: Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 472, n. 25.

[50] 18 ноября 1616 г. – И. Д.

[51] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 13 (VI). P. 103.

[52] Ibid. P. 49.

[53] Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 113.

[54] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 10 (III). P. 27 – 29.

[55] Ремесленник-изобретатель, как правило, мог получить патент на свое изобретение только через небескорыстное посредничество кого-то при дворе.

[56] Coke E. The Third Part of the Institutes of the Law of England: Concerning High Treason, and other Pleas of the Crown, and Criminal Causes. The Fourth Edition. London: Printed for A. Crook [etc.], 1669. Cap. lxxxv. P. 181. См. также: Foster E. R. The Procedure of the House of Commons against Patents and Monopolies, 1621 – 1624 // Conflict in Stuart England. Essays in honour of Wallace Notestein. Edited by William Appleton Aiken and Basil Duke Henning. [With a portrait and «Bibliography of Wallace Notestein».] New York: New York University Press; London: Jonathan Cape, 1960. Pp. 57 – 85; P. 59.

[57] Кок был назначен на эту должность в 1593 г.

[58] Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 127.

[59] В 1619 г. Фридрих согласился принять предложенную ему богемскую корону, надеясь, в случае осложнения ситуации, на помощь тестя и протестантских князей. Однако, осенью 1620 г. войска Максимилиана Баварского под командованием И.-Ц. Тилли оттеснили армию Фридриха к Праге и 8 ноября 1620 г. нанесли ей сокрушительное поражение в битве при Белой горе неподалеку от богемской столицы. Фридрих, потерявший в результате этого разгрома корону, свои владения и курфюршеское достоинство, бежал в Гаагу (см. также: Кривенкова О. С. Политика Якова I Стюарта в первые годы Тридцатилетней войны // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2: История, 2007. Вып. 3. С. 165 – 170).

[60] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 124 – 128.

[61] Ibid.

[62] Ibid. Pp. 117 – 118.

[63] Ibid. P. 128.

[64] Ibid. P. 129.

[65] Royal proclamations of King James I, 1603-1625 // Edited by James F. Larkin and Paul L. Hughes. (Series: Stuart Royal Proclamations; Vol. 1). Oxford: Clarendon Press, 1973. Pp. 493 – 494.

[66] Следует иметь ввиду, что Яков шел на созыв парламента, подчиняясь острой необходимости, – тяжелое состояние казны еще более ухудшилось вследствие резкого обострения внешнеполитической обстановки: на континенте третий год продолжалась война, вошедшая в историю под названием Тридцатилетней. «В вооруженное противоборство так или иначе оказались втянутыми многие государства Западной и Центральной Европы. К концу 1620 г. обозначились заметные успехи Габсбургов и их союзников, стремившихся к утверждению своего господства в Европе под лозунгом восстановления позиций католической церкви. Протестантские кантоны Швейцарии были заняты испанскими войсками. Во Франции правительство Людовика XIII готовилось к новой кампании против гугенотов.

Английское купечество и предпринимательские слои, несмотря на географическую удаленность Британских островов от непосредственного театра военных действий, болезненно реагировали на неудачи протестантского лагеря, и не только из-за общности религии. С германскими княжествами, объединившимися в 1608 г. в Протестантскую унию, Англию связывали также торговые и политические интересы, подкрепленные династическими узами – дочь Якова Елизавета Стюарт была замужем за фактическим главой Протестантской унии, одним из наиболее влиятельных протестантских князей Фридрихом V Пфальцским, приходившимся к тому же племянником Морицу Оранскому» (Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография // Новая и новейшая история, 1980, № 3. С. 154 – 164; № 4. С. 123 – 141; С. 132).

[67] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 323.

[68] Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. London: Victor Gollancz, 1998. P. 446.

[69] Корона выдавала частным лицам патент на выискивание старых, забытых государством долгов и утаиваемых земель. – И. Д.

[70] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 146.

[71] Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография // Новая и новейшая история, 1980, № 3. С. 154 – 164; № 4. С. 123 – 141; С. 133. Точнее, план Бэкона состоял в том, чтобы «некий влиятельный и рассудительный джентльмен из провинции ... в нужное время» внес «некое скромное предложение», которое король, после надлежащих консультаций, сможет одобрить (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 146). И даже был найден подходящий «джентльмен из провинции», коим стал некий Эдвард Альфорд (Edward Alford), который (вместе с другом Бэкона сэром Эдвардом Саквиллом (Edward Sackville)) и поднял вопрос о патентах на второй пленарной сессии Палаты Общин 6 февраля 1621 г. Однако, как будет видно из дальнейшего, события развернулись совсем не так, как предполагал сэр Фрэнсис.

[72] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 145 – 148.

[73] Ibid. P. 148.

[74] Ibid. P. 149.

[75] Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts: The Career of Lionel Cranfield, Earl of Middlesex. Oxford: Clarendon Press, 1966. P. 287. Символ полученной Монтагю высокой должности – белая деревянная палочка («white staff») – был ему вручен Яковом в королевской резиденции в Ньюмаркете (Newmarket), что в 100 км к северу от Лондона. Об обстоятельствах получения Монтагю этой должности см.: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия: 1603 – 1629. СПб.: Алетейя, 2005. С. 294 – 295.

[76] Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография // Новая и новейшая история, 1980, № 3. С. 154 – 164; № 4. С. 123 – 141; С. 133.

[77] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 151. См. также: Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 24.

[78] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 152.

[79] Ibid. Избрание в Парламент королевских советников, которое еще в 1614 г. вызвало резкое недовольство нижней палаты, мало что могло изменить, хотя число их увеличилось с четырех до восьми (Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография // Новая и новейшая история, 1980, № 3. С. 154 – 164; № 4. С. 123 – 141; С. 134).

[80] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 331.

[81] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 155.

[82] Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 19.

[83] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 12 (V). Pp. 175 – 191. Возможно, он подготовил также проект организации Королевской Академии Наук.

[84] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 2.

[85] Ibid. Несколько иной вариант речи короля см.: Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 6: From Historical Collections of Robert Horn. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 6). P. 365. Яков имел в виду фрагмент Евангелия от Луки (7 : 32): «Они (т. е. фарисеи и книжники. – И. Д.) подобны детям, которые сидят на улице, кличут друг друга и говорят: “мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не плакали”».

[86] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 3.

[87] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 12.

[88] Вдвойне дает тот, кто дает быстро.

[89] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 11.

[90] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 6: From Historical Collections of Robert Horn. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 6). P. 372.

[91] Ibid. Vol. 2. P. 7.

[92] Эккл. 12 : 11. – И. Д.

[93] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 171. См. также: Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 13 или Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 6: From Historical Collections of Robert Horn. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 6). Pp. 373 – 374.

[94] Впрочем, в рыцарское достоинство он был произведен позже, в марте 1621 г.

[95] 3 февраля продолжались некоторые официальные процедуры, в частности Ричардсон был представлен королю, а затем выступил перед Палатой общин.

[96] Коммонеры помнили, что в 1614 г. четыре члена нижней палаты были отправлены в Тауэр за свои смелые, по понятиям высшей власти, высказывания.

[97] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 60.

[98] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 7: Appendix C: Miscellany. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 7). P. 576.

[99] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 5). Pp. 458 – 460.

[100] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). Pp. 70 – 75; P. 71.

[101] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 72.

[102] Neale J. E. Elizabeth I and her Parliaments: 1584 – 1601. New York: St. Martin's Press, 1958. Pp. 419 – 422.

[103] После своей отставки Колверт в 1625 г. перешел в католицизм.

[104] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 74.

[105] Эти слова Якова не означали ровным счетом ничего. Подобный билль Парламент принимал еще при Елизавете, но та наложила на него вето.

[106] Речь идет о заседании Палаты общин на правах комитета для постатейного обсуждения сложного или спорного законопроекта или вопроса. Традиционно в Палате общин придерживались следующего правила: «one speech to one subject per member», т. е. каждый коммонер мог выступать по данному вопросу один раз. В Комитете полного состава такого ограничения не было. Кроме того, в комитете председательствовал не спикер палаты, а выбранный коммонер. В зависимости от того, с какой целью созывался Комитет полного состава, он мог иметь разные наименования, например: Committee for abuses in Courts of Justice.

[107] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 5). P. 465.

[108] Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 201, n. 53.

[109] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 92.

[110] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). Pp. 92 – 93.

[111] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 342.

[112] Подр. см.: Supple B. E. Commercial Crisis and Change in England (1600 – 1642): A Study in the Instabilty of a Mercantile economy. Cambridge: Cambridge University Press, 1959. Pp. 52 – 98.

[113] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 5). P. 429.

[114] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). Pp. 436 – 437; Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 6). P. 196.

[115] Эдуард III (правл.: 1327 – 1377) – английский король, большая часть правления которого прошла в войнах, поэтому за 50 лет пребывания на английском престоле он собирал палаты около 70 раз для получения субсидий на войну. При этом Эдуард вынужден был идти на уступки Парламенту. При нем, в 1341 г., этот орган был разделен на две палаты: общин и лордов. В 1353 г. Эдуард принял статут, лишавший короля права облагать пошлинами товары и шерсть без ведома палат. В 1354 г. пэры получили важное право: их могли судить только пэры в Парламенте. Тогда же Палата общин получила право назначения контролеров для проверки расходовании королем парламентских субсидий. Было определено также, чтобы король советовался с лордами при назначении министров, а последние присягали в Парламенте.

[116] Цит. по Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 51.

[117] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). Pp. 92 – 93.

[118] См. также: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия: 1603 – 1629. СПб.: Алетейя, 2005. С. 270 – 271.

[119] Цит. по: Ruigh R. E. The Parliament of 1624, Politics and Foreign Policy, Cambridge, Mass. : Harvard University Press, 1971 (Harvard Historical Studies; Vol. 87). P. 325. Кранфилд стал лордом-казначеем в 1621.

[120] Dixon W. H. Personal history of Lord Bacon: From unpublished papers. Boston: Ticknor and Fields, 1861. P. 261.

[121] Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts: The Career of Lionel Cranfield, Earl of Middlesex. Oxford: Clarendon Press, 1966. Pp. 49, 157, 456.

[122] Цит. по: Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 53.

[123] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 399.

[124] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 12 (V). P. 187. Говоря так, Бэкон вовсе не желал обидеть Кранфилда, сэр Фрэнсис просто констатировал факт, хотя с известной долей снисходительности.

[125] Хотя, возможно, Бэкон понимал, что по этой же причине финансовые дела самого сэра Кранфилда тоже заметно улучшились.

[126] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 12 (V). Pp. 237, 258; Vol. 13 (VI). Pp. 116, 269 – 273, 275.

[127] Gardiner S. R. History of England from the Accession of James I to the Outbreak of the Civil War: 1603 – 1642. In 10 vols. London: Longmans, Green and Co., 1883 – 1884. Vol. IV: 1621 – 1623; 1883. P. 46.

[128] По данным Кранфилда, сорок монопольных патентов дают короне менее 400 фунтов дохода в год.

[129] В отличие от Кранфилда Кок полагал, что этому вопросу не следует уделять слишком большого внимания и создавать для его решения специальный комитет. Денег не хватает не потому, что оскудели источники, а потому, что происходит «утечка» монеты. И подобно тому, как в случае протечки воды в трубе следует просто заделать трещину, так и для предотвращения утечки денег достаточно обычных административных мер («the ordinary charge and the ordinary receipt») для ее предотвращения (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). Pp. 19 – 20).

[130] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 90.

[131] Историки связывают нехватку серебра с ценовой ситуацией за пределами Англии, в частности, в Польше и в других странах Балтийского региона. Этот вопрос детально рассмотрен в главе 4 («Currency Manipulation and the Crisis of the Early 1620’s») монографии Б. Саппла (Supple B. E. Commercial Crisis and Change in England (1600 – 1642): A Study in the Instability of a Mercantile economy. Cambridge: Cambridge University Press, 1959. Pp. 73 – 98).

[132] Рекордер – городской мировой судья и судья по уголовным делам четвертных сессий, т. е. сессий мировых судей, созывавшихся четыре раза в год.

[133] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 165.

[134] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 165.

[135] Кроме того, в 1623 г. сэр Эдвард занял пост начальника Монетного двора (Warden of the Mint) с доходом 1500 – 2000 фунтов в год.

[136] Более того, Эдвард Вилльерс уговаривал Илвертона своею властью отправлять в тюрьму каждого, кто вздумает сопротивляться этой монополии.

[137] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 166.

[138] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 20.

[139] Так, по словам Н. Мэтьюз, «12 марта кристально честный (transparently honest) председатель [комитета] сэр Эдвард Саквилл, друг Бэкона, вынужден был оставить свой пост по причине плохого самочувствия. Его сменил сэр Роберт Фелипс» Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 137. По свидетельству хроникера, причиной ухода Саквилла из этого комитета стал «his refusal to report complains received against Bacon» (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: Observations at the Parliament by John Smyth of Nibley. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications, 14, 5). P. 258).

[140] Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts: The Career of Lionel Cranfield, Earl of Middlesex. Oxford: Clarendon Press, 1966. Pp. 292 – 293.

[141] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 90.

[142] Соответствующий билль должен был пройти три чтения в каждой палате Парламента и только потом отправлен на одобрение королю. Поэтому Якову пришлось ждать окончания процедуры до Пасхи.

[143] Russell C. Parliaments and English Politics: 1621 – 1629. Oxford: Clarendon Press, 1979. Pp. 104 – 105.

[144] Т. е. вожака стада, bellwether – баран с колокольчиком, который идет впереди.

[145] Т. е. трубы или рупора (см.: The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 345).

[146] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 178.

[147] Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix : in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 66.

[148] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 184.

[149] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). Pp. 79 – 81.

[150] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 185.

[151] «Малышка Кит» стал в 1623 г. графом Оглези (1st Earl of Anglesey) без предварительного посвящения в рыцари. Такого в английской истории до тех пор не бывало. Кроме того, Кристофер любил хорошо выпить. Назначенный в 1617 г. на пост джентльмена королевской спальни (Gentleman of the Bedchamber), он постоянно шатался по королевским покоям в поисках горячительного.

[152] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 185 – 186.

[153] Ibid. P. 186.

[154] Момпессон и сводный брат Бэкингема Эдвард Вилльерс были женаты на родных сестрах, дочерях знатного дворянина из Уилтшира сэра Джона Сент Джона. Кроме того, Момпессон был членом Парламента.

[155] Палата Общин могла лишь проводить расследование чьих-либо деяний.

[156] Генрих IV (правл.: 1399 – 1413) – английский король, основатель Ланкастерской династии, внук Эдуарда III. При нем произошло заметное усиление роли Парламента в жизни страны.

[157] Какую бы должность Кок ни занимал, какое бы поручение ни исполнял, он старался максимально расширить свои полномочия. Став членом Тайного совета, он претендовал на наивысший (после королевского) статус и не терпел, чтобы чье-то мнение «весило» более его собственного. Став коммонером, он отождествлял свои полномочия с полномочиями нижней палаты как таковой. Но внешне это выглядело как борьба за повышение статуса того органа (будь то Тайный совет или Палата Общин, или Суд общий тяжб), в котором Коку в данное время довелось служить.

[158] Clayton R. The Growth of Responsible Government in Stuart England. Cambridge: Cambridge University Press, 1966. Pp. 22 – 41.

[159] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 147.

[160] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 187.

[161] Момпессон отметил, что получив от короля его (Момпессона) прошение о выдачи патента, Бэкон ответил Его Величеству, что не желал бы решать этот вопрос единолично. Тогда король передал соответствующие бумаги лорду главному барону Казначейства и др. особам (см. выше). Причем подтверждение законности патента было сделано в устной форме.

[162] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 108.

[163] Цит. по: Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 131.

[164] Правда, один положительный результат реализации проекта Кокейна все же был: в Англии увеличился выпуск полушерстяных тканей, так называемых «new draperies», но они экспортировались, главным образом, не в Нидерланды и в германские государства, а в страны Средиземноморья. К 1640 г. этот экспорт достиг масштабов (в количественном и в стоимостном выражении) вывоза неотделанного сукна в 1613 г.

[165] Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts: The Career of Lionel Cranfield, Earl of Middlesex. Oxford: Clarendon Press, 1966. Pp. 164 – 170, 178 и 188. См. также: Friis A. Alderman Cockayne's project and the cloth trade; the commercial policy of England in its main aspects, 1603 – 1625. Copenhagen: Levin & Munksgaard; London: H. Milford, Oxford University Press, 1927; Benson J. D. Changes and Expansion in the English Cloth Trade in the Seventeenth Century: Alderman Cockayne's Project. Lewiston, New York: Edwin Mellen, 2002.

[166] Friis A. Alderman Cockayne's project and the cloth trade; the commercial policy of England in its main aspects, 1603 – 1625. Copenhagen: Levin & Munksgaard; London: H. Milford, Oxford University Press, 1927. Pp. 279 – 280.

[167] Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 145.

[168] Несмотря на все принятые меры, изловить Момпессона так и не удалось. Но приговор ему лорды вынесли суровый: он лишался рыцарского достоинства, должен был уплатить штраф в размере £10000, проехать по Стренду сидя на лошади лицом к хвосту и провести всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Когда же выяснилось, что Момпессон находится за границей, лорды добавили к приговору еще одно наказание – пожизненное изгнание из Англии.

[169] Шекспир У. Трагическая история о Гамлете, принце датском. Действие II, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

[170] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 172; см. также: Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 130.

[171] Кто-то вспомнил даже фразу из Анналов Тацита: «Proprium id Tiberis fuit scelera nuper reperta priscis verbis obtegere (Так уж было заведено у Тиберия – прикрывать древними формулами только что измышленные беззакония)» (4. 19. 9).

[172] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 168. Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 64.

[173] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: Observations at the Parliament by John Smyth of Nibley. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications, 14, 5). P. 272.

[174] В итоге Комитет по жалобам решил просить Палату лордов расследовать действия referees.

[175] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 192.

[176] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 351.

[177] К сожалению протокола состоявшейся 8 марта конференции не сохранилось (имеются лишь записи выступлений коммонеров – Диггеса, Кру, Х. Финча, Хэквилла, Сандиса и Кока (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). Pp. 179 – 198). Но некоторую информацию о характере состоявшейся полемики можно получить из протоколов заседания Палаты Общин 9 марта, когда коммонеры делились впечатлениями от встречи с лордами.

[178] «Coke is the Hercules and pillar of the House» (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: Observations at the Parliament by John Smyth of Nibley. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications, 14, 5). P. 284).

[179] Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547 – 1629 [n.p.; n. d.]. P. 547.

[180] Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 67.

[181] Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547 – 1629 [n.p.; n. d.]. P. 547; Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 201.

[182] Во время правления Карла I Р. Фелипс был одним из авторов идеи печально знаменитого налога, получившего название «корабельные деньги», а также «мыльной монополии», которая стала, по выражению Кларендона, «последним монументом его славы» (речь шла о производстве нового сорта мыла, вызывавшего, как оказалось, волдыри на руках прачек, но продававшегося дороже обычного мыла).

[183] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 196.

[184] Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547 – 1629 [n.p.; n. d.]. P. 547.

[185] Возможно, и Кок поделился с ними кое-какими сведениями.

[186] «Bycause I am the giver of all patents, yt can not but reflect on mee». Существуют несколько записей выступления Якова в Парламенте 10 марта 1621 г., текстологически отличающиеся друг от друга. В настоящей работе цитаты взяты из издания, подготовленного Ф. Рельф: Notes of the debates in the House of Lords officially taken by Robert Bowyer and Henry Elsing, clerks of the Parliaments, A. D. 1621, 1625, 1628 / Edited from the original manuscripts in the Inner Temple library, the Bodleian library, and House of Lords by Frances Helen Relf. London: Offices of the Royal Historical Society, 1929 [Camden 3rd series; vol. 42]. Pp. 12 – 16; P. 12. Другую запись речи Якова см.: The Hastings Journal of the Parliament of 1621 / Edited by Lady De Villiers // Camden Miscellany. Vol. XX. London: Offices of the Royal Historical Society, 1953 [Camden 3rd series; vol. 83]. Pp. 26 – 31. См. также: Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. Pp. 67 – 70.

[187] «Нижняя палата – это обвинители. <…>. Обвинители – хорошие информаторы (informers), но плохие судьи. <…>. Вы [коммонеры] являетесь протокольной палатой (House of Record, т. е. Палатой, регистрирующей факты. – И. Д.), но сколь далеко простираются ваши привилегии наказывать – это еще вопрос» (Notes of the debates in the House of Lords officially taken by Robert Bowyer and Henry Elsing, clerks of the Parliaments, A. D. 1621, 1625, 1628 / Edited from the original manuscripts in the Inner Temple library, the Bodleian library, and House of Lords by Frances Helen Relf. London: Offices of the Royal Historical Society, 1929 [Camden 3rd series; vol. 42]. Pp. 12 – 16; Pp. 14 – 15).

[188] Bowen C. D. Francis Bacon: the Temper of the Man. New York: Fordham University Press, 1993. P. 183. Общий смысл высказываний Якова действительно такой, но в просмотренных мною протокольных записях речи короля (Notes of the debates in the House of Lords; The Hastings Journal of the Parliament of 1621, а также в Journals of the House of Lords) именно этих слов нет.

[189] «В былые времена король сидел в Парламенте не по представительству, но как персона, как я ныне и поступаю <…>. И в делах правления я неподотчетен никому, кроме Господа Бога и моего народа» (The Hastings Journal of the Parliament of 1621 / Edited by Lady De Villiers // Camden Miscellany. Vol. XX. London: Offices of the Royal Historical Society, 1953 [Camden 3rd series; vol. 83]. P. 28).

[190] The Hastings Journal of the Parliament of 1621 / Edited by Lady De Villiers // Camden Miscellany. Vol. XX. London: Offices of the Royal Historical Society, 1953 [Camden 3rd series; vol. 83]. Pp. 26 – 31; P. 29.

[191] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 253.

[192] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 318.

[193] «As for the thinges objected against the Chancelor and the Treasurer, I leave them to answere for themselves and to stand and fall as they aquitt them selves, for it they cannot justifie themselves they are not worthe to hould and enjoy those places they have under me» (The Hastings Journal of the Parliament of 1621 / Edited by Lady De Villiers // Camden Miscellany. Vol. XX. London: Offices of the Royal Historical Society, 1953 [Camden 3rd series; vol. 83]. Pp. 26 – 31; P. 27). Замечу, что и лорд-канцлер, и лорд-казначей были подотчетны только королю, поэтому не вполне ясно, перед кем они должны были оправдываться.

[194] Но слегка унизить Бэкингема перед лордами Яков считал вполне возможным и даже полезным, а потому призвал милордов смотреть на фаворита не как на маркиза, адмирала Англии, конюшего, джентльмена королевской спальни, рыцаря Ордена Подвязки и члена Тайного Совета, но просто как на «бедного Джорджа Вилльерса» каким тот некогда был представлен Его Величеству. И если этот «бедный Джордж» не сможет проявить себя в качестве «белой вороны, его будут звать черной вороной» (The Hastings Journal of the Parliament of 1621 / Edited by Lady De Villiers // Camden Miscellany. Vol. XX. London: Offices of the Royal Historical Society, 1953 [Camden 3rd series; vol. 83]. Pp. 26 – 31; P. 29). И ведь подействовало! Маркиз тут же пал на колени перед пэрами и королем и стал бормотать, что отдает себя на милость Якова, что «согласен претерпеть порицание Вашего Величества и называться черной вороной» (ibid.). Да, не прост был король Яков I Английский и VI Шотландский, очень не прост.

[195] «Subsidy Bill» был принят в понедельник 12 марта 1621 г.

[196] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 201. 25 февраля 1621 г. доктор Мид (Mead) писал другу: «говорят, подготовлено множество биллей, направленных против милорда Канцлера» (цит. по: Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 62).

[197] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 161; Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 6). Pp. 303 – 304; Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547 – 1629 [n. p.; n. d.]. P. 537.

[198] В письме от 7 марта 1621 г. Бэкон писал Бэкингему: «признаюсь, я склоняюсь к тому, чтобы вы сделали это (т. е. выступили в Палате общин. – И. Д.), главным образом, потому, что вам это хорошо удается, а если сказать по правде, то также и для нашего спокойствия (for our better countenance)» (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 192). Бэкон считал полезным, если в сложившейся ситуации Бэкингем ради спокойствия страны выкажет «больше братских чувств» к коммонерам, нежели к своему «natural brother» (ibid.). Тем более, что Эдвард Вилльерс счел за лучшее покинуть на время Англию. Бэкон же заботился о том, чтобы Парламент продолжал держаться «честного и разумного курса» (ibid.).

[199] «Теперь я понял мудрость Парламента и готов подчиняться ему как школьник», – заверил лордов и прибывших на конференцию коммонеров маркиз (Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547 – 1629 [n. p.; n. d.]. P. 552, пересказ Кока; в журнале Палаты лордов о визите Бэкингема вообще ни слова).

[200] Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547 – 1629 [n. p.; n. d.]. P. 552.

[201] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 351.

[202] Впоследствии он давал аналогичные советы по крайней мере дважды: Якову в 1624 г. во время импичмента Л. Кранфилда («необходимость», сказал он, простит королю «непостоянство и жестокость») и Карлу I в 1641 г. при импичменте Страффорда.

[203] Hacket J. Scrinia reserata: a memorial offer'd to the great deservings of John Williams, D. D., who some time held the places of Ld Keeper of the Great Seal of England, Ld Bishop of Lincoln, and Ld Archbishop of York: containing a series of the most remarkable occurences and transactions of his life, in relation both to church and state. [London]: In the Savoy: Printed by Edward Jones for Samuel Lowndes. P. 49 – 50.

[204] Впрочем, С. Е. Федоров придерживается другого мнения о епископе Уильямсе. Отмечая стремительный карьерный взлет последнего, С. Е. Федоров замечает: «Гордый нрав и непреклонность способствовали столь же быстрому падению [Уильямса], закончившемуся ссылкой в родную [линколнширскую] епархию в ноябре 1625 года (правда, с 1641 по 1650 г. Уильямс был архиепископом Йоркским. – И. Д.). Его неоднократно лишали права сидеть в парламенте» (Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия: 1603 – 1629. СПб.: Алетейя, 2005. С. 279).

[205] Кстати, сам Бэкон, в упоминавшемся выше письме Бэкингему от 7 марта 1621 г., высказался за целесообразность иного порядка, когда любые дела высших чиновников государства рассматривались бы «судами и сословными собраниями» (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 192).

[206] The Hastings Journal of the Parliament of 1621 / Edited by Lady De Villiers // Camden Miscellany. Vol. XX. London: Offices of the Royal Historical Society, 1953 [Camden 3rd series; vol. 83]. P. 30.

[207] Цит. по: Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 72.

[208] Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. Pp. 72 – 73.

[209] Notes of the debates in the House of Lords officially taken by Robert Bowyer and Henry Elsing, clerks of the Parliaments, A. D. 1621, 1625, 1628 / Edited from the original manuscripts in the Inner Temple library, the Bodleian library, and House of Lords by Frances Helen Relf. London: Offices of the Royal Historical Society, 1929 [Camden 3rd series; vol. 42]. Pp. 12 – 16; P. 14. (См. также: Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 136).

[210] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 199.

[211] Назначение на высшие чиновничьи должности в департаменте Канцлера было прерогативой короны, помощник судебного распорядителя назначался самим судебным распорядителем (Registrar), клерки – начальником судебного архива (Master of the Rolls); см.: Dixon W. H. The Story of Lord Bacon’s Life. London: John Murray, 1862. P. 338 ff.

[212] Это люди, пояснял Бэкон, «имеющие в запасе всевозможные ловкие и темные плутни и ухищрения, которые мешают прямому ходу правосудия и ведут его кривыми и запутанными путями» (Бэкон Ф. Опыты, или наставления нравственные и политические // Ф. Бэкон. Сочинения: в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное / Составление, общая редакция и вступительная статья А. А. Субботина. М.: Мысль, 1977 – 1978 (Серия: Философское наследие). Т. 2. LVI. О правосудии / Перевод с англ. З. Е. Александровой. С. 475).

[213] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 205, 253.

[214] Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix : in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford : At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. Pp. 109 – 111.

[215] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 6). Pp. 272 – 273; 292 – 295.

[216] По закону Парламент не мог проверять работу канцлерского суда без специального разрешения лорда-канцлера.

[217] Цит по: Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. Pp. 136 – 137.

[218] Journals of the House of Commons. Vol. 1: 1547 – 1629 [n. p.; n. d.]. P. 535.

[219] Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 130.

[220] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 65.

[221] Так называли иски душеприказчика или администратора наследства об определении порядка расчётов с кредиторами.

[222] White S. D. Sir Edward Coke and «the grievances of the Commonwealth»: 1621 – 1628. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979. P. 61. 14 марта 1621 г. Кранфилд сообщил Парламенту, что, в частности, на основе bill of conformity сэр Генри Финч (H. Finch) избежал уплаты долгов. Тут же друг Кранфилда из Сити сэр Бернард Хикс (B. Hicks) стал жаловаться, что он сам как кредитор потерял от этих биллей 200 фунтов. Кранфилд прочувствованно выразил сожаление и обратился к присутствующим с риторическим вопросом: «если теперь кто-то захочет взять деньги в долг, то кто же их даст ?» (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). Pp. 221 – 224).

[223] Уже после импичмента Бэкона, Кок пытался провести два новых билля, по которым судам common law предоставлялось право вето на любое решение суда справедливости, но король отклонил «такую ретроградную меру» (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). Pp. 302 – 306).

[224] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 355.

[225] Ibid.

[226] 21 февраля, в то время, когда началась атака на монополии и Кранфилд пока еще в общих выражениях твердил о вине referees, Д. Черчиллю было предъявлено обвинение в подлогах и мошенничестве, и Кок получил распоряжение пригласить в Комитет Палаты общин любого, кто может сообщить что-либо о суде Канцлера.

2 марта, когда Кранфилд перешел от обвинений в адрес Chancery к обвинениям против канцлера, Комитет нижней палаты пришел к выводу, что Черчилль злоупотреблял своим должностным положением и вымогал деньги у клиентов. Было решено немедленно подготовить билль о его наказании за мошенничество. Однако, Черчилль не только не был наказан, но позднее, уже при новом лорде-канцлере, был восстановлен на своем посту, продолжая заниматься мошенничеством и вымогательством с еще большей наглостью. Только Парламент 1624 г. привлек его к суду. Вполне возможно, что в марте 1621 г. Кок и/или Кранфилд пообещали «забыть» о прегрешениях помощника судебного распорядителя, если тот поможет следствию. Что же касается «свидетелей», то, как писал в жалобе королю некий Джон Лэмб (John Lambe), которого тоже вызывали в парламентский комитет для дачи показаний против Бэкона, «жалобы поощряются и используются в закулисных играх высокопоставленными лицами» (цит. по: Foster E. R. The Procedure of the House of Commons against Patents and Monopolies, 1621 – 1624 // Conflict in Stuart England. Essays in honour of Wallace Notestein. Edited by William Appleton Aiken and Basil Duke Henning. [With a portrait and «Bibliography of Wallace Notestein».] New York : New York University Press; London: Jonathan Cape, 1960. Pp. 57 – 85; P. 66). Пройдет три года, и на следующем Парламенте процедуру импичмента «запустят» по отрепетированному ранее сценарию уже против Кранфилда, который напишет королю: «Людей уговаривают и упрашивают (не буду говорить, что им обещают вознаграждение) обвинять меня» (Prestwich M. Cranfield, Politics and Profits under the Early Stuarts: The Career of Lionel Cranfield, Earl of Middlesex. Oxford: Clarendon Press, 1966. P. 446).

[227] Шекспир У. Отелло. Действие I, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

[228] Noonan J. T., Jr. Bribes. Berkeley – Los Angeles: University of California Press, 1987. P. 344. Вкратце история импичмента Бэкона рассмотрена в статье В. М. Карева (Карев В. М. Фрэнсис Бэкон: политическая биография // Новая и новейшая история, 1980, № 3. С. 154 – 164; № 4. С. 123 – 141; С. 134 – 135). Но почему автор решил, что К. Обри и Э. Эгертон были членами комитета по расследованию злоупотреблений в судах (там же, с. 134), для меня остается загадкой. Ни тот, ни другой вообще не были членами Палаты общин и не могли входить ни в какие парламентские комитеты.

[229] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 7: Appendix B (Part I): Schedules of Grants. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 7). Pp. 387 – 389; Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 155.

[230] В документах фигурирует и второй советчик – некий мистер Дженкинс (Jenkins), юрист из Грейз Инн, но видимо его роль в этом деле была незначительной (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford : At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 160).

[231] Бэкон долго требовал от Обри детальных разъяснений по ходатайству, но тот их не давал. И только когда сэр Фрэнсис заявил, что, если пояснения и дополнительные документы не будут представлены, он не будет пересматривать дело, Обри пошел навстречу лорду-канцлеру. Однако в итоге решение Бэкона, хотя и признававшее правоту Обри по некоторым пунктам, в целом оказалось не в пользу последнего.

[232] Цит. по: Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 141.

[233] Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix : in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford : At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 160.

[234] Как выяснили коммонеры, дело было 1 июля 1618 г., а неблагоприятное для Обри решение («the killing order», как было сказано) Бэкон принял, судя по одним журналам заседаний Палаты общин, 13 июля 1618 г. (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 171), а согласно другим (Pym’s Diary) – 4 июля (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: The Belasyse Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 5). P. 160) (см. также: Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 6). P. 66).

[235] Из заявления Гастингса 15 марта в Палате общин (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 44).

[236] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 213.

[237] Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix : in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford : At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 164.

[238] Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix : in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford : At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 171.

[239] Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix : in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford : At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 185.

[240] Кстати, именно Черчилль составил упомянутый в сноске 234 «the killing order» против Обри, основываясь на заметках, полученных от служащих ведомства Канцлера (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 173 – 174), что говорит о том, что он был в курсе всего этого дела.

[241] Так, по крайней мере, это сформулировал Р. Фелипс, видимо, со слов самого Гастингса (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 183).

[242] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications, 14, 6). P. 67.

[243] Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 143.

[244] Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 171. См. также: Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: The Belasyse Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications, 14, 5). P. 45.

[245] В сохранившихся документах не указано имя Финча, но запись: «Mr. Recorder Finch» (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 241) указывает, что речь идет не о Джоне, но о Хинидже (Heneage) Финче, рекордере Лондона, самом образованном юристе в Парламенте после Кока.

[246] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 241.

[247] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 354.

[248] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). Pp. 238 – 239.

[249] Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 195. К петиции Обри приложил копии своих писем Бэкону от 22 ноября, 21 июня и 19 июля 1620 г., в каждом из которых этот «несчастный человек» с «Anatomy of Gentleman» требовал пересмотреть его дело за деньги.

[250] Вполне возможно, что предположение Джона Финча о присвоении Гастингсом денег Обри, соответствует истине.

[251] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 161.

[252] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: The Belasyse Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications, 14, 5). P. 45.

[253] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 168.

[254] Hawarde J. Les Reportes del Cases in Camera Stellata. !894. P. 34.

[255] Но в разных эпизодах выступали разные свидетели.

[256] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 241; см. также: Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. Pp. 187 – 188.

[257] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 242.

[258] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 242.

[259] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 168.

[260] До него оно использовалось в выступлении Д. Финча (15 марта) и сэра Джона Стрэнжвейса (J. Strangewayes) (17 марта, перед выступленем Кока), но в нейтральном контексте (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 161; Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 186).

[261] Как заметила Н. Мэтьюз, «Кок был непревзойденным мастером в искусстве использования слов для предрешения исхода дела, и когда он заговорил о взятках, в то время как другие говорили о подарках, он знал, что делал» (Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 146).

[262] Macaulay Th. B. Francis Bacon (July 1837) // Macaulay Th. B. Critical and Historical Essays. In 3 vols. / Edited with Introduction, Notes, and Index by F. C. Montague. New York: G. P. Putnam’s Sons; London: Methuen and Co., 1903. Vol. 2. Pp. 115 – 239; P. 190.

[263] Соответствующие предписания были сделаны Бэконом 28 мая и 2 июня 1617 г. Впервые же с делом Эгертона сэр Фрэнсис столкнулся не позднее апреля 1616 г., т. е. еще будучи генеральным атторнеем.

[264] В других протокольных записях указана точная сумма того блюда (plate), которое Эгертон лично преподнес Бэкону – 52 фунта и 10 шиллингов (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 161). – И. Д.

[265] Согласно другому протоколу, «сэр Ричард Юнг сказал ему [Эгертону], что он доставил их [деньги] лорду-канцлеру» (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 161). – И. Д.

[266] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 225.

[267] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 6: The Parliamentary Notes of Sir Thomas Holland. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications, 14, 6). Pp. 64 – 65; Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: Observations at the Parliament by John Smyth of Nibley. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications, 14, 5). P. 298; Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 161. Затем, будучи допрошенным в ходе парламентского расследования, Шарпей заявил, что ни о каких деньгах он с Эгертоном никогда не говорил (Ibid. P. 165).

[268] По данным Pym’s Diary, передача денег состоялась 17 июня 1617 г. в Уайтхолле, где тогда находилась резиденция лорда-хранителя (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). P. 160). Согласно другому протоколу деньги были переданы «сразу после того, как [нынешний] лорд-канцлер стал лордом хранителем» (Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix : in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 161).

[269] Russel C. Parliament and English Politics: 1621 – 1629. Oxford: Clarendon Press, 1979. P. 37.

[270] В анонимном протоколе от 17 марта 1621 г. после изложения арбитрарного решения Бэкона (июнь 1619 г.) сказано «about this time Mr. Egerton became acquainted with Dr. Field …» (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 238).

[271] Proceedings and debates of the House of Commons, in 1620 and 1621 collected by a member of that house: and now published from his original manuscript, in the library of Queen's College, Oxford: with an appendix: in which some passages are illustrated from other manuscripts: in two volumes. Oxford: At the Clarendon Press, 1766. Vol. 1. P. 162.

[272] Поскольку Парламент 1621 г. не принял по делу Эгертона никакого решения, сэр Эдвард продолжал оказывать давление на следующих лордов-хранителей, но те оставили арбитрарное решение Бэкона без изменения.

[273] Шекспир У. Трагическая история о Гамлете, принце датском. Действие II, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

[274] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 5). P. 306.

[275] Что касается прецедента, то последний раз лорды устраивали импичмент 172 года тому назад. Таким образом, в 1621 г. у верхней палаты не было опыта проведения парламентского суда. Но не давность прецедента стала главной заботой обеих палат. Как отметил один коммонер, «нам следует тщательно обсудить дело здесь [в Лондоне] прежде, чем сведения о нем распространятся за границей» (Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 4: Pym’s Diary. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 4). Pp. 167 – 168).

[276] Кстати, в случае дела Момпессона лорды потребовали, чтобы свидетели-коммонеры представили свои показания под присягой, что вызвало (16 марта) в нижней палате бурю негодования. И Кок только потому не выступил с протестом, что не хотел (в перспективе передачи в ближайшие дни в верхнюю палату дела Бэкона) портить отношения с лордами.

[277] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). P. 242.

[278] Zaller R. The Parliament of 1621: a study in constitutional conflict. Berkeley and London: University of California Press, 1971. P. 82.

[279] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 2: The anonymous journal. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 2). Pp. 244 – 245.

[280] Для многих пэров Бэкон был представителем «новой аристократии».

[281] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 215 – 216.

[282] Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. London: Victor Gollancz, 1998. P. 453.

[283] В переводе А. А. Субботина – «наиприятнейшем образом» (Субботин А. А. Фрэнсис Бэкон. М.: Мысль, 1974 (Серия: Мыслители прошлого). С. 25).

[284] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 225 – 226.

[285] Rowse A. L. Shakespeare's Southampton: patron of Virginia. London: Macmillan, 1965. Pp. 271 – 272.

[286] Dixon W. Hepworth. The Story of Lord Bacon's Life / With portrait of Bacon and vignette of Old York House, by E. M. Ward. London: F. Murray, 1862. P. 407.

[287] Один из претендентов на вакантную после смерти Эллисмера должность лорда-канцлера предложил за нее 30000 фунтов.

[288] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 128.

[289] Ibid. P. 242.

[290] Характерный пример – дело леди Уартон (Wharton), которая пыталась обвинить Бэкона в получении от нее взятки, но лорды, рассмотрев все обстоятельства, пришли к заключению о невиновности лорда-канцлера в этом случае (подр. см.: Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. Pp. 155 – 158; Gardiner S. R. History of England from the Accession of James I to the Outbreak of the Civil War: 1603 – 1642. In 10 vols. London: Longmans, Green and Co., 1883 – 1884. Vol. IV: 1621 – 1623; 1883. Pp. 75 – 81).

[291] Цит. по: Mathews N. Francis Bacon: The History of a Character Assassination. New Haven and London: Yale University Press. 1996. P. 154.

[292] Точнее, 28 пунктов обвинения по 22 делам, по которым проходил 41 свидетель. Палата лордов ограничилась рассмотрением 24 пунктов обвинения.

[293]Gardiner S. R. History of England from the Accession of James I to the Outbreak of the Civil War: 1603 – 1642. In 10 vols. London: Longmans, Green and Co., 1883 – 1884. Vol. IV: 1621 – 1623; 1883. Pp. 75 – 81.

[294] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 356.

[295] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 232 – 234.

[296] Ibid.

[297] Об этом различии он впоследствии (22 апреля 1621 г.) напомнит лордам: «И пусть не забудут ваши милости, что есть vitia temporis и есть vitia hominis» (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 244).

[298] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 235 – 236.

[299] Сохранились пять документов, имеющих отношение к этой встрече: две памятные записки Бэкона, в которых он набросал то, что собирался сказать королю; доклад лорда Мандевилля (главного казначея) верхней палате о беседе короля с лордом-канцлером, сделанное на следующий день после аудиенции, из которого ясно, что Бэкон сказал Его Величеству все, что намеревался; и два письма Бэкона к королю, написанные в течение нескольких следующих дней, где упоминается об их беседе.

[300] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 240.

[301] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 235 – 242; P. 242.

[302] То, что Бэкон назвал «потерей Печати» означало смещение его с должности лорда-канцлера и учитывая, что лорд-канцлер был не только главой Chancery, но и председательствовал в Звездной палате и в Палате лордов, смещение с такого поста уже было весьма серьезным наказанием.

[303] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 235 – 242; P. 242.

[304] Commons debates 1621. In 7 vols. with Suppl. / Ed. by Wallace Notestein, Frances Helen Relf, Hartley Simpson. Vol. 5: Some Observations and Collections made by Sir Thomas Wentworth. New Haven: Yale University Press; London: Oxford University Press, 1935 (Series: Yale historical publications and edited texts, 14, 5). P. 86.

[305] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 235 – 242; Pp. 228 – 229.

[306] Ibid. P. 230.

[307] Faction and Parliament: Essays on Early Stuart History / edited by Kevin Sharpe. Oxford: Clarendon Press; New York: Oxford University Press, 1978. P. 211; Hurstfield J. Freedom, corruption, and government in Elizabethan Englandю. Сambridge, Mass.: Harvard University Press, 1973. P. 169.

[308] Baconiana, or Certain genuine remains of Sr. Francis Bacon, baron of Verulam, and viscount of St. Albans; in arguments civil and moral, natural, medical, theological, and bibliographical; now the first time faithfully published. An account of these remains, and of all his lordship's other works, is given by the publisher, in a discourse by way of introduction. London: Printed by J. D. for Richard Chiswell, at the Rose and Crown in St. Paul's church-yard, 1679. [Parallel title: Certain Genuine Remains of Sr. Francis Bacon, Baron of Verulam «An account of all the Lord Bacon's works» (p. 1-104) signed: T. T. [т. е. – Thomas Tenison (1636-1715), Archbishop of Canterbury]. P. 69.

[309] Bushell Th. Abridgement of the Lord Chancellor Bacon's Philosophical Theory in Mineral Prosecutions. London: Printed by T. Newcomb, 1659. Appendix. P. A3r. О Бушеле см.: Gough J. W. The superlative Prodigal: A Life of Thomas Bushell. Bristol: University of Bristol, 1932.

[310] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 313. По-видимому, эти обещания были сделаны Бэкингемом, когда он во время работы комиссий верхней палаты почти каждый день навещал больного Бэкона. Маркиз понимал: помочь сейчас Бэкону – значит помочь себе. Возможно и Яков что-то пообещал лорду-канцлеру во время аудиенции 16 апреля. Об этом свидетельствует письмо Бэкона королю (конец 1622 г.), где он напоминает Якову о неком «gracious and pious promise» Его Величества, а именно, что он (Яков) не будет «вмешиваться в дела Бэкона», но «улучшит их» (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 388).

[311] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 237.

[312] Ibid. Vol. 13 (VI). P. 14.

[313] Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия: 1603 – 1629. СПб.: Алетейя, 2005. С. 272.

[314] Gardiner S. R. History of England from the Accession of James I to the Outbreak of the Civil War: 1603 – 1642. In 10 vols. London: Longmans, Green and Co., 1883 – 1884. Vol. IV: 1621 – 1623; 1883. P. 92.

[315] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 242 – 245.

[316] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 248 – 249.

[317] Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. London: Victor Gollancz, 1998. P. 459.

[318] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 252 – 262.

[319] Gardiner S. R. History of England from the Accession of James I to the Outbreak of the Civil War: 1603 – 1642. In 10 vols. London: Longmans, Green and Co., 1883 – 1884. Vol. IV: 1621 – 1623; 1883. Pp. 94 – 99; P. 99. Гардинер, в частности, показал (и в этом с ним согласились Спеддинг и Диксон), что десять обвинений из 28 практически не принималась лордами во внимание, поскольку они касались вполне законных вознаграждений Бэкону как судье, сделанных уже после вынесения приговора (например, дюжина пуговиц ценностью в 50 фунтов).

[320] Noonan J. T., Jr. Bribes. Berkeley – Los Angeles: University of California Press, 1987 (1-е изд.: New York: Macmillan; London: Collier Macmillan, 1984).

[321] Hall C. Francis Bacon a «Landmark in the Law» // Baconiana, 1986, № 186. P. 45.

[322] Как писал Бэкон Бэкингему (уже после окончания суда), «хвала Всевышнему, я никогда не брал ни пенни ни в одном бенефиции или в церковном приходе, я никогда не брал ни пенни за то, чтобы снять запрет, который я наложил, я не взял ни пенни в качестве комиссионных или чего-либо подобного, я никогда не делился со слугами прибылью», а «что касается моих долгов, то я показал их Вашей милости, когда вы смотрели мой маленький дом и галерею, кроме маленькой чащи и бесплодной земли, которых вы не видели. Если бы это было правдой (хотя радость кающегося грешника иногда больше радости невиновного), я не был бы тем, кто я есть» (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 296).

[323] Хотя Бэкон, следуя желанию короля и Бэкингема, формально признал все выдвинутые против него обвинения, он заявил лордам, что его нельзя рассматривать как алчного и скупого человека, т. к. его поместье было «таким убогим и бедным», что его главной заботой остается проблема уплаты долгов; и, что более важно, память о событиях слабеет, поскольку все действия, в которых он обвиняется, происходили свыше двух лет назад, тогда как люди действительно «склонные к коррупции, ведут себя из года в год все хуже и хуже» (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 262).

[324] Matthew T. A Collection of Letters made by Sir Tobie Mathews, Kt. With a character of the most excellent Lady, Lucy, Countesse of Carleile. By the same author. To which are added many letters of his own, etc. / Edited by J. Donne. London: For H. Herringman, 1660. Pp. 69 – 70.

[325] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 267 – 270.

[326] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 267 – 270.

[327] Bushell Th. Abridgement of the Lord Chancellor Bacon's Philosophical Theory in Mineral Prosecutions. London: Printed by T. Newcomb, 1659. Appendix. P. A3r.

[328]Aubrey J. Brief Lives, chiefly of contemporaries, set down by John Aubrey, between the years 1669 and 1696. / Ed. from the Origianal Manuscripts and with an Introduction by Oliver Lawson Dick. London: Secker, 1960. P. 10.

[329] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). Pp. 563 – 564.

[330] D’Ewes S. Extracts from the MS. Journal of Sir Simonds D’Ewes, with several letters to and from Sir Simonds and his friends. From the originals in the British Museum. MS. Notes. (Bibliotheca topographica Britannica; No.15). London: printed by and for J. Nichols; and sold by all the booksellers in Great Britain and Ireland, 1783. Pp. 25 – 26. Д’Ивс упоминает также и о другом грехе лорда-канцлера: «Хотя после осуждения его амбиции стали скромными, а гордость его была уязвлена ..., он не отказался от своего самого ужасного и тайного греха – содомии, оставив при себе юного Годриха, с очень женским лицом, который был его возлюбленным. После его падения люди стали обсуждать это его неестественное поведение, которое наблюдалось за ним много лет». Однако «он никогда не представал перед судом за это преступление; и даже не прекратил свой старый обычай делать своих слуг своими любовниками» (D’Ewes S. Extracts from the MS. Journal of Sir Simonds D’Ewes, with several letters to and from Sir Simonds and his friends. From the originals in the British Museum. MS. Notes. (Bibliotheca topographica Britannica; No.15). London: printed by and for J. Nichols; and sold by all the booksellers in Great Britain and Ireland, 1783. Pp. 25 – 26). Д’Ивс был не единственным, обвинявшим Бэкона в его сексуальных пристрастиях. Джон Обри, утверждал, что имеет информацию из первых рук, от ассистента Бэкона Томаса Гоббса о том, что Бэкон «имел своих Ганимедов и фаворитов» (Aubrey J. Brief Lives, chiefly of contemporaries, set down by John Aubrey, between the years 1669 and 1696. / Ed. from the Origianal Manuscripts and with an Introduction by Oliver Lawson Dick. London: Secker, 1960. P. 11). Все это не было секретом. После падения Бэкона по Лондону даже ходил такой стишок:

Within this sty here now doth lie

A hog well fed with bribery

A pig, a hog, a boar, a bacon

Whom God hath left, and the devil taken

(В этом свинарнике сейчас лежат// Боров, хорошо накормленный взяткой, // Свинья, боров, кабан, бекон, // Которых Бог оставил, а дьявол взял»; см.: Marotti A. Manuscript, Print, and the English Renaissance Lyric. Ithaca: Cornell University Press, 1995. P. 105, n. 66).

Кто-то написал дополнительные строчки:

Whithin this sty a hog doth lie

That must be hanged for sodomy

(В этом свинарники кабан лежит, // Которого надо повесить за содомию).

и бросил листок с новым вариантом около Йорк-хауса на Стренде. (Д’Ивс пояснил, что «кабан намекает и на фамилию, точнее, прозвище Бэкона и на омерзительный свинский грех» (D’Ewes S. Extracts from the MS. Journal of Sir Simonds D’Ewes, with several letters to and from Sir Simonds and his friends. From the originals in the British Museum. MS. Notes. (Bibliotheca topographica Britannica; No.15). London: printed by and for J. Nichols; and sold by all the booksellers in Great Britain and Ireland, 1783. Pp. 25 – 26).

Анонимный автор популярной сатирической поэмы «Великий Верулам сильно хромает» («Great Verulam is very lame») даже назвал по именам некоторых сексуальных партнеров Бэкона из числа его слуг (включая и Т. Бушеля) (Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. London: Victor Gollancz, 1998. P. 465). Гомосексуализм был весьма распространенным явлением в яковитской Англии (да и не только там и тогда).

[331] Цит. по: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. London: Victor Gollancz, 1998. P. 466. Против Беннета было собрано такое количество свидетельских показаний, что у лордов не было времени рассмотреть их все до конца сессии. В итоге обе палаты потеряли интерес к этому делу и приговор так и не был вынесен.

[332] Илвертон, в частности, заявил, что именно Бэкингем стоит за всеми наиболее вредными для государства и незаконными монопольными патентами. Услышав это, лорды потребовали, чтобы Илвертона лишили слова, но тут вмешался Бэкингем, заявив: «Пусть говорит! Те, кто хотят заставить его замолчать – это скорее мои враги, чем его!»

[333] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 279.

[334] Scrinia Ceciliana: mysteries of state & government: in letters of the late famous Lord Burghley, and other grand ministers of state, in the reigns of Queen Elizabeth, and King James: being a further additional supplement of the Cabala: as also many remarkable passages faithfully revised, and no where else published: with two exact tables the one of the letters, the other of things most observable. [Cabala, sive Scrinia sacra. Part 3]. London: Printed for G. Bedel and T. Collins and are to be sold at their shop, at the Middle-Temple-gate in Fleet-street, 1663. (Sir Francis Bacon's Discourse touching helps for the intellectual powers, and a letter to the King [p. 97-104] are inserted between p. 104 and 105. Most of the letters are by Sir Francis Bacon, others by William Cecil, Baron Burghley, Sir Philip Sidney and Sir Nicholas Throckmorton). P. 2; The letters and the life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 279.

[335] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 280.

[336] Ibid. P. 281.

[337] Ibid. Pp. 282 – 283.

[338] Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. London: Victor Gollancz, 1998. P. 467.

[339] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 383.

[340] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 14 (VII). P. 291.

[341] Согласно А. А. Субботину, «через два дня (после вынесения приговора. – И. Д.) он [Бэкон] был освобожден из заключения, а вскоре освобожден и от штрафа. Позже он добился и полного помилования – ему было разрешено являться ко двору, и в следующем парламенте он уже мог занять свое место в палате лордов» (Субботин А. А. Фрэнсис Бэкон. М.: Мысль, 1974 (Серия: Мыслители прошлого). С. 26). Если бы! Но, увы, все сказанное А. А. Субботиным не имеет никакого отношения к действительности. Намерение дать Бэкону «full pardon» было, но соответствующая бумага так и осталась неподписанной и в Парламенте 1624 г. Бэкон не сидел (см. подр.: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. London: Victor Gollancz, 1998. Pp. 493 – 497). Вообще же биографический очерк А. А. Субботина – один из самых фактологически неточных в отечественной литературе о Ф. Бэконе.

[342] W[eldon] A. Aulicus Coquinariæ, or a vindication in answer to a pamphlet, entitled the Court and Character of King James. Pretended to be penned by Sir A. W. // James I, King of Great Britain and Ireland. Secret history of the Court of James the First; containing, I. Osborne's traditional Memoirs. II. Sir A. Weldon's Court and Character of king James. III. Aulicus Coquinariæ. IV. Sir E. Peyton's Divine Catastrophe of the house of Stuarts. With notes and introductory remarks. In 2 vols. / Edited by Sir Walter Scott. Edinburgh: Printed for J. Ballantyne, 1811. Pp. 99 – 298; Pp. 267 – 268.

[343] Шекспир У. Антоний и Клеопатра. Акт 2, сцена 1. Перевод М. Донского.

[344] Шекспир У. Генрих IV. Часть II. Действие 5. Картина 5. Перевод Б. Пастернака.

[345] Цит. по: Дюшен М. Герцог Бекингем / Перевод с французского Э. М. Драйтовой. Научная редакция О. В. Дмитриевой. М.: Молодая гвардия, 2007. (Серия: Жизнь замечательных людей; вып. 1270 (1070)). С. 99. В марте 1610 г. Яков I, выступая перед Парламентом, обратил внимание присутствующих на то, что в первые годы своего правления он произвел «сотни рыцарей и баронов». «Но теперь ..., – продолжал король, – я могу надеяться, все вы видите, что я не делаю этого ... и впредь не буду совершать подобного» (цит. по: Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия: 1603 – 1629. СПб.: Алетейя, 2005. С. 259). И действительно, Его Величество сдерживал рост титулованной знати (возможно, не без влияния своего фаворита – Роберта Карра, графа Сомерсета (R. Carr, 1st Earl of Somerset; 1587 – 1645)), но только до 1616 г. Затем его позиция стала меняться, что и встревожило лордов.

[346] Бэкон Ф. Опыты или наставления нравственные и политические (LVI. О правосудии) // Бэкон Ф. Сочинения: в 2-х тт. Изд-е 2-е, испр. и доп. Т. 2 / Сост., общ. ред. и вступит. Статья А. А. Субботина. М.: Изд-во социально-экономической литературы «Мысль», 1978. (Серия: «Философское наследие»). С. 473 (я несколько изменил предложенный П. А. Бибиковым перевод раздела LVI, использованный в указанном издании).

[347] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 11 (IV). P. 378.

[348] Ibid. Pp. 381 – 382.

[349] Ibid.

[350] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. I ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 1. P. 481.

[351] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 11 (IV). P. 391.

[352] Ibid.. Vol. 12 (V). P. 247.

[353] Ibid.

[354] Ibid. P. 251.

[355] Ibid. Pp. 249 – 254; P. 251.

[356] Ibid. P. 252.

[357] Ibid. P. 253.

[358] Ibid.

[359] Ibid. P. 252.

[360] Т. е. Эллисмера. – И. Д.

[361] Ibid.

[362] Ibid.

[363] Ibid. P. 255.

[364] Ibid. P. 260.

[365] Ibid. P. 260 – 261.

[366] Ibid. P. 354.

[367] Ibid. P. 363.

[368] Ibid.

[369] Ibid. P. 365.

[370] Ibid. P. 369.

[371] Кок оперировал со средневековыми судебными прецедентами для укрепления и систематизации английского common law. Его Reports, составленные по древним Year Books – это своего рода юридические компендиумы, снабженные примечаниями и комментариями.

[372] Кок действительно считал необходимым ограничить юрисдикцию Высокой комиссии (High Commission) и других церковных судов.

[373] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 13 (VI). Pp. 87 – 88.

[374] Точнее, так называемого Learned Counsel, т. е. комиссии, состоящей из тайных советников короны, которые собрались для рассмотрения данного вопроса.

[375] Ibid. Pp. 76 – 77.

[376] Ibid. Vol. 12 (V). P. 257. Так, например, и в 1592, и в 1616 г. Кок настаивал, что Тайный совет, вынося обвинение в чей-либо адрес, не должен излагать обвиняемому свои аргументы, но позднее, став членом Парламента, Кок утверждал прямо противоположное (White S. D. Sir Edward Coke and «the grievances of the Commonwealth»: 1621 – 1628. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979. Pp. 15, 148; Prestwich M. Cranfield: politics and profits under the early Stuarts. Oxford: Claredon Press, 1966. P. 143). Не лучшим образом вел себя Кок и при обсуждении в Парламенте 1621 г. вопроса о монополиях (Prestwich M. Cranfield … . P. 303).

[377] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 13 (VI). P. 78.

[378] Ibid. Pp. 79 – 82.

[379] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 229. Впрочем, Кок в роли коронного юриста стяжал себе невыгодную репутацию властным, грубым и крайне резким обхождением. «Я полагаю, – писал секретарь Якова, сэр Эдвард Конвей (E. Conway), – что если в течении семи лет ему [Коку] не удастся разрушить крупную личность, он умрет сам» (цит. по: Prestwich M. Cranfield: politics and profits under the early Stuarts. Oxford: Claredon Press, 1966. P. 436).

[380] The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 13 (VI). P. 105.

[381] Ibid. P. 97.

[382] Ibid. Pp. 95 – 96.

[383] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 37.

[384] Бэкон считал, что король не должен «охлаждать его [Кока] стараний в финансовых вопросах, что нацелит его на новое место [службы]». Кок, подчеркивал Бэкон, может оказаться очень полезным в том, что «касается ваших (т. е. королевских. – И. Д.) финансов и поправки вашего хозяйства (estate)» и если надежды Кока рухнули в одном отношении, то они «могут возродиться в другом» (The Letters and the Life of Francis Bacon. Vol. 12 (V). Pp. 242, 252).

[385] Prestwich M. Cranfield: politics and profits under the early Stuarts. Oxford: Claredon Press, 1966. P. 198.

[386] The Letters of John Chamberlain. In 2 vols. Ist ed. / Ed. by Norman Egbert McClure. Philadelphia: American Philosophical Society, 1939. Vol. 2. P. 45.

[387] В 1616 г. Джон Вилльерс был произведен в рыцари, затем стал пажом Королевской спальни и был назначен хранителем королевского платья.

[388] Подр. см.: Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. London: Victor Gollancz, 1998. Pp. 400 – 415.

[389] В силу сказанного, оценка причин падения Бэкона, данная С. Е. Федоровым («удача отступила от него [Бэкона] сразу после того, как он развернул дискуссию о монополиях. Бекингем не простил ему вольнодумства и отвернулся от него» (Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия: 1603 – 1629. СПб.: Алетейя, 2005. С. 270)), представляется мне несколько односторонней. Ситуация была более сложной, не говоря уже о том, что Бэкон всеми силами старался предотвратить дискуссию о монополиях в Парламенте и Бэкингем (как и Яков) отвернулись от него в силу очерченного в предыдущих разделах комплекса разноплановых причин, а не только потому, что лорд-канцлер проявил недопустимое «вольнодумство» в вопросе о монопольных патентах.

Просмотров: 2024

наверх

  @©тЁ­ё@Mail.ru
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ СПбГУ © 2017