Философский факультет
СПбГУСанкт-Петербургский государственный университет
  • Русский
  • St. Petersburg State University - Faculty of Philo
Образовательные программы Философского факультета СПбГУ Философия Конфликтология Прикладная этика Религиоведение Музейное дело и охрана памятников Культурный и музейный туризм Культура Германии Культура Италии Еврейская культура Арабо-мусульманская культура Индийская культура Китайская культура
Адрес:
г. Санкт-Петербург, 199034,
Менделеевская линия д. 5
Приёмная директора института:
тел.: 
(812)
328-44-08
факс: (812) 328-94-21
Учебный отдел по направлению философия:
тел/факс: 
(812)
328-94-39
Приёмная комиссия:
тел.: 
(812)
914-64-23
(812) 363-66-35
эл.почта:

Фрагмент из книги И. С. Дмитриева «Упрямый Галилей», которая запланирована к изданию в 2013 г. издательством «Новое литературное обозрение».

УПРЯМЫЙ ГАЛИЛЕЙ

ЧАСТЬ I

ПРОЛОГ.

УВЕЩАНИЕ ГАЛИЛЕЯ


Философ. Ваше величество, дамы и господа, я могу только вопрошать себя, к чему все это поведет?
Галилей. Полагал бы, что мы, ученые, не должны спрашивать, куда может повести истина.
Философ. Господин Галилей, истина может завести куда угодно!

Б. Брехт. Жизнь Галилея.

Галилео Галилея (1564 – 1642) по праву называют одним из основателей современного естествознания. Ему принадлежит ряд замечательных открытий в физике: закон равноускоренного движения, закон движения тела брошенного под углом к горизонту, закон независимости периода собственных колебаний маятника от амплитуды этих колебаний (закон изохронности колебаний маятника) и т. д. Кроме того, с помощью сконструированного им телескопа он сделал несколько важных астрономических открытий: фазы Венеры, спутники Юпитеры и др. Однако сколь бы ни были велики его заслуги в конкретных науках, не менее, а в исторической перспективе даже более значимо другое – в его трудах рождалась методология новой науки. Достижения Галилея – это не просто совокупность, пусть и очень важных, открытий в области астрономии и механики, но труд, запечатлевший глубокие изменения в отношении теоретика к своему предмету во всей его радикальности и культурной обусловленности.

В основе галилеевой методологии лежит представление о том, что исследователь изобретает нереальные (часто экстремальные) ситуации, к которым применимы его понятия (масса, скорость, мгновенная скорость и т. д.), и тем самым понимает физическую суть реальных процессов и явлений. Опираясь на этот подход, Галилей выстраивал здание классической механики и защищал физическую истинность гелиоцентрической теории Н. Коперника. Он был одним из самых активных сторонников и пропагандистов этой теории, что вызвало реакцию не только со стороны астрономов-традиционалистов, но и глубокую озабоченность теологов и ученых клириков, которые использовали библейский текст (причем, понятый буквально) для атаки на гелиоцентризм вообще и на Галилея как наиболее последовательного и активного сторонника коперниканского учения в особенности. Галилей меньше всего хотел ввязываться в теологическую полемику, полагая, что его задача – устанавливать научные факты, а соотносить их с библейским текстом – дело ученых богословов. Однако ситуация развивалась совсем не так, как ему хотелось.

Звездный вестник в театре теней

Я начну с рассмотрения основных событий 1610-х гг., делая особый акцент на тех из них, которые в той или иной мере оказались связанными с так называемым первым «делом Галилея» (1616)[1].

Прежде всего, следует упомянуть, что в августе (или в сентябре) 1610 г. Галилей покинул Падую и переехал во Флоренцию, где получил придворную должность Filosofo e Matematico Primario del Granduca di Toscana[2].

Решение покинуть Венецианскую республику было в значительной мере обусловлено материальным положением ученого. Между 1591 годом (когда скончался его отец Винченцо Галилей (1520 – 1591)) и 1610-м Галилею постоянно приходилось думать, как свести концы с концами. В 1591 г. его сестра Вирджиния (1573 – 1623) вышла замуж. Брачный договор составлялся ее отцом, после смерти которого обязательства по выплате приданого перешли к Галилео как старшему брату. В 1593 г. Бенедетто Ландуччи (Landucci L. di Luca; 1569 – ?), муж Вирджинии, пригрозил, что в случае возвращения Галилея во Флоренцию, он будет арестован, если не уплатит нужную сумму за сестру. Галилео занял 200 скуди, чтобы успокоить зятя[3].

В январе 1601 г. вышла замуж другая сестра Галилея – Ливия (1578 – ?). Брачный контракт предусматривал выплату большого приданого (1800 флоринов в течении пяти лет) ее старшими братьями – Галилео и Микеланджело (1575 – 1631)[4]. Но от своего беспутного братца Галилео никаких денег так и не получил. Наоборот, ему пришлось потратить 60 флоринов, чтобы пристроить великовозрастного шалопая на сносную должность в Польшу. В ноябре 1601 г. Ливия забеременела и ее муж, Таддео Галетти (Galletti T.), потребовал обещанных ему денег. Галилей влезал в долги, а как их возвращать он не знал. Правда, его работодатели согласились выплатить ему вперед годовое жалование, но этого было мало.

Весной 1605 г. против него было возбуждены судебные дела в связи с неуплатой приданого за сестер. Пришлось снова просить выплатить жалование за год вперед. Однако даже если бы он все получаемые за преподавание деньги тратил исключительно на выплату приданого только одной Ливии, ему понадобилось бы лет восемь, чтобы погасить долг.

Правда, с годами Галилею платили все больше. По контракту 1599 г. он получал уже не 180, как поначалу, а 320 флоринов в год, что позволило ему купить просторный дом с виноградником на via dei Vignali (ныне via Galileo). Этот дом он купил не потому, что сильно разбогател или привык жить не по средствам, дом и виноградник были необходимы для получения дополнительных доходов (о чем далее). С 1606 г. ему платили за лекции уже 520 флоринов[5]. И все равно денег не хватало. В 1608 г. Галилей все еще был должен своим зятьям 1400 флоринов.

Летом 1609 г. Венецианский сенат постановил (98 голосов «за», 11 – «против» при 30 воздержавшихся) в награду за предложенное Галилеем invenzione, т. е. телескоп, сохранить за ним пожизненно кафедру в Падуанском университете, увеличить ему жалование с 520 до 1000 флоринов в год (причем, с текущего месяца), а также выплатить дополнительно 480 флоринов una tantum. Впрочем, вскоре выяснилось, что кто-то кого-то не понял и новое жалование ему начнут платить лишь через год, когда закончится срок действия ранее заключенного контракта и к тому же названная сумма (1000 флоринов) также назначалась ему пожизненно, т. е. без возможности ее дальнейшего увеличения. Узнав все это, Галилей стал думать о переезде во Флоренцию. Однако Великий герцог Тосканы Козимо II, хоть и заинтересовался «трубой» своего бывшего учителя, приглашать его к себе на службу не торопился.

Жизнь Галилея в Падуе осложнялась также тем, что еще в конце 1590-х гг. он познакомился с венецианской сиротой Марией (Мариной) ди Андреа Гамба (M. Gamba; ок. 1570 – 1612), которая родила ему в 1600 г. дочь Вирджинию, в 1601 г. – дочь Ливию, а в 1606 г. – сына Винченцо. Они жили раздельно (а это дополнительные расходы), поскольку совместное постоянное проживание с любовницей осуждалось обществом и церковью, тем более, что Галилей был профессором университета и должен был подавать пример благонравного поведения. Жениться же на Марине он не мог, по-видимому, из-за большой разнице в их социальном положении[6]. Чтобы как-то свести концы с концами, он подрабатывал частными уроками, обучая математике молодых людей, собиравшихся стать военными, и приторговывал военными циркулями (compasso) собственной конструкции, продавая их вместе с инструкциями по использованию. Чтобы съэкономить на переписчике, Галилео время от времени писал инструкции сам, некоторые из них сохранились и на торгах аукционного дома Christie в 2008 г. одна такая инструкция была продана за полмиллиона долларов. Но экономить на мастере-меднике – Маркантонио Маццолени (Mazzoleni M.) из Арсенала, который изготовлял эти циркули, Галилей не мог. Более того, он поселил Маркантонио с семьей в своем доме, для удобства и контроля за его работой. Некоторые из юношей, бравших у Галилея уроки, также жили (или по крайней мере столовались) в его доме вместе со своими слугами. Разумеется, они платили за проживание и угощение отдельно, но дом ученого в итоге стал походить на постоялый двор и для обслуживания гостей-учеников требовалось держать дополнительную прислугу. Так, например, с ноября 1602 по октябрь 1604 г. в доме Галилея проживало 16 студентов со своими слугами и еще 12 столовались у него.

Дополнительные доходы от частных уроков, сдачи помещений, продажи циркулей и вина[7], а также от составления гороскопов в сумме превышали его заработок в университете раза в три[8], но и расходы были немалые. А главное – такой образ жизни стоил Галилею большого напряжения сил и средств и не оставлял времени для научных занятий.

Галилей ненавидел преподавание, считая этот труд разновидностью проституции. Он делал все, чтобы изменить свою жизнь. Ему были нужны не только деньги, но и – и даже в большей мере! – время. В письме Винченцо Веспуччи (весна 1609 г.), тосканскому придворному, Галилей признавался, что желал бы вернуться во Флоренцию, надеясь обрести там свободу от преподавания, ибо «потребность в досуге сильнее, чем в золоте»[9].

Жалованье, получаемое Галилеем во Флоренции было на 40% больше того, которое ему платили в Падуанском университете, но много меньше того, что он получал в Падуе от частных уроков. Однако во Флоренции он был свободен от преподавания, не отрабатывая даже те 30 часов в год, которые предусматривались контрактом. Он наконец-то получил, что хотел – ozio, досуг при вполне приличном (что ни говори) жалованье в 1000 золотых флоринов в год[10] (достаточно сказать, что Галилей получал в полтора раза больше, нежели primo segretario Великого герцога и в три раза больше, чем любой художник или инженер, состоявший на герцогской службе[11]). Кроме того, ему была пожалована золотая цепь (как знак достоинства), было позволено поселиться в любой загородной вилле герцога, пока он не подыщет себе постоянного жилья и т. д.

И еще одно немаловажное обстоятельство. В Падуе Галилей пользовался патронатом состоятельных молодых людей, которые не раз приходили ему на помощь, но за этот патронат приходилось рассчитываться своим временем. Молодые люди, к примеру, настаивали, чтобы Галилео сопровождал их в увеселительных прогулках во время праздников и т. п. Во Флоренции от него такого не требовали. Венецианская патронатная ситуация в корне отличалась от флорентийской и в другом отношении: средоточиями патроната в «жемчужине Адриатики» были салоны и частные академии, а не двор и государственные академии. Политический миф Венеции – прославление Республики, а не отдельной правящей династии. И этот государственный миф Галилея не устраивал – свободы много, денег мало. Венецианский сенат воспринял созданный им телескоп как полезный для нужд навигации и военного дела инструмент, тогда как для Медичи галилеева occhiale была прежде всего, по остроумному выражению М. Бьяджиоли, «a viewer of dynastic monuments»[12], что давало Галилею возможность представлять всевозможные naturalia как элементы династической символики клана Медичи, а это можно было делать за совсем другие деньги и, что не менее важно, обретя совершенно иной социальный статус. Демократия платит за пользу, монархия оплачивает свои амбиции.

Стремление Галилея посвятить себя научным изысканиям усилилось после сделанных им в Падуе в конце 1609 г. замечательных открытий с помощью собранного им самим телескопа. Выяснилось, что «Млечный Путь представляет собой не что иное, как скопление бессчетного множества звезд, расположенных как бы группами; и в какую бы область ни направить зрительную трубу, сейчас же взгляду представляется громадное множество звезд, многие из которых кажутся достаточно большими и хорошо заметными»[13]; были обнаружены спутники Юпитера[14], названные им Медицейскими звездами (в честь династии Медичи), оказалось, что «звезда Сатурна не является одной только, но состоит из 3, которые как бы касаются друг друга, но между собой не движутся и не меняются»[15]; и, наконец, Галилей пришел к выводу, что поверхность Луны не является «совершенно гладкой, ровной и с точнейшей сферичностью, как великое множество философов думает о ней и о других небесных телах, но, наоборот, неровной, шероховатой, покрытой впадинами и возвышенностями, совершенно так же, как и поверхность Земли»[16].

На исходе 1610 г., уже после выхода в свет Sidereus Nuncius, Галилей открыл фазы Венеры. В конце ноября ему впервые показалось, что Венера изменила свой вид. В начале декабря он увидел Венеру на ущербе, а также убедился, что ущерб ее увеличивается и за несколько дней она превратилась в полудиск. По оценке А. Штекли, «фазы Венеры – самое важное из его [Галилея] астрономических открытий. Величайший спор в астрономии решен. Птолемей не прав. Венера вращается не вокруг Земли, а вокруг Солнца»[17]. К этому весьма распространенному мнению следует добавить, что фазы Венеры должны наблюдаться и согласно теории Птолемея. Значение открытия Галилея в другом – он показал, что наблюдаемые фазы Венеры отвечают не тем фазам, которые предсказывала геоцентрическая теория, а тем, которые отвечали гелиоцентрическому учению[18]. Кроме того, как справедливо отмечали еще многие современники Галилея[19], наблюдаемые фазы Венеры соответствовали «полукоперниканской» модели Тихо Браге (все планеты вращаются вокруг Солнца, а вся эта система движется вокруг неподвижной Земли).

В конце 1610 г. астрономы Общества Иисуса, в частности, известный немецкий математик и астроном, один из создателей григорианского календаря Кристофер Клавиус (Chr. Clau или Clavius; 1537 или 1538 – 1612), поддержали открытия Галилея, сделанные им с помощью телескопа и изложенные в шестидесятистраничном трактате Sidereus Nuncius («Звездный вестник»), вышедшем 13 марта 1610 г. в Венеции тиражом 550 экземпляров и разошедшемся в считанные дни[20]. Трактат вызвал оживленную полемику[21]. Галилея поддержали И. Кеплер и некоторые другие астрономы и любители науки[22]. Однако уже в июне 1610 г. богемец Мартин Хорки (M. Horky; 1590? – после 1650) опубликовал небольшое сочинение под названием Brevissima peregrinatio contra Nuncium Sidereum[23] с нападками на Галилея. Кроме того, профессор Падуанского университета Чезаре Кремонини (C. Cremonini; 1550 – 1631) заявил, что все галилеевы астрономические открытия – не более чем оптическая иллюзия, ибо еще Плутарх (Πλούταρχος; ок. 46 – ок. 120) писал об обманчивости оптических линз[24]. В 1611 г. флорентийский астроном Франческо Сицци (F. Sizzi; ок. 1585 – 1618) опубликовал трактат Dianoia astronomica, optica, physica[25]. в котором критиковал Галилея не столько с физических и астрономических, сколько с богословских позиций.

Наконец, следует упомянуть об антикоперниканской (и антигалилеевой) кампании, развернутой флорентийским философом-аристотелианцем Лудовико делле Коломбе (L. delle Colombe; 1565 – ок. 1615). В 1611 г. Галилей получил его рукописное сочинение Contro il moto della Terra[26]. Если Ф. Сицци отрицал, опираясь на Св. Писание, только реальность спутников Юпитера («Медицейских звезд»), то Коломбе пошел много дальше – он использовал библейский текст для атаки на коперниканскую теорию вообще и на Галилея как ее наиболее последовательного и активного протагониста в особенности[27]. Коломбе цитировал подряд, не обращаясь к контексту, множество фрагментов из Библии, которые несовместимы с коперниканским учением[28]. Он, разумеется, сознавал, что некоторые стихи Библии – например, фрагмент из Иов. 9:6 – можно понимать и в гелиоцентрическом духе, однако, решительно возражал против такого толкования, называя его «безумным, сумасбродным, дерзким и опасным для веры (alii certe scientiam hanc deliram dicunt, nugatoriam, temerariam et in fide periculosam dicunt[29]. Кроме того, – и это особенно важно в моем контексте, – Коломбе отстаивал примат буквалистского толкования текста Св. Писания: «когда Писание можно понимать буквально (secondo la lettera), его нельзя интерпретировать иным образом»[30]. Подобный способ аргументации – опора на буквальное понимание Библии плюс ссылка на единодушное мнение Отцов Церкви – получил широкое распространение в посттридентский период, хотя и не стал общепринятым.

Таким образом, у истоков «дела Галилея» лежал конфликт тосканского ученого не с клириками, а со светским философом-аристотелианцем, который, однако, будучи не в силах опровергнуть натурфилософскую аргументацию Галилея, предпочел перейти к теологическим доводам. Впрочем, эти доводы были не новы, их еще в предыдущем столетии использовали и католики, и протестанты, причем не только теологи, но и астрономы, например, Тихо Браге[31].

Галилей не стал публично спорить с Коломбе, но сам факт использования оппонентом теологических аргументов в астрономических дискуссиях его, бесспорно, насторожил. Серьезность ситуации осознавали и некоторые друзья Галилея. Например, падуанский священник, настоятель собора Сан Антонио, Паоло Гвальдо (P. Gualdo; 1553 – 1621) писал ему в мае 1611 г.: «...Я не встретил еще ни одного философа или астролога, которые захотели бы подписаться под утверждением вашей милости о том, что Земля вертится; еще в меньшей степени это захотели бы сделать богословы. Поэтому хорошенько подумайте, прежде чем публично утверждать истинность своего мнения; многие из высказанных вами положений могут вызвать полемику, особенно, если вы будете слишком настаивать на их истинности. Особо следует учесть, что общественное мнение настроено против вас, и подобное отношение уже просочилось и закрепилось в сознании многих, как будто оно, если можно так выразиться, существовало там ab orbe condito (с основания мира. – И. Д.).

Мне кажется, что известность и славу можно вполне заслужить наблюдениями Луны и четырех планет (Медичи)[32], и не нужно браться за защиту вещей, столь чуждых человеческому разумению и непостижимых; к тому же лишь немногие по-настоящему разумеют, чтó означают наблюдения над небесными телами и явлениями»[33].

Галилей понял – в складывающейся ситуации ему необходимо заручиться поддержкой церковных властей и астрономов-иезуитов, а для этого надо ехать в Рим.

 

Римские каникулы

Великий герцог Тосканы Козимо II (Cosimo II de’Medici; 1590 – 1621) возражать не стал, рассудив, что всё исходящее от его «возлюбленного математика и философа» полезно как для науки, так и для славы рода Медичи. Но выехать в Рим сразу же по получении герцогского разрешения на поездку Галилей не смог по состоянию здоровья. «Зловредный» зимний флорентийский воздух плохо влиял на его самочувствие. «После многолетнего отсутствия, – жаловался он другу, – я стал воспринимать сам разреженный воздух Флоренции как жестокого врага моей головы и всего остального тела. Простуды, кровотечения и запоры на протяжении последних трех месяцев довели меня до такой слабости, депрессии и уныния, что я практически не выходил из дома и даже не вставал с постели, не испытывая, однако, благословенного забытья сна и не в силах толком отдохнуть»[34]. Два месяца Галилей провел на вилле своего друга, богатого (очень богатого, richissimo) и очень образованного и умного аристократа Филиппо Сальвиати (F. Salviati; 1582 – 1614) Le Selve под Флоренцией. И пока Галилей медленно шел на поправку, с разных концов Европы к нему стали приходить известия о признании его астрономических открытий или, по крайней мере, об интересе к ним. К началу весны самочувствие «возлюбленного математика и философа» улучшилось, о чем он сообщает Б. Винта (B. Vinta; 1542 – 1613), госсекретарю (первому министру, Primo Segretario) Великого герцога Тосканского. 23 марта 1611 г., испросив рекомендательные письма у Микеланджело Буонарроти мл. (M. Buonarroti, Il Giovane; 1568 – 1646), племянника великого художника и скульптора, и кардинала Антонио де Медичи к кардиналу Маффео Барберини – в дополнение к рекомендательному письму Козимо II к кардиналу дель Монте[35] (лишние рекомендации не помешают) – ученый отбыл в Рим. По дороге во время остановок он продолжал наблюдения спутников Юпитера холодными и сырыми мартовскими ночами.

Спустя шесть дней, во вторник, 29 марта, Галилей прибывает в вечный город. Вновь назначенный тосканский посол в Риме Пьеро Гвиччардини (P. Guicciardini; 1560 – 1626) предоставляет ему и двум его слугам удобные апартаменты в Palazzo Firenze неподалеку от Пантеона. Все расходы ученого Великий герцог распорядился оплатить из тосканской казны. По приезде Галилей, не откладывая, направляется к кардиналу дель Монте, а затем к астрономам Collegio Romano, где беседует с отцом Клавиусом и его младшими коллегами Христофером Гринбергером (Chr. Grienberger; 1561 – 1636) и Одо ван Мелькоте (O. van Maelcote; 1572 – 1615). Везде он получает неизменно хороший, а часто и восторженный прием.

Вместе с тем ситуация с признанием его открытий и взглядов была не столь проста и однозначна, как ее представлял Галилей. Хотя последний не раз подчеркивал фундаментальную роль математики в изучении Природы, однако, за редкими исключениями, он не давал описываемым небесным явлениям математической интерпретации. А между тем именно на основе наблюдений «лун Юпитера» он смог бы сформулировать утверждение, которое сейчас называют третьим законом Кеплера[36], что лишило бы критиков основания утверждать, будто все его телескопические открытия – не более чем оптические иллюзии; ведь тогда он действительно смог бы предсказывать положение «новых планет» для любого будущего времени, а также указать их расположение в любое прошедшее время. Галилей же не только не пытался сам найти законы движения планет, но фактически проигнорировал сделанное в этом направлении Кеплером. Кроме того, тосканский математик сам создавал себе оппонентов (или, по крайней мере, помогал им укрепить их позиции) как язвительностью тона, так и неправильным выбором стратегии аргументации.

По мере роста его славы как исследователя и умного, эрудированного и остроумного собеседника, он все чаще позволял себе в разговорах с окружающими тон «снисходительного превосходства»[37]. Галилей уверяет госсекретаря Великого герцога в своей избранности Господом для открытия «чудесных творений Его рук» и выражает надежду, что Всевышний поможет ему также открыть «законы их (т. е. Медицейских звезд. – И. Д.) обращения» вокруг Юпитера. Здесь уместно привести важное и точное замечание о характере Галилея, сделанное историками: «Галилей не был обычным благочестивым католиком (a conventionally devout Catholic), он был глубоко убежден, что избран Богом стоять выше не только некоторых, но и всех новых астрономов»[38]. Поэтому он часто сам делал из возможных союзников противников (как это было в случае с астрономом-иезуитом Х. Шайнером[39]), а из недоброжелателей – злейших врагов.

С Галилеем было нелегко. Как каждый богато одаренный человек, он знал себе цену и считал, что обязан явить миру открывшуюся ему истину и заставить других поверить в нее. И как каждый богато одаренный человек он совершенно не умел общаться с дураками (да и просто с менее одаренными людьми). Галилей никак не мог – видимо, в силу своего полемического темперамента – следовать простой истине: когда имеешь дело с идиотами, надо быть проще. Он их обижал, подкалывал, выводил из себя, не понимая, что дурак – это большая социальная ценность, важнейшее национальное достояние. Один из современников так охарактеризовал излюбленный полемический прием Галилея: «Прежде чем отвечать на аргументы оппонента, он упрощал и обесценивал их весьма ясными и наглядными свидетельствами, после чего тот выглядел особенно нелепо…»[40]. А вот некоторые высказывания Галилея в адрес оппонентов: «Не стоит пытаться возражать тому, кто настолько невежествен, что для опровержения всех его глупостей (а их больше, чем строк в его сочинениях) потребовалось бы написать огромнейшие тома, бесполезные для сведущих кругов и ненужные толпе»; «можно ли унять глупцов, которые в момент, когда оспариваешь одну их глупость, выдвигают другую, еще большую»[41].

Другой пример – история, случившаяся во время его работы преподавателем математики в Пизанском университете (1589 – 1592). В конце XVI столетия в Studio di Pisa (как и в некоторых других итальянских университетах, например, в Сьене) большое внимание стало уделяться одежде студентов и преподавателей[42]. Так, в 1570 г. аудитор Пизанского университета Л. Торелли высказал коллегам-юристам свое неудовольствие тем, что многие из них надевают короткие куртки и в таком виде ходят не только по улицам, но и в университете, а также в других публичных местах. По мнению Торелли, такая одежда роняет достоинство тех, кто призван не только преподавать свой предмет, но и служить примером благопристойного поведения. Его преемник, Д. Кончини, также с неудовольствием отмечал, что университетские профессора ходят по городу «как канальи или разоренные ремесленники»[43]. В итоге, было решено, что все члены Studio Pisano должны в течении учебного года носить стандартную длинную академическую одежду (abito longo), т. е. тогу (исключение делалось только для медиков)[44]. В 1592 г. Великий герцог Тосканы Фердинандо I (Ferdinando I de'Medici; 1549 – 1609; кардиналат: 15621587; правл. в качестве Granduca di Toscana: 15871609) распорядился, чтобы тех членов университета, кто не носит тоги оштрафовывали на 6 скуди, а если эта мера не возымеет действия, то увольняли из корпорации. Видимо, не желавших носить тогу, было немало. Среди них оказался и Галилей, который в мае 1590 г. был оштрафован за неподобающее одеяние и пропуски лекций[45]. В знак протеста Галилео написал небольшую, в 300 строк, поэму весьма фривольного содержания Contro il Portar la Toga («Против ношения тоги»)[46].

Длинная одежда, аналогичная той, которую носили священнослужители, считалась атрибутом тщеславного ученого педанта[47] и, кроме того, рассматривалась антиклерикально настроенными интеллектуалами как символ церковного лицемерия. По словам итальянского литературоведа Альберто Кьяри, «активные выступления против ношения тоги были по сути выступлениями против тех, кто ее носил и против всей торжествующей (схоластической. – И. Д.) учености и пустопорожних рассуждений носителей этой учености. То были не просто шутки и насмешки, но своего рода отдушина (uno sfogo),.дыхание жизни (una pagina di vita[48].

Поэма Галилея написана в традиции poesia bernesca, восходящей к произведениям тосканского поэта Франческо Берни (F. Berni; 1497? – 1535), сочинения которого после смерти автора попали в Index librorum prohibitorum, но тем не менее продолжали нелегально издаваться и распространяться. Друг Галилея венецианский патриций Джанфранческо Сагредо (G. Sagredo; 1571 – 1620) в письме от 15 марта 1615 г. советовал тосканскому ученому, притомившемуся от нескончаемых натурфилософских споров (как правило, им же инициированных): «Так продолжим же, ваша милость, чтение Берни и Рудзанте и отложим на часок в сторону Аристотеля и Архимеда»[49].

В своих сочинениях Берни и его последователи (berneschi) – Джиованни Мауро (G. Mauro d'Arcano; 1490? – 1536), Джиованни делла Каза (G. Della Casa; 1503 – 1556), Аньоло Фиренцуоло (A. Firenzuola; 1493 – 1543), Бенедетто Варки (B. Varchi; 1503 – 1565) и др. – широко использовали травестию – характерный для бурлеска пародийный прием, известный еще со времен Античности[50], когда о самых низменных предметах повествуется высоким стилем, когда в одном тексте соединяются совершенно разные вещи (к примеру, знаменитая греческая поэма неизвестного автора Батрахомиомахия [«Война мышей и лягушек»] являлась пародией на Илиаду Гомера[51]). Типичный пример итальянского бурлеска – Orlando riffato – комическая поэма Ф. Берни (1541), являющаяся переделкой Orlando innamorato («Влюблённого Роланда») М. Боярдо (M. M. Boiardo, count di Scandiano; 1440 – 1494). Иногда такие произведения носили антиклерикальный характер, например, некоторые стихи Берни:

Поесть – у папы нет иного дела,
Поспать – у папы нет иной заботы:
Возможно дать такие лишь отчеты
Любому, кто о папе спросит, смело.

Хороший взгляд, хороший вид и тело,
Язык хорош и качество мокроты.
Нет, с жизнью он порвать не хочет счеты, –
Но рать врачей сжить папу захотела.

И в самом деле, честь их пострадает,
Коль он живым уйдет от их атаки,
Раз сказано: конец, он умирает.

И страшные выдумывают враки:
Что в два часа припадок с ним бывает, -
Сегодня нет, а завтра будет паки.

От них подохнут и собаки,
Не то что папа. В общем же похоже,
Что как-никак его прихлопнут все же.

(«На болезнь папы Климента в 1529 году». Пер. С. Шервинского)[52].

Берни был также автором написанных в терцинах стихотворений сатирического и временами непристойного содержания, так называемых капи́толи (capitoli). Часто капитоли содержали в себе иронические похвалы (с использованием сниженной бытовой лексики) низким предметам[53]: «Капитоло об угре», «Капитоло о ночном горшке» Ф. Берни, «Капитоло о поцелуе» Д. делла Каза, «Капитоло в честь Приапа» Д. Мауро, «Капитоло в честь слюны» Л. Дольче и т. д.[54] Галилеева поэма против ношения тоги также относится к жанру capitolo. Тосканского математика привлекала такая манера письма. В заметках к небольшому полемическому трактату, который вышел под именем Б. Кастелли, но едва ли не главным автором которого был Галилей (во всяком случае б.льшая часть рукописи написана его рукой)[55] есть интересный фрагмент. «Я не могу, – пишет Галилео, – прибегать к уловкам, равно как и к шутливым аргументам, использующимся при защите парадоксов, поскольку я отстаиваю истину». И далее в качестве примера остроумных шутливых рассуждений он приводит «забавные восхваления (piacevoli lodi) Берни», когда тот «превозносит предметы низкие и ничтожнейшие, вроде ночного горшка, чумы, долгов, Аристотеля и т. д.»[56]. Как видим, хотя Галилей, говоря о серьезных научных предметах, воздерживался от приемов литературного бурлеска, однако, не возражал, если Аристотеля относили к числу «soggetti magrissimi» наряду с ночным горшком. (Впрочем, к Аристотелю он, особенно в зрелые годы, относился, в действительности, не столь пренебрежительно, как это может показаться на первый взгляд. Галилей понимал, что аристотелизм – это цельная и глубоко продуманная философия и противостоять ей может только не менее последовательная и глубоко аргументированная позиция).

В полном соответствии с канонами жанра Галилей начинает свою поэму с сократовского вопроса: «что есть величайшее добро (sommo bene)?». Традиционный христианский ответ сводился (и сводится) к тому, что summum bonum – это Бог. Berneschi в своих capitoli обыгрывали эту тему, естественно, по-своему. Скажем, Д. Мауро в Capitolo in lode di Priapo связывает высшее благо с locus amoenus (восхитительным местом) у мужчин, и его главный герой (Priapo) гарантирует дамам, что «для каждой из вас, кто приблизится ко мне, путь к высшему благу (la via del sommo bene) станет более широким»[57]. А Б. Варки связывал sommo bene с вареными яйцами[58].

Не отставал от них и Галилей. Он начал свою поэму с жалобы на то, что философы так и не решили, где и как надлежит искать добро и благо. Причина, по его мнению, заключается в том, что не там ищут («Perchè non è dove lo van cercando»)[59]. Поскольку путей исследования и поиска великое множество, пизанский профессор предложил познавать добро и благо через изучение их противоположности, т. е. зла («Lo stil dell'invenzione è molto vario; // Ma per trovar il bene io ho provato // Che bisogna proceder pel contrario: // Cerca del male, e l'hai bell'e trovato»), ведь добро и зло похожи друг на друга как цыплята на рынке («Però che 'l sommo bene e 'l sommo male // S'appaion com'i polli di mercato»). К примеру, если кто хочет узнать, что такое пост, пусть сначала выяснит, что такое масляница («Chi vuol saper che cosa è l'astinenza; // Trovi prima che cosa è 'l carnovale»). И далее Галилей обращается к вопросу что есть «непревзойденное зло», т. е. величайшее зло мира, которое служит источником всех других зол («Io piglio un male a null'altro secondo, // Un mal che sia cagion de gli altri mali, // Il maggior mal che si trovi nel mondo»)[60]. Это вселенское зло, утверждает Галилей, именуется …одеждой (vestiti) и, соответственно, «высшее благо – ходить обнаженными (che ‘l sommo ben sarebbe andare ignudo[61], подобно животным. Тем самым Галилей противопоставляет ложь одежды и истину тела. (Следующие три абзаца блюстителями нравственности, не достигшими 60-летнего возраста, могут быть опущены).

Давайте, предлагает пизанский профессор, рассмотрим вопрос об одежде «согласно чувству и разуму», для чего обратимся «к древним счастливым временам, лишенным всякого обмана и заблуждений (Volgiti a quel felice tempo antico, // Privo d'ogni malizia e d'ogni inganno)», когда все, и стар, и млад, ходили без одежд и все, что было в людях доброго и прекрасного было видно со всех сторон («Ma quant'era in altrui di buono o bello // Stava scoperto da tutte le bande»). Не было необходимости напрягать ум и по тем или иным признакам (da qualche contrassegno) догадываться, как в действительности устроены и выглядят вещи, ибо все было явлено, «все продавалось по своей цене (E si vendeva a peso e a misura)». Скажем, молодой жене не приходилось жаловаться родителям, что ее супруг, как это выяснилось уже после свадьбы, «слишком скудно экипирован (troppo mal fornito[62]. А в другом случае, молодой человек, богато одаренный природой, связывал себя с женщиной со «столь малым входным отверстием (sì poca entrata)», что ему там «негде было разместить свой инвентарь (Che non v'è da ripor la masserizia)» и поэтому его супруга оставалась безутешной (sconsolata). В древние же времена все соответствия между разными полами («La proporzion tra l'uno e l'altro sesso») можно было видеть непосредственно и заранее, да и французской болезни можно было не опасаться, ибо в обществе людей, не носящих одежд, все ее признаки были зримы («era palese»). А нынче?! С виду девушка может казаться вполне приличной, а как начнешь ее изучать «sotto panno» (под одеждой), так выясняется, что она «come’l vaso di Pandora»[63]. И все потому, что одежда – это орудие обмана, она такое же изобретение дьявола, как артиллерия («Son tutte quante invenzion del Nimico; // Come fu quella dell'artiglierie»)[64].

А если говорить о тоге, то это один из худших видов одежды. Как можно, нося тогу, вести нормальную жизнь? В ней, возмущается Галилей, «я не могу заниматься своими делами (io non posso fare i fatti mia[65]. «Ну как бы я ходил (в тоге) к девицам (Come sarebbe andar alla fanciulla)»! «Мне придется оставаться за дверью, тогда как кто-то другой будет развлекаться в доме (Ma mi tocca a restar fuor della porta, // Mentre ch'un altro in casa si trastulla)». Действительно, обидно!

«Говорят, – не унимается Галилей, – что если ученейший доктор наведывается в бордель – это его серьезная ошибка, ибо значительность тоги такого не допускает». Но эта странная ситуация (невозможность завалиться в бордель в академической одежде) толкает человека к другому греху (peccataccio), заставляя его «часто употреблять свои руки (bene spesso adoperar le mane[66].

И, наконец, еще одно существенное неудобство тоги, так сказать, латринного свойства: «когда доктор выходит на улицу, даже если просто по нужде, заметьте, что тогда с ним происходит – и идет-то он как-то крадучесь, из стыда ползет вдоль стен или продирается в других подобных местах для важных персон, и кажется, будто он бежит прочь от неприятностей»[67].

Конечно, если Господу Богу угодно, Галилей согласен носить одежду («Però se vuol così Domenedio, // … // Io son contento andar vestito anch'io»), но предупреждает: не следует думать, будто он на стороне желающих облачаться в тогу, как какой-нибудь фарисей, доктор прав или раввин. Нет, восклицает тосканский ученый, «я вовсе не еврей, хотя, если судить по моей и моих предков фамилии, может показаться, будто я произошел от какого-то иудея (Non lo pensar; ch'io non son mica Ebreo, // Se bene e' pare al nome e al casato // Ch'io sia disceso da qualche Giudeo[68]. Д. Хейлброн по поводу этого фрагмента заявил: «No doubt it is anti-Semitic»[69]. Возможно, с той оговоркой, что к обычному для того (и не только того) времени антисемитизму, часто примешивалась неприязнь к иудаизму.

Таким образом, длинная одежда, будь то академическая тога или облачение раввина или католического священника, служила для Галилея символом обмана, маски, скрываюшей либо неприглядную суть[70], либо истинные прелести под оболочкой общественного положения.

Осенью 1592 г. Галилей покинул Пизу, чтобы занять кафедру математики в Падуанском университете. Он был совершенно согласен с мнением своего коллеги, профессора медицины Пизанского университета Джироламо Меркуриале (G. Mercuriale; 1530 – 1596), который убеждал тосканца: «Studio di Padova – более подходящее место для вашего ума»[71]. (Впрочем, не следует забывать об одной немаловажной детали: Падуя – была цитаделью перипатетизма, как выразился Ренан, она была «латинским кварталом Венеции (Padoue n’ était que le quartier latin de Venise)»).

 

Высокая самооценка Галилея была отчасти инициирована теми его современниками из числа итальянских интеллектуалов, которые, не жалея превосходных степеней, славили его как научные, так и риторические способности и достижения. Телескопические открытия Галилео сравнивали с географическими открытиями Х. Колумба, а самого тосканского математика с генуэзским путешественником. «Господь повел вас, – писал Галилею маркиз Джованни Батиста Мансо (G. B. Manso; 1561 – 1645), поэт, писатель и меценат, друг и биограф Т. Тассо, – подобно новому Колумбу (quasi novello Colombo), путями, коими человеческий ум ранее никогда не шел»[72]. Это сравнение Галилея с Колумбом стало в Италии весьма популярным. К примеру, неаполитанский поэт Джамбатиста Марино (G. Marino; 1569 – 1625) не забыл упомянуть об открытиях Галилея в своей поэме «Адонис» (Adone). Главный герой этой поэмы добирается до звезд и созерцает оттуда Землю и Луну, ее невидимую земному наблюдателю сторону (тема не новая, она встречается, скажем, у Цицерона и Данте[73], но Марино, который широко заимствовал эпитеты, сюжеты и образы у своих предшественников, от Петрарки до Тассо, это не смущало). Спутник Адониса говорит ему, что можно было бы приблизить самые далекие пространства Вселенной, если воспользоваться «небольшой трубой с двумя линзами (per un picciol cannone e duo cristalli)» (Canto 10; 42a ottava), изобретением Галилея, которого поэт называет «вторым Тифием, но не моря, а небес (tu del ciel, non del mar Tifi second[74]. Галилео с помощью своего telescopio «без всякого риска (senza alcun rischio)» рассматривает все, что движется и все, что неподвижно. И в дальнейшем он «откроет новые истины и новые предметы (scoprirai nove luci e nove cose)» (Canto 10, 45ª ottava)[75].

Более того, многие ставили Галилея выше Колумба. Так, один их друзей тосканского математика, поэт и библиофил Ф. Сегет (Th. Segeth; 1569/70 – 1627) писал:

Ille dedit multo vincendas sanguine terras;
Sidera at hic nulli noxia. Major uter?

(Он [Колумб] добывал земли, проливая много крови / Его же [Галилея] звезды никому не принесли вреда. Так кто же из них более велик?)[76].

Вопрос, разумеется, чисто риторический, ибо в глазах просвещенных соотечественников достижения «небесного навигатора» Галилея настолько же превосходят открытия Колумба и А. Веспуччи, насколько небеса благородней и совершенней Земли[77]. (Вообще, поэты, воспевая астрономические достижения Галилея не скупились на эпитеты и сравнения как до, так и после увещания ученого и опубликования антикоперниканского Декрета 1616 г., о котором речь пойдет далее. И это естественно – поэтическая форма часто позволяет сказать то, о чем ученому или философу приходится умалчивать, ибо, как заметил Платон, «поэт – существо легкое, крылатое и священное» (Ион, 533Е), что с него возьмешь?). Так, Джулио Строцци (G. Strozzi; 1583 – 1660), итальянский поэт и либреттист, один из создателей венецианской оперы, представил в поэме Venetia edificata мудреца в образе волшебника Мерлина, который изобрел телескоп, открыл спутники Юпитера, пятна на Солнце и многое другое. И этот Мерлин пришел к мысли, что все планеты обращаются вокруг Солнца. Однако, он не только мудр, но и по-житейски умен, а потому предпочитает скрывать свои мысли от людей, в массе своей тупых и невежественных и потому неспособных оценить его идеи. «Но, – пророчествует Мерлин, – придет время …, когда тончайший тосканский ум заново изобретет мою замечательную подзорную трубу» и тогда начнется расцвет всех искусств и наук[78].

Почитателем и защитником Галилея стал также Т. Кампанелла, личное отношение которого к тосканскому математику было исполнено бескорыстия и самого трогательного восхищения. Однако тут необходимо сделать важную оговорку: тосканец относился к автору Città del Sole весьма прохладно. Кампанелла быстро и решительно сделал из сообщений Галилея ряд выводов (совершенно в духе Джордано Бруно), далеко выходивших за границы наблюдений и фактов. Прочитав в неаполитанской тюрьме «Звездный вестник», Кампанелла написал Галилею письмо, полное воодушевления и восхищения. Из установленного Галилеем сходства между строением поверхности Земли и Луны калабриец сделал вывод: обитаема не только Земля, но и Луна, а возможно и другие планеты. Но от глубокого понимания новой астрономии Кампанелла был далек. Неополитанский узник защищал Галилея, но не идеи последнего. И в «Апологии», и в письмах к Галилею Кампанелла говорит о гелиоцентризме как о возвращении к древней истине и знамении новой эры, используя язык, сильно напоминающий «La Сепа de lе ceneri (Вечеря в первый день Великого поста)» Джордано Бруно. «Эти новости о древних истинах, касающихся девяти миров, девяти звезд, девяти систем... суть начало нового века (Queste novità di verità antiche di novi mondi, nove stelle, novi sistemi... son principio di secol novo), – заверяет Кампанелла Галилея в 1632 г.[79] Написанная в тюрьме и изданная во Франкфурте в 1622 г. Apologia pro Galileo не стала апологией новой науки, в лучшем случае ее можно рассматривать как манифест в защиту libertas philosophandi. Обитатели кампанеллианского Città del Sole, философской общины, воздерживаются от окончательной оценки систем Птолемея и Коперника. «Они восхваляют Птолемея и восхищаются Коперником ... но они говорят, что один производит расчет движений камешками, а другой – бобами, а ни тот ни другой не рассчитываются настоящими деньгами и расплачиваются с миром счетными марками, а не чистой монетой. Поэтому сами они тщательно расследуют это дело, ибо это необходимо для познания устройства и строения мира и того, суждено ему погибнуть или нет и когда именно»[80]. Кампанелле, последователю Б. Телезио и Дж. Бруно, и Галилею, создателю новой науки и научной методологии, трудно (практически невозможно) было найти общий язык.

2 апреля 1611 г., накануне Пасхи, Галилей познакомился в Риме с кардиналом Маффео Барберини. Последний пришел в восторг от ума и эрудиции тосканского ученого и обещал всяческую помощь и поддержку.

Короче, все складывалось для ученого как нельзя лучше: его открытия были признаны многими (хотя, конечно, не всеми) астрономами, он стал желанной фигурой при папском дворе, его слава росла и крепла. Галилея приглашают в качестве почетного гостя на различные банкеты и собрания, где присутствовали знаменитые художники, писатели, музыканты, артисты, философы, римские аристократы и высшее духовенство. Так, например, он был приглашен на собрание неформальной Accademia degli Ordinari, организованной кардиналом Джованни Баттиста Дети (G. B. Deti; ок. 1592 – 1605), племянником папы Климента VIII. Описывая позднее эту встречу, Галилей с сожалением упомянул, что сам он воздержался от участия в интересной для него дискуссии, поскольку попал туда впервые и опасался показаться слишком напористым и навязчивым, но тут же пообещал, что в будущем с ним такого не случится. И слово своё сдержал.

В другой раз, 14 апреля 1611 г., Галилео присутствовал на банкете, специально устроенном в его честь Федерико Чези (F. Cesi; 1585 – 1630), князем Сан Поло и Сен Анжело (с 1613 г.), герцогом Акваспарты и маркизом Монтичелли[81]. Еще в 1603 г., восемнадцатилетний маркиз и трое его друзей основали так называемую Accademia dei Lincei[82], которая центром своей деятельности сделала не гуманитарные штудии, но свободное исследование природы и математические вопросы[83]. При этом позиции «рысьеглазых» были откровенно антиаристотелевскими[84]. На том банкете, проходившем на вершине Яникула, самого высокого римского холма, в винограднике монсиньора Мальвазии, Галилей демонстрировал свою occhiale[85], причем как в светлое время суток (что позволило присутствующим рассматривать окружающие дома и даже прочитать надпись на базилике Сан Джиованни ин Латерано), так и после захода Солнца[86], когда можно было наблюдать ночное небо. Тогда же инструменту Галилея было присвоено то название, под которым он известен сегодня – телескоп[87]. Нельзя сказать, что Галилей получил полную поддержку на этом собрании. Простояв у телескопа и проспорив в течение семи часов холодной апрельской ночью, гости разошлись, так и не придя к единому мнению.

25 апреля 1611 г. Галилей был принят в число членов Академии и с тех пор часто подписывался Galileo Galilei, Linceo. Сам Чези увлекался ботаникой и не очень-то разбирался в физических, астрономических и математических науках, – он вообще был скорее любителем науки, нежели ученым, – но ему хватило ума и проницательности оценить талант и достижения Галилея[88]. Кроме того, Чези, спустя два дня после памятного приема на Яникуле, дал объявление в Avvisi[89]. которое начиналось с того, что в Рим прибыл математик Галилео Галилей, «коего Великий герцог [Тосканы] назначил профессором в Пизе с жалованием в 1000 флоринов»[90], а заканчивалось сообщением о встрече синьора Галилея с отцом Клавиусом, что намекало на поддержку тосканского математика астрономами Общества Иисуса.

Наконец, нельзя не упомянуть еще об одной встрече Галилея во время его пребывания в Риме. 22 апреля 1611 г. ученый пишет своему другу Ф. Сальвиати:

«Не имея времени писать всем моим друзьям и покровителям каждому в отдельности, пишу Вам одному и считаю, что пишу всем.

Я здесь пользуюсь благорасположением многих здешних преосвященных господ кардиналов, прелатов и различных вельмож, которые пожелали ознакомиться с моими наблюдениями и остались вполне удовлетворенными, и в свою очередь я получаю удовольствие, осматривая собранные ими изумительные статуи, картины, а также украшения жилищ, дворцы, сады и т. п.

Сегодня утром я имел счастие целовать ногу Его Святейшества (папы Павла V. – И. Д.), будучи представлен ему … нашим посланником[91], по словам которого, мне было оказано необыкновенное благоволение (straordinariamente favorito), так как блаженнейший отец не позволил, чтобы я произнес хоть одно слово на коленях»[92].

Здесь уместно сказать несколько слов о самом Павле V (Paolo V, Camillo Borghese; 1552 – 1621). Он происходил из древнего тосканского (сиенского) рода Боргезе, известного с XII в. Члены этого семейства были, главным образом, юристами и дипломатами. В XVI в., когда Сьена попала под власть Медичи, семейство переселилось в Рим. В 1605 г. один из его членов – кардинал (с 1596 г.) Камилло Боргезе – после бурного конклава неожиданно был избран папой.

Историки, – особенно биографы Галилея, – как правило, говорят о Павле V мало хорошего, ссылаясь на характеристику верховного понтифика, данную тосканским послом в Риме П. Гвиччардини: «…здешний Князь (il Principe, т. е. папа. – И. Д.) испытывает отвращение к свободным искусствам и ко всему интеллектуальному (et questi ingegni), не хочет даже слышать обо всех этих нововведениях и тонкостях и каждый, кто желает быть у него в фаворе, должен изображать себя тупицей и невеждой»[93].

Современники отмечали скрытность и осторожность Святейшего, а также его педантичность, угрюмость, сухость, любовь к строгой дисциплине. По характеристике «the great unmasker»[94] Паоло Сарпи (P. Sarpi; 1552 – 1623), Павел V «был осторожным с равными себе, высокомерным с подчиненными, неблагодарным по отношению к своим благодетелям и чрезвычайно любящим деньги»[95]. Из этих свидетельств проф. Дж. де Сантильяна сделал вывод, что Павел V был человеком предубежденным и посредственным[96]. Однако вряд ли подобные оценки стопроцентно справедливы.

Во-первых, не следует забывать, что укрепление и распространение католической веры, усиление единства Церкви, защита ее интересов (в том числе и материальных), а также борьба с ересями, все это входило в обязанности pontifex maximus. В ситуации же, сложившейся к началу XVII столетия в конфессионально и политически расколотой Европе, престол Св. Петра оказался далеко не самым уютным местом. Противостояние католиков и протестантов стремительно усиливалось, дело шло к войне европейского масштаба, которая и началась в 1618 г. Осложнились отношения Рима с Венецианской республикой[97] и с Англией[98]. Кроме того, хотя Генрих Наваррский заявил, что «Paris vaut bien une messe», тем не менее, сопротивление Риму во Франции было довольно сильным и курии приходилось лавировать.

Можно, конечно, порицать Павла V за те или иные действия, – в частности, за непомерные претензии на светскую власть, – но нельзя не принимать во внимание, что верховный понтифик действовал по стандартам своего времени, не хуже и не лучше других правителей. Он отстаивал интересы Папского государства и католической Церкви точно так же, как светские власти отстаивали свои интересы и интересы своих государств в эпоху глубокого изменения соотношения политических сил в Европе, в эпоху формирования национальных государств. В этом контексте вполне естественной представляется поддержка Павлом V миссионерской деятельности католиков (в первую очередь из числа иезуитов) в Азии и в Новом свете[99]. В 1613 г. в Риме была открыта специальная школа для подготовки миссионеров.

Во-вторых, Павел V много сделал для итальянской культуры. Да, он не очень интересовался светскими науками, однако при нем и при его активном содействии обрел свой нынешний вид собор Св. Петра[100], продолжилось строительство Палаццо Боргезе, жемчужины римского барокко[101], были расширены Ватиканский и Квиринальский дворцы, восстановлены акведуки Августа и Траяна, что, в частности, позволило соорудить новые прекрасные фонтаны, была преобразована и увеличена Ватиканская библиотека, начато систематическое собирание греческих и римских древностей. Павел V принял участие в судьбе молодого художника, скульптора и архитектора Лоренцо Бернини (G. L. Bernini; 1598 – 1680). Короче, как выразился У. Роуленд, Павел V «был… вовсе не той одномерной личностью, какой его часто представляли бесцеремонные клеветнические измышления (the offhand aspersions) известных историков и враждебных к нему дипломатов»[102].

 

В пятницу 13 мая 1611 г. в Collegio Romano состоялся торжественный прием в честь Галилея. Мелькоте выступил с речью Nuncius Sidereus Collegii Romani[103]. Здесь необходимо некоторое разъяснение. Латинское существительное nuncius (или nuntius) можно перевести двояко – как «вестник, гонец» и как «весть, сообщение». Сам Галилей, по-видимому, первоначально употреблял это слово в его втором смысле, т. е. как «весть, известие». Такой вывод следует из того, что, готовя книгу к печати, он в переписке ссылался на нее как на avviso astronomico (астрономическое известие, сообщение) или просто avviso[104], или Avviso Sidereo[105] или же, реже – Nunzio Sidereo[106]. Иными словами, Галилей просто спешил сообщить о своих открытиях, используя репортерский термин (ведь то, что потом стало именоваться «газетой», в Италии того времени называлось avvisi). В обращении к Совету десяти[107] за разрешением на публикацию книги (26 февраля 1610 г.) он называет ее Astronomica Denuntiatio ad Astrologos[108]. (По мнению Э. Розена, термин astrologos в данном случае следует понимать как «исследователь небес»[109]). Рукопись, направленная в типографию имела заголовок Astronomicus Nuncius. Но к тому времени, когда печаталась титульная страница (а она печаталась последней), Галилей придумал более амбициозное название – Sidereus Nuncius. Перед началом основного текста он оставил прежний заголовок, заменив в нем существительное denuntiatio на nuncius, так что в итоге этот «внутренний» заголовок обрел следующую форму: ASTRONOMICUS NUNCIUS observationes recens habitas novi perspicilli beneficio in lunæ facie, lacteo circulo stellisque nebulosis, innumeris fixis, necnon in quatuor planetis MEDICEA SIDERA nuncupatis, nunquam conspectis adhuc, continens atque declarans[110].(употребление слова continens также указывает, что речь идет не о вестнике как о неком лице, но об известии, вести, сообщении). Заметим, Галилей заменил существительное, смысл которого не вызывает разночтений, на то, которое можно понимать по-разному. Действительно, многие его современники (Кампанелла, Мелькоте, Лагалла, Л. Валерио и т. д.), включая И. Кеплера, озаглавившего свою известную работу Dissertatio cum Nuncio Sidereo (т. е. «Разговор с звездным вестником»), интерпретировали существительное nuncius как «вестник», т. е. лицо, доставившее известие, своего рода «небесный посланник». К примеру, придворный флорентийский поэт и астроном-любитель Р. Гвальтеротти (R. Gualterotti; 1548 – 1639) начал свое письмо Козимо II (от 6 апреля 1610 г.) словами: «Io ho letto il Messaggiero Stellato…»[111] (messaggero – означает «посланник, вестник»). Кроме того, О. Грасси в 1626 г. в своем антигалилеевском опусе Ratio ponderum librae et simbellae, опубликованном под псевдонимом Л. Сарси, насмешливо восклицал: «Age igitur, Galilaee, verax astrorum interpres, age, sidereae nuncius alae (так приди же, Галилей, истинный толкователь звезд, приди, посланник небесного двора)»[112]. Правда, на полях своего экземпляра книги Грасcи Галилей написал, что он «никогда не называл себя звездным посланником (ambasciador sidereo)» и название его книги следует понимать как «Ambasciata o Avviso Sidereo, e non Ambasciadore»[113]. Однако от публикации этого возражения Галилей воздержался. Он – что характерно! – вообще не возражал против истолкования названия его книги как известие, принесенное звездным посланником, в роли которого выступал, естественно, сам Filosofo e Matematico Primario del Granduca di Toscana, на что он недвусмысленно намекает в пространном посвящении своей книги Козимо II. Поэтому на прием в Collegio Romano он явился в полном смысле слова в качестве высокого гостя.

В зале собрались все члены Collegio, кардиналы, знать и римские знаменитости, включая князя Чези. Фактически эта процедура эквивалентна присуждению звания почетного доктора в наши дни. Мелькоте перечислил открытия Галилея, сделанные им с помощью телескопа, и рассказал об их подтверждении астрономами Collegio Romano. «Мы можем наблюдать, – живописал Мелькоте, обращаясь к характеристике лунной поверхности, – на вершинах лунных гор сияющие пики или, скорее, я бы сказал, маленькие глобулы, подобные блестящим шарикам в четках (quasi lucentia Rosarii granula), некоторые из которых разбросаны в разных местах, другие же располагаются вблизи друг от друга, как будто они стянуты нитью. Мы можем также видеть там, особенно вокруг самой низкой горы, нечто напоминающее пузыри. Эта часть лунной поверхности, украшенная и разрисованная такими пузыревидными пятнами, напоминает “глаза” на павлиньем хвосте (quibus pars faciei lunaris, ad modum caudae pavonis, quibusdam quasi oculis distinguitur ac variatur)». Впрочем, заметил Мелькоте, лично он всего лишь «звездный вестник», и слушатели вправе предлагать иные объяснения лунных пятен, к примеру, связывая их существование с «неодинаковой плотностью и разреженностью лунной материи» (этими словами оратор отдал дань гипотезе отца Клавиуса) или «с чем-то еще», кому как заблагорассудится[114].

Клавиус внимательно отнесся к новым астрономическим фактам и даже, несмотря на преклонный возраст – к моменту приезда Галилея в Рим ему исполнилось 73 года, – сам принимал участие в телескопических наблюдениях. Перечень открытий, сделанных с помощью occhiale, он привел в последнем прижизненном издании Sphaera (1611)[115], завершив его следующим выводом: «А так как реальность такова, то астрономы должны обдумать, как могут быть расположены орбиты планет, чтобы спасти эти явления»[116]. Но из этого еще не следует, что автор Sphaera готов был признать коперниканскую «систему мира». Равно неприемлема для него была и модель Тихо Браге. Скорее всего он надеялся, что есть некий «третий путь»: усовершенствовать теорию Птолемея, используя новые астрономические открытия с помощью телескопа и некоторые коперниканские расчетные приемы и гипотезы (но не космологические!).

Но как бы то ни было, Галилей мог быть доволен результатом своей поездки в Рим. Конечно, он не одержал полной победы, – да на это нелепо было рассчитывать, – но многих, причем, из числа церковной и светской элиты, ему удалось-таки убедить в достоверности своих открытий, в том числе и открытия Медицейских звезд, что имело для его патрона, Козимо II, прежде всего политическое значение, а для самого Галилея –статусное.

31 мая 1611 г., за несколько дней до отъезда ученого во Флоренцию, кардинал Ф. дель Монте писал тосканскому герцогу: «Галилей, за время своего пребывания в Риме, доставил всем большое удовлетворение; думаю, что и он его получил, так как имел возможность демонстрировать свои открытия столь хорошо, что они были признаны всеми видными людьми и учеными этого города не только истинными и действительными, но и поразительными. Если бы мы жили в античной Римской республике, то ему, я твердо в этом уверен, была бы воздвигнута статуя на Капитолии, дабы оказать почет его выдающимся заслугам»[117].

Здесь надо учесть одну архитектурную деталь: на Капитолии уже был один монумент – конная статуя императора-философа Марка Аврелия (Marcus Aurelius Antoninus; 121 – 180; правл.: 161 – 180). И еще одно любопытное обстоятельство: Марк Аврелий, как известно, был стоиком, а с представителями этого философского направления Галилея связывали многие нити[118], хотя дель Монте вряд ли вкладывал в свои слова подобные импликации.

Во Флоренции успех Галилея также не прошел незамеченным, но там его оценивали под иным углом зрения, что видно из письма госсекретаря Великого герцога Тосканского Б. Винта послу П. Гвиччардини от 13 июня 1611 г.: «Возвратился синьор Галилео Галилей. Он с величайшей похвалой отзывается об оказанных ему с Вашей стороны почете и приеме; что же касается вновь открытых Медицейских планет, то, кажется, наиболее образованные и сведущие римские астрономы очень одобрили его мнение и тем придали ему более блеска и силы»[119].

Кардинал Фарнезе (O. Farnese; 1573–1626) накануне отъезда Галилея из Рима устроил прощальный банкет и даже сопровождал ученого до Капрарола, загородной резиденции семейства Фарнезе[120]. Но то – светлая сторона событий. Была, разумеется, и иная.

Тревоги библиократии

Пока Галилей убеждал римский истеблишмент в том, что ежели они не глянут в его телескоп, то потеряют лучшую главу своей биографии, кардинал Роберто Беллармино (R. F. R. Cardinale Bellarmino; 1542 – 1621; кардинал с 1598) – член Конгрегации Святой Службы (Sant’Uffizio; т. е. Инквизиции), Конгрегации Индекса запрещенных книг и многих иных многополезных и жизненно необходимых Святому Престолу конгрегаций, – не подымая лишнего шума, с характерной для него любезностью – как то и положено умнейшим представителям спецслужб, в том числе и идеологических, – послал астрономам Collegio Romano запрос следующего содержания:

«Преподобнейшие отцы!

Я знаю, что ваши преподобия осведомлены о новых небесных наблюдениях одного отличного математика (un valente mathematico), произведенных им при помощи инструмента, называемого трубой (can[.]one; букв. пушка, орудие. – И. Д.) или окуляром (occhiale). Я также видел с помощью этого инструмента некоторые весьма удивительные вещи (alcune cose molto maravigliose), наблюдая Луну и Венеру. Поэтому я хочу, чтобы вы доставили мне удовольствие, высказав откровенно ваше мнение о нижеследующих утверждениях. Верно ли:

1) что имеется множество неподвижных звезд, невидимых простым глазом, и, в частности, в Млечном Пути и в туманностях, представляющих собой скопление мельчайших звезд;

2) что Сатурн не является простой звездой, но тремя звездами, вместе соединенными;

3) что звезда Венера изменяет свою форму, нарастая и убавляясь подобно Луне;

4) что Луна имеет поверхность шероховатую и неровную;

5) что вокруг планеты Юпитер обращаются четыре подвижные звезды, движения которых различны между собой и очень быстры?

Я хочу это знать потому, что слышу на сей счет различные мнения. Ваши же преподобия, изощренные в математических науках, легко смогут сказать мне, прочно ли обоснованы (siano ben fondate) эти новые открытия, или же они обманчивы и ложны. Если вам угодно, вы можете ответить на этом же листе.

Квартира, 19 апреля 1611 г.

Ваших преподобий брат во Христе Роберт, кардинал Беллармино»[121].

Если порядок вопросов имел для Беллармино какое-то значение (т. е. коррелировал с их важностью), то тогда обращает на себя внимание, что кардинал начинает не с характера лунной поверхности и фаз Венеры, но со звезд, с Млечного пути и туманностей. Вполне возможно, – если, повторяю, порядок вопросов был важен для Беллармино! – что перед кардиналом встала тень Джордано Бруно (G. Bruno; 1548 – 1600) с его идеей множественности обитаемых миров и т. п. (напомню, что Беллармино сыграл определенную роль в процессе над ноланцем)[122].

Ответ не заставил себя долго ждать. Отцы-иезуиты в целом подтвердили достоверность галилеевых утверждений:

«Преподобнейший и достопочтеннейший господин и покровитель!

Отвечаем на этом же листе (поразительное умение экономить бумагу! – И. Д.), согласно приказанию Вашего Высокопреосвященства, на вопросы о некоторых явлениях, наблюдаемых на небе в трубу, причем ответы мы даем в том же порядке, в каком вопросы эти предложены Вашим Высокопреосвященством.

1) Верно, что в трубу наблюдаются многие звезды в туманностях Рака и Плеяд; относительно же Млечного Пути, то не является столь достоверным утверждение, будто весь он состоит из мельчайших звезд. Скорее кажется, что в нем имеются части, построенные плотнее других [частей], хотя нельзя отрицать и того, что в Млечном Пути имеются также много очень малых звезд. Правда, то, что наблюдается в туманностях Рака и Плеяд, дает основание с вероятностью предполагать, что и Млечный Путь является громаднейшим скоплением звезд, которые неразличимы, потому что они слишком малы.

2) Наблюдения показали, что Сатурн не кругл, какими мы видим Юпитер и Марс, но имеет яйцеобразное и продолговатое очертание <…>. Правда, мы не наблюдали две звезды по обе стороны, столь отдаленные от средней, чтобы мы могли сказать, что это отдельные звезды.

3) Совершенно верно, что Венера убавляется и нарастает, как Луна, мы видели ее как бы полной, когда она была вечерней звездой, а затем мы наблюдали, как ее освещенная часть мало-помалу уменьшалась, оставаясь все время обращенной к Солнцу и становясь все более рогообразной; наблюдая ее затем, после соединения с Солнцем, когда она стала утренней звездой, мы видели ее рогообразной, и освещенная часть снова была обращена к Солнцу. В это время она постоянно увеличивает яркость, и ее видимый диаметр уменьшается.

4) Нельзя отрицать большой неровности Луны; но отцу Клавию кажется более вероятным, что не поверхность ее неровна, но скорее само тело Луны имеет неоднородную плотность и имеет части более плотные и более разреженные; также обстоит дело и с обычно наблюдаемыми простым глазом пятнами. Другие же думают, что неровна действительно поверхность; до сих пор, однако, мы еще не имеем в этом вопросе такой уверенности, чтобы мы могли утверждать что-либо без сомнения.

5) Возле Юпитера видны четыре звезды, которые очень быстро движутся, иногда все к востоку, иногда все к западу, а иногда одни к востоку, другие к западу по почти прямой линии; они не могут быть неподвижными звездами, потому что имеют очень быстрое движение, отличное от движения неподвижных звезд, и расстояние между ними и Юпитером постоянно меняется.

Вот то, что мы считаем нужным сказать в ответ на вопрос Вашего Высокопреосвященства; выражая Вам свое смиреннейшее почтение, мы молим Господа ниспослать Вам счастия.

Римская коллегия

24 апреля 1611 г.

Вашего Высокопреподобия недостойные слуги во Христе

Христофор Клавий, Христофор Гринбергер, Одо Малькотио, Дж. Паоло Лембо»[123].

Заметим – астрономы Collegio Romano дипломатично не стали делать из изложенных фактов никаких далеко идущих выводов, ограничившись только феноменологическими констатациями и не выходя за рамки поставленных кардиналом вопросов.

Что побудило Беллармино послать этот запрос Клавиусу? Мнения историков расходятся. Одни полагают, что кардинала в действительности беспокоили только две вещи: несоответствие новых открытий аристотелевой натурфилософии, преподававшейся в Collegio Romano, и – что много важнее – несоответствие гелиоцентрической теории, с которой Галилей увязывал (не всегда, впрочем, обоснованно) свои телескопические открытия, тексту Св. Писания[124]. Другие считают, что Беллармино «почувствовал необходимость разобраться в новых известиях (об открытиях Галилея. – И. Д.) и прояснить их для себя. Очевидно, с этой целью он обратился за консультацией к математикам из числа собратьев по ордену…»[125]. Наконец, третьи уверены, что властный и подозрительный кардинал с самого начала, опасаясь вредного воздействия Pythagorean exaltation[126], не доверял Галилею и старался уличить его в ошибках.

Мне представляется, что Беллармино ясно представлял себе два аспекта всей этой «небесной истории» – философский (точнее, натурфилософский) и теологический. Естественно, последний волновал его куда больше первого. И хотя Галилей всячески избегал каких бы то ни было теологических обсуждений коперниканских идей, кардинал понимал, что тосканскому математику не удастся сколь угодно долго сохранять богословский нейтралитет.

Галилей страстно отстаивал физическую истинность гелиоцентрической теории, справедливость которой он доказать не мог, хотя его телескопические наблюдения заставляли усомниться в правильности той формы геоцентрического учения, в которой она тогда существовала. Но не более того. Это означало, что рано или поздно (а учитывая темперамент и полемический задор «рысьеглазого» коперниканца – скорее рано, чем поздно) полемика неизбежно перейдет в теологическую плоскость. Но чтобы вести богословскую дискуссию, Беллармино должен был удостовериться, что всё, о чем говорит Галилей (даже когда он не затрагивает вопроса об истинности теории Коперника), соответствует действительности, ибо в противном случае речь может идти просто о фантазиях или фикциях, не имеющих даже косвенных подтверждений, о чем кардинал ясно написал в конце запроса. Ведь, в отличии от нас, Беллармино не знал, что Галилей – великий ученый. (В апреле 1611 г. об этом вообще мало кто догадывался, кроме, разумеется, самого Галилея).

Хотя переписка Беллармино с астрономами-иезуитами и не содержала каких-либо указаний на её секретность, однако, кардинальский запрос носил официальный характер (несмотря на выражения типа «я хочу знать»). Cпустя всего две недели, 7 мая 1611 г., друг Галилея, апостолический референдарий (а после 1621 г. – архиепископ) Пьеро Дини (P. Dini; 1570 – 1625), племянник кардинала Оттавио Бандини (O. Bandini; 1558 – 1629), пишет Козимо Сассетти (C. Sassetti; 1572 – ?), владельцу шелковой мануфактуры в Перудже:

«Теперь – о Галилее. Не знаю, право, с чего начать, одного письма для этого мало. Короче, могу сказать, что ежедневно он обращает в свою веру тех, кои [поначалу] ему не верили; правда, находятся немногие упрямые головы, которые, не соглашаясь, в частности, с существованием звезд возле Юпитера, не хотят даже посмотреть на них. Когда мне попадаются такие, я всегда убеждаю их взглянуть и [прямо] сказать, что они этих звезд не видят; и что для них это не доказательство (chè a questo non ci è riprova).

Кардинал Беллармино написал иезуитам письмо, в котором он просит осведомить его о некоторых вопросах, относящихся к открытиям (dottrine) Галилея; отцы ответили самым благоприятным, какое вообще может быть, письмом. Они являются великими друзьями Галилея; в этом ордене находятся крупнейшие имена, а наиболее значительные проживают здесь [в Риме]»[127].

Более того, 27 мая 1611 г. Коломбе пишет из Флоренции (скорость распространения слухов и информации поразительная!) в Рим Клавиусу о чувстве глубокого удовлетворения, с которым он узнал об ответе последнего на вопросы кардинала Беллармино[128]. Но и Галилей не оставался долго в неведении обо всей этой закулисной возне. В его бумагах сохранилась копия ответа иезуитов Беллармино. Документ написан рукой писца, но подписи членов коллегии собственноручные. На обороте надпись рукой Галилея: «Свидетельство отцов иезуитов преосвященнейшему кардиналу Беллармино»[129].

26 июня 1611 г. Галланцоне Галланцони, секретарь (maggiordomo) кардинала Франческо ди Жуайеза (F. de Joyeuse; 1584–1604) пишет Галилею:

«Посылаю Вам копию письма, адресованного синьору Клавию, из которой вы ознакомитесь с мнением известного вам Лодовико [делле Коломбе] относительно неровностей Луны, которое многим представляется вероятным. Я крайне заинтересован узнать истину так же, как и ваш патрон; поэтому если у Вас выдастся время, напишите об этом в двух словах; я передам ваше мнение кардиналу, который поручил мне передать привет Вам от его имени, что я и делаю»[130].

Вместо «двух слов» Галилей, осведомленный о близости Жуайеза Беллармино, 16 июля 1611 г. пишет многостраничное письмо[131] Галланцони и Жуайезу («mio Padrone»), в котором, рассуждая об относительности понятия «совершенство» и критикуя перипатетическую манеру рассуждения о натурфилософских и астрономических вопросах, заметил, что «если бы кто-нибудь считал, что круговое движение не в меньшей мере присуще Земле, чем находящимся над нами телам, то отпали бы все основания принимать вечную и неизменную, бессмертную и бесстрастную небесную квинтэссенцию, абсолютно отличную от лежащих под нами субстанций. Это учение (об изменчивости и разрушимости небесных тел) было бы не только более обоснованным, но и более согласующимся с истинами Святого Писания, утверждающего, что небо было сотворено и подвержено изменению»[132].

Таким образом, Галилей пытался сыграть на противоречии между аристотелевым представлением о неизменности неба и христианской доктриной сотворения мира. Однако в остальном он предпочел уйти от теологических дебатов с Коломбе, сосредоточившись на богословски нейтральной теме безграмотности своего оппонента. «На что я мог надеятся, – писал Галилей, – если бы взял на себя труд объяснить сложнейшие вопросы учения Коперника человеку, который в свои пятьдесят с лишним лет неспособен понимать простейшие принципы и самые легкие гипотезы его теории…?»[133]. Правильно, лучше иметь врагом одного Коломбе, чем всю мать католическую Церковь сразу.

Естественно, Жуайез не забыл показать письмо Галилея Беллармино, но на того оно не произвело абсолютно никакого впечатления, потому как кардинал ждал научных аргументов, а не антиаристотелевой риторики, в которой он и сам счастливо упражнялся в своих Лувенских лекциях[134].

Отношение Беллармино к выступлениям Галилея можно проиллюстрировать и некоторыми другими примерами. Так, Гвиччардини в 1615 г. вспоминал, что как-то Беллармино конфиденциально сообщил ему: «Хотя почтение к его светлости (Великому герцогу Тосканскому Козимо II. – И. Д.) и велико, но если бы Галилей пробыл здесь дольше, то дело кончилось бы тем, что он был бы вызван для объяснений (a qualche guistificatione de’casi suoi[135]. Эти слова Беллармино можно понимать по-разному: и как угрозу, и как выражение недовольства поведением Галилея, и как проявление озабоченности со стороны человека, не настроенного к ученому заведомо враждебно. Последнего мнения придерживается А. Фантоли и, как мне представляется, его позиция ближе к истине, поскольку она лучше согласуется с последующими событиями.

Встречался ли Галилей, будучи в Риме, с Беллармино? Вполне возможно. На такую возможность указывает следующий фрагмент из письма Дини Галилео от 7 марта 1615 г. Дини сообщает, что беседовал с Беллармино «по вопросам, о которых вы пишете, но он уверял меня, что об этих вопросах (речь идет об обсуждении коперниканской теории в Инквизиции. – И. Д.) он ничего и ни от кого не слышал с той поры, как он с Вами о них говорил устно (a bocca[136]. Но устно они могли говорить о теории Коперника только во время пребывания Галилея в Риме весной 1611 г.

Есть еще один документ, свидетельствующий если и не об отношении Беллармино к Галилею, то о внимании к ученому со стороны Инквизиции.

17 мая 1611 г. в протоколе заседания конгрегации Св. Инквизиции появилась следующая запись: «Посмотреть, не встречается ли в процессе Чезаре Кремонини имя Галилея, профессора философии и математики»[137].

Кремонини (C. Cremonini или Cremonino; 1550 – 1631), как уже было сказано выше, был профессором философии Падуанского университета и другом (по выражению М. Бьяджоли, «a good social friend») Галилея, который с 1592 по 1610 г. преподавал в том же университете (правда, получая при этом много меньше Кремонини). Их связывали, как принято считать, приятельские отношения, хотя Кремонини, будучи аристотелианцем[138], совершенно не разделял научных взглядов Галилея. В частности, он был вдохновителем, если не автором, трактата Discorso intorno alla Nuova Stella, опубликованного в Падуе в 1605 г. под псевдонимом Антонио Лоренцини[139]. В трактате подвергалось критике использование в спорах аргумента, основывающегося на отсутствии параллакса nova; а ведь именно его отсутствие заставило Галилея прийти к выводу, что «новое светило» находится намного выше лунной сферы. Согласно Лоренцини – Кремонини, невозможно применять к небесному миру математические правила и методы, опирающиеся на чувственные восприятия (а именно к таковым относится метод определения величины параллакса), так как они якобы действительны только для земных реалий[140].

Позднее, 19 августа 1610 г., Галилей жаловался в письме Кеплеру, что самые знаменитые падуанские профессора, в том числе и Кремонини, отказались смотреть в телескоп, хотя им это предлагалось «бессчетное число раз»[141].

П. Гвальдо писал Галилею в июле 1611 г.: «Встретив его (Кремонини. – И. Д.) как-то на улице, я сказал ему: “Синьор Галилей весьма огорчен, что Вы написали обширный трактат о небе, отказавшись взглянуть на его (т. е. им, Галилеем, открытые. – И. Д.) звезды.” На что тот ответил: “Я не верю, что кто-либо, кроме самого Галилея, их видел, а кроме того, глядение через этот его окуляр вызывает у меня головную боль. Довольно! Я не хочу больше ничего слышать об этом. Очень жаль, что синьор Галилей дал себя вовлечь в эти трюки и покинул нашу компанию и безопасную падуанскую бухту. Как бы ему потом не пришлось пожалеть об этом”»[142].

Этот эпизод – отказ падуанских профессоров взглянуть в телескоп – был обыгран Б. Брехтом в его известной пьесе[143], а биографами Галилея часто использовался в качестве «a handy epitome of the philosophers’ silliness», как выразился М. Бьяджоли. Однако, как было показано тем же Бьяджоли[144], а также П. Фейерабендом[145], ситуация отнюдь не столь уж проста. У оппонентов Галилея были веские доводы критически относиться к телескопическим доказательствам. Введение телескопа – инструмента принципиально нового типа – в практику научных исследований создавало немало проблем: планеты, ранее казавшиеся точками, приобретали при наблюдении их в телескоп протяженную форму, поверхность Луны обнаруживала массу новых деталей, незаметных невооруженным глазом и т. д. Телескоп сделал значимым изучение в астрономии протяженных поверхностей, обладающих тонкой индивидуальной структурой, и потому Галилей активно использовал опыт живописцев в передаче игры светотени на сложных поверхностях. Помимо адаптации к телескопу традиционных измерительных средств, нужно было изобретать новые приемы, которые позволили бы точно описывать не только положение точек на небесной сфере, но и деталировку протяженных поверхностей.

«Объяснение эффекта увеличения зрительных труб тоже до определенного времени представляло собой неразрешимую задачу. Средневековая оптика отнюдь не ассоциировала себя с пониманием природы света. Воззрения античных и средневековых мыслителей на эманацию species, наряду с представлением о зрительных лучах, ощупывающих предметы, слабо согласовывались с традиционной практикой позиционной астрономии и относились, скорее, к области физиологии зрения[146]. Считалось, что визуальный опыт имеет более-менее общий характер. (Интересное исключение представляет практика наблюдения китайских астрономов, в штате которых были наблюдатели, которым запрещалось выходить на дневной свет). Незначительные отклонения, связанные со случаями нарушения зрения, объяснялись некомпетентностью наблюдателя, что упраздняло необходимость дальнейшего изучения индивидуальных особенностей зрения; точнее, переводило этот вопрос в плоскость клинического дискурса коррекции, адаптации и т. д. Оптические стекла использовались для того, чтобы компенсировать испорченное зрение, но не для того, чтобы аккумулировать возможности здорового глаза. Общее представление о действии оптики сводилось к тому, что для нормального наблюдателя она создает не истинные, а искаженные изображения. Применение в астрономии оптических приборов внесло в эту науку визуальную неопределенность как особый тип сообщения, в котором индивидуальный опыт различения изображения становился существенным для получения нового знания. Этот опыт нуждался в новом типе сертификации, разработке процедур, после проведения которых можно было с уверенностью признать за ним статус достоверного.

В первое время единственным способом сделать наблюдение с помощью телескопа доступным широкому кругу лиц была либо непосредственная демонстрация, либо рисунок, дополненный словесным описанием. Демонстрации не всегда были вполне убедительными. Изображение в фокальной плоскости мог рассматривать (в одно и то же время) только один человек, что сильно осложняло его интерпретацию. Сохранилось много свидетельств того, что непосредственно после изобретения оптических приборов, вплоть до середины XVII столетия, философы и математики, равно как ботаники и врачи, нередко квалифицировали инструментальное зрение как зрение, обращенное на иллюзию. Эверард Хоум писал в 1640-х гг.: “Вряд ли стоит подчеркивать, что части тела животных не приспособлены для изучения сквозь сильно увеличивающие стекла; когда же они предстают увеличенными в сто раз по сравнению с их естественными размерами, нельзя полагаться на их видимость” (цит. по: Ямпольский М. Б. О близком. Очерки немиметического зрения. М., 2001. С. 34). Аналогично Мартин Горки (Horky) писал И. Кеплеру после демонстрации Галилеем в Болонье своих зрительных труб: “Я испытывал инструмент Галилея бесчисленным количеством способов как для земных, так и небесных объектов. На земле он работает восхитительно; на небесах обманывает, ибо некоторые одиночные звезды кажутся двойными. У нас все пришли к выводу, что инструмент Галилея вводит в заблуждение” (цит. по: Helden A. van. Telescopes and Authority from Galileo to Cassini // Osiris, 1994. Vol. 9. P. 9 – 29).

Причинами такого недоверия были не только скептическая настроенность профессоров и авторитет разделяемой ими геоцентрической картины мира. Даже сегодня первое наблюдение в телескоп (значительно более совершенной конструкции) вызывает у новичка затруднения в интерпретации видимого изображения. Наблюдение в оптический прибор требует особой подготовки, заключающейся не только в адаптации глаза к изображению, создаваемому в фокальной плоскости инструмента, но и в обретении особого визуального опыта. Последнее же, скорее всего, затрагивает, в том числе, перестройку синопсической структуры зрительных нервных волокон. То есть не только глаз, но и мозг должен быть приспособлен к инструменту, на что, как правило, уходит довольно продолжительное время. Кроме того, визуальное восприятие небесных объектов само по себе могло служить основанием для сомнений. Земной визуальный опыт, так или иначе, может быть проверен с помощью других органов чувств. Осуществить же такую проверку для небесных объектов не представлялось возможным»[147].

 

Возвращаясь к истории с Кремонини, необходимо упомянуть следующие обстоятельства.

В апреле 1604 г. падуанская Инквизиция обвинила Кремонини и Галилея в ереси. Первого – в отрицании бессмертия души (и даже в атеизме)[148], второго – в вере, будто звезды определяют человеческую жизнь. Донес на Галилея некий Сильвестро Паньони (S. Pagnoni), который работал подмастерьем и жил в доме ученого с июля 1602 по январь 1604 г. На допросе 21 апреля 1604 г. Паньони сказал, что «видел его (Галилея. – И. Д.) в его комнате, составляющим гороскопы разных людей … . Синьор Галилей заявил, что занимается этим уже около двадцати лет (т. е. после встречи с математиком Остилио Риччи (O. Ricci; 1540 – 1603), у которого Галилей брал уроки геометрии и механики. – И. Д.), чтобы заработать на жизнь, и уверял, что его предсказания должны сбыться»[149]. Паньони упомянул также о том, что мать Галилея – Джулия Амманнати (G. Ammannati; 1538–1620) – рассказывала, будто её сын никогда не был на исповеди и не причащался[150], а кроме того, она писала, будто у Галилео были неприятности с флорентийской Инквизицией и она свидетельствовала там против него, он же в ответ назвал ее шлюхой и мерзкой старой коровой[151]. Правда, тут же доносчик добавил, что видел, как Галилей посещал мессу вместе со своей сожительницей, венецианкой Марией Гамба. Кроме того, Паньони утверждал, что Галилей читал запрещенные письма Пьетро Аретино, но вот относительно веры у Галилея все в порядке: «что до веры, я никогда не слышал от него ничего худого»[152].

Обвинения против Кремонини были куда серьёзней. Еще в 1599 г. Инквизиция предупредила его, что он «не должен читать или толковать «De anima» Аристотеля, ни публично, ни приватно, а также воздерживаться от комментариев на Александра Афродисийского и других авторов, противоречащих католической истине и св. соборам»[153]. В конце мая 1604 г. венецианскому дожу было сообщено, что против Кремонини выдвинуты новые обвинения и что папа запросил материалы процесса 1599 г. Кремонини действительно утверждал на своих лекциях, ссылаясь на Аристотеля, что никакого загробного мира нет и душа смертна. Некоторые обвиняли его в том, что он воспитал поколение атеистов. Возможно, это преувеличение, но известный урон благочестию в Венецианской республике он, действительно, нанес.

Свою защиту в Венецианском сенате Кремонини строил, напрямую связывая свою честь с честью Республики. Эта умная тактика, плюс известная харизматичность Кремонини, дали свои плоды: Венеция отказалась выдать и осудить падуанского профессора. Сенат признал, что обвинения против него – всего лишь наветы со стороны «испорченных заинтересованных лиц», т. е. со стороны его завистливых конкурентов. Что же касается Галилея, то обвинения против него были вообще признаны «чрезвычайно легкими и не имеющими последствий». Упомянутая выше запись в протоколе заседания Инквизиции от 17 мая 1611 г. также, насколько можно судить, последствий не имела. Возможно, потому, что, как выразился проф. де Сантильяна, «Кремонини ничего не имел общего с Галилеем, за исключением того, что постоянно враждовал с ним»[154].

Кроме описанных выше событий, так или иначе связанных с настороженным отношением к идеям Галилея со стороны Инквизиции и кардинала Беллармино, необходимо сказать также о нападках на коперниканскую теорию и открытия Галилея ряда университетских профессоров и отдельных священнослужителей.

 

«Голубиная лига», или Искусство теологического доноса

14 мая 1611 г. (когда Галилей еще находился в Риме) Козимо Соссетти написал своему другу монсиньору Дини о том, что два профессора Перуджинского университета утверждали, будто «зрительная труба показывает или такие вещи, которых вовсе нет, или такие, которые, хотя и существуют, но так ничтожны, что никакого влияния не имеют (quelle che non è, o si vero, quando pur sieno, sieno tanto minimi, che non influischino). И таких вещей на небе, как говорят, немало. Это мнение подкрепляется очень многими аргументами и доказательствами, начиная от сотворения Адама. Так как Вашему Преподобию это прекрасно известно, то я не стану эти аргументы повторять. Я слышал и другие доводы, но их я считаю очень несолидными и легко опровержимыми, а потому, если Вы устраните вышеприведенный, то, я думаю, победа в споре будет одержана»[155].

Дини переслал письмо Сассетти Галилею, который спустя неделю, 21 мая 1611 г., ответил пространным письмом, явно предназначенным для широкого распространения. Он начинает с того, что у перуджинских профессоров, скорее всего, просто плохая труба, а далее напоминает о повторяемости наблюдений, сделанных разными людьми с помощью различных телескопов. Поэтому никак нельзя допустить, что он, Галилей, был «обманут» трубой или сам сознательно обманывал других. И если бы у него была такая труба, которая могла бы создавать подобные иллюзии, то он ни за какие деньги не расстался бы с таким чудом и готов заплатить десять тысяч скуди, т. е. свое десятимесячное жалование, тому, кто создаст такой инструмент («procuri di fare un tale strumento, perchè io mi obligo di farglielo pagare 10 000 scudi»[156]).

Строго говоря, аргументы Галилея слабоваты. Тысячи людей из века в век видят, что прямая палка, частично опущенная в воду, кажется изогнутой, и тем не менее, она таковой не является. Но в этом и состоит одна из важнейших особенностей развития науки: когда речь идет о выдвижении принципиально новых утверждений, не вытекающих с необходимостью из уже известного и принятого научным сообществом, то исторически первая форма презентации таких утверждений часто страдает отсутствием строгости в рассуждениях и некой «громоздкостью». (Как писал Д. Фицджеральд об истории создания классической теории электромагнетизма, «Максвелл, как и всякий другой первопроходец, который не живет для того, чтобы разрабатывать открытую им страну, не имел времени для того, чтобы разработать прямые пути доступа в эту страну или наиболее систематический способ исследования. Это было оставлено на долю Хевисайда. Трактат Максвелла загроможден следами его блестящих путей продвижения, обломками его укрепленных лагерей, следами его битв. Оливер Хевисайд убрал все эти обломки, открыл прямой путь, провел широкую дорогу и разработал значительную область страны»[157]. Нечто подобное тому, что Фицджеральд сказал о Максвелле, можно сказать и о Галилее).

Переходя ко второму замечанию своих оппонентов, Галилей писал:

«Что же касается другого возражения, т. е. того, что эти планеты, хотя они и существуют в действительности, но остаются бездейственными ввиду их малости, то я не усматриваю, каким образом это может обратиться против меня, никогда не говорившего ни одного слова об их действенности или об их влиянии; если кто-нибудь считает их лишними, бесполезными и никому не нужными, то пусть они возбуждают процесс против Природы или Бога, а не против меня, ибо я не сотворил ничего и не претендую ни на что большее, кроме доказательств того, что они существуют на небе и обладают собственным вращательным движением вокруг Юпитера. Но если, желая услужить вам и выступая в качестве адвоката Природы, я должен буду сказать что-нибудь по этому поводу, то я скажу, что лично я воздержался бы утверждать, будто Медицейские планеты не оказывают того влияния, которые проявляют другие звезды, и мне кажется, что было бы смелостью, чтобы не сказать дерзостью, с моей стороны, если бы в узкие рамки моего понимания я бы хотел уложить намерения и образ действий Природы. В таком случае, когда в доме его превосходительства маркиза Чези, моего синьора, я видел рисунки 500 индийских растений, я должен был бы или утверждать, что это выдумка, и отрицать, что такие растения на свете существуют, или заявить, что, если уж они существуют, то совершенно излишни и бесполезны, потому что ни я, ни кто-нибудь другой из окружающих не знаем их качеств, свойств и действий. И, конечно, нельзя думать, что в древние, мало просвещенные века Природа воздерживалась бы от того, чтобы производить несметные количества (l’immensa varietà) растений и животных, драгоценных камней, металлов и минералов, наделять животных их органами, мускулами и членами; далее, чтобы она не двигала небесные сферы и вообще не создавала бы своих явлений – и все это на том лишь основании, что тогдашние необразованные люди не знали свойств растений, камней и ископаемых … и не изучили движения звезд. По правде говоря, мне кажется, смешно было бы думать, что вещи в Природе начали существовать тогда, когда мы начали их открывать и разуметь. Но если бы разумение людей должно было быть причиной существования вещей, то нужно было бы, или чтобы одни и те же вещи существовали и одновременно не существовали (существовали для тех, кто их знает, и не существовали, для тех, кто их не знает), или чтобы разумения небольшого числа людей или даже одного человека было достаточно, чтобы сделать их существующими; но в этом последнем случае достаточно, чтобы один человек уразумел свойства Медицейских планет, чтобы они стали существовать на небе, и следовательно, чтобы другие удовлетворялись этим»[158].

 

По возвращении во Флоренцию Галилей оказался вовлеченным в новые дебаты – на этот раз речь шла о плавающих телах, точнее, о плавающем льде. Эта полемика достаточно детально рассмотрена в литературе[159], и потому здесь нет необходимости останавливаться на ней специально. Отмечу только, что спор о плавающих телах (вторая половина 1611 г.) еще более обострил отношения Галилея с Коломбе и другими аристотелианцами и дал толчок к созданию во Флоренции так называемой «голубиной лиги» (colombo в переводе с итальянского означает «голубь»), сильной оппозиционной группировки консерваторов-перипатетиков, настроенной против новых идей в астрономии и в физике.

16 декабря 1611 г. художник, скульптор, архитектор и инженер Лодовико Карди по прозвищу Чиголи (L. Cardi da Cigoli; 1559–1613)[160] пишет Галилею: «От одного моего друга, очень милого священника, весьма преданного Вам, я узнал, что группа лиц, недоброжелательно и завистливо относящихся к талантам и заслугам Вашим, собираются и совещаются в доме архиепископа. В озлоблении они стараются решить, нельзя ли нанести Вам удар по какому-либо поводу, по вопросу ли о движении Земли, или по какому-либо другому. Один из них уговаривал некоего проповедника, чтобы тот объявил с церковной кафедры, будто Вы высказываете сумасбродные идеи. Этот отец, распознав здесь злобные намерения, ответил на эти предложения так, как то и подобает доброму христианину и священнослужителю. Я пишу Вам об этом, чтобы Вы остерегались зависти и недоброжелательства этих злоумышленников, часть которых Вы знаете по их писаниям, смешным и невежественным, поэтому Вы должны примерно знать, кто эти люди»[161]. Информация Чиголи свидетельствовала о консолидации антигалилеевских сил и о необходимости предпринять ответные шаги. Более всего Галилея тревожило смещение полемики в область богословия.

Ядром антигалилеевской лиги стали архтепископ Флоренции Алессандро Марцимедичи (A. Marzi Medici; 1557 – 1630), который лично не был настроен против Галилея, Джованни де Медичи (G. de’Medici; 1563 – 1621)[162] и братья Коломбе, Лодовико и Рафаэлло. Последний припомнил Галилею даже его давние лекции по топографии дантова Ада[163], посетовав, что и в Аду не укрыться от нездорового любопытства математиков, которое сродни опьянению. «А если кто пьет вино мирской науки, – вещал Раффаэло, – не разбавляя его водой мудрости (“aqua sapientiae” [Ecc.: 15:3]), тот впадет в безумие»[164]. Кто же этот безумец? Раффаэло не назвал его имени, но сказал о нем так, что всем стало ясно, о ком идет речь: «Разве древние, говоря о человеке, который ищет изъяны там, где их нет, не говорили о нем: “Querit maculam in sole (он ищет пятна на Солнце)”?»[165]. Раффаэло намекал на полемику, которую Галилей вел с иезуитом Кристофером Шайнером (Chr. Scheiner; 1573–1650), профессором еврейского языка и математики в иезуитской коллегии в Ингольдштадте, по поводу природы солнечных пятен и приоритета в их открытии. Опять-таки, в силу многоплановой изученности этой истории[166] я ограничусь здесь лишь несколькими замечаниями (кроме того, некоторые аспекты этой полемики будут рассмотрены в следующей части книги).

К. Шайнер, если верить его собственному свидетельству, «открыл» солнечные пятна в марте-апреле 1611 г.[167]. Однако, чтобы не портить зрение, он решил отложить дальнейшие исследования до того времени, когда в его распоряжении окажутся фильтр из цветного стекла и хороший помощник. К осени Шайнер приобрел и то, и другое и в октябре продолжил наблюдения, – на этот раз вместе с ассистентом Иоганном Батистом Сизатом, также иезуитом, – делая зарисовки, иллюстрировавшие изменение формы солнечных пятен по мере их перемещения по солнечному диску. Видимо сам Шайнер не сразу осознал важность своего открытия, поскольку только 12 ноября 1611 г. он сообщил о нем Марку Вельзеру (M. Welser; 1558 – 1614), аугсбургскому банкиру, издателю и «большому другу иезуитов»[168], а тот, в свою очередь, поделился полученной информацией с И. Фабером, членом Accademia dei Lincei, проживавшем в Риме. Фабер показал письмо Вельзера Чези, а тот 3 декабря 1611 г. сообщил об открытии «filosofi d’Alemagna» Галилею[169].

Вскоре, 12 и 26 декабря 1611 г., Шайнер отсылает Вельзеру еще два письма о солнечных пятнах и уже 5 января следующего года все три его послания были изданы одной шестнадцатистраничной книжечкой (сам текст занимает в ней восемь страниц плюс четыре страницы иллюстраций) под псевдонимом Apelles latens post tabulam («Апеллес, скрывающийся за картиной»)[170]. На следующий же день Вельзер разослал Tres epistolae многим европейским астрономам, в том числе и Галилею, с просьбой высказать их мнения[171]. Сообщения Вельзера и других знакомых об открытии Шайнера, бесспорно, произвели на Галилея большое впечатление, однако, он не торопился с ответом. Поначалу тосканский ученый ограничился тем, что включил упоминание об открытии солнечных пятен в свой небольшой трактат о плавающих телах[172] (разрешение на публикацию датировано 5 апреля 1612 г., книга вышла в мае того же года). Из этого краткого (около 10 строк) упоминания – без, заметим, каких-либо ссылок на Шайнера и на его брошюру (зачем поддерживать чужие приоритетные амбиции, когда можно предъявить свои!) – ясно, что Галилей о работе немецкого иезуита знал и его гипотезу о природе солнечных пятен поначалу принял. В конце 1612 г. вышло второе издание книги Галилея о плавающих телах и туда тосканец добавил еще несколько строк, из которых следовало, что продолжая начатые им ранее наблюдения солнечных пятен, он пришел к выводу, что они представляют собой «некую материю, прилегающую к поверхности Солнца»[173].

Спустя одиннадцать дней после выхода из печати Tres epistolae Шайнер посылает Вельзеру четвертое письмо, прося банкира напечатать его как можно быстрее. Иезуита более всего волновал вопрос о приоритете, о чем он при случае прямо написал своему патрону, впрочем, оговорив, что речь идет о «славе нашей Германии и вашего Аугсбурга»[174] (мол, ничего личного, об Отечестве заботимся!). Затем Шайнер послал Вельзеру еще два письма (от 14 апреля и 25 июля 1612 г.). Последний опубликовал все новые послания ингольдштадтсого профессора в сентябре 1612 г.[175]

Шайнер полагал, что солнечные пятна, в действительности, являются не темными участками солнечной поверхности, но тенями неких неизвестных небесных тел, спутников Солнца (но не тенями Меркурия и Венеры), которые, двигаясь, время от времени частично заслоняют светило для земного наблюдателя. Он аргументировал свою позицию тем, что, если бы пятна принадлежали солнечной поверхности или примыкали к ней, то их перемещение означало бы, что само светило вращается вокруг своей оси. Но тогда каждое пятно появлялось бы время от времени на одном и том же месте диска Солнца, сохраняя свою форму. Однако такого не наблюдалось. Пятна меняли форму и постоянно смещались. Кроме того, Шайнер надеялся придумать такое объяснение наблюдаемым явлениям, которое не нарушало бы перипатетический принцип неизменности небес, которого продолжали придерживаться многие иезуиты (и не только они). Я не буду останавливаться здесь на противоречиях в рассуждениях Шайнера, отсылая читателя к монографии М. Бьяджиоли[176].

В письме аугсбургскому банкиру от 4 мая 1612 г. Галилео, извинившись за четырехмесячную задержку с ответом, согласился с тем, что солнечные пятна не являются оптической иллюзией, однако, высказался (весьма, правда, осторожно) за то, что, поскольку они меняют форму, возникают и исчезают, их не следует считать «блуждающими светилами», а скорее они представляют собой «облака», близкие к солнечной поверхности[177]. Впрочем, Галилей оговорил, что природа солнечных пятен – дело темное и он мало что может сказать о них с уверенностью, нужны дальнейшие систематические наблюдения (из дошедших до нас документов следует, что между 12 февраля и 3 мая 1612 г. Галилей сделал только 23 наблюдения; записи о его более ранних наблюдениях не сохранились). Вельзер переслал письмо Галилея в Венецию Д. Сагредо, который, в свою очередь, распространил его среди своих друзей. То же сделал и сам Галилей, который послал копии своего письма нескольким знакомым. Кроме того, три письма Шайнера и свой ответ на них Галилео отправил кардиналу Маффео Барберини, который похвалил ученого за проницательность и убедительность суждений.

Вельзер со своей стороны в ответном письме не без удовлетворения отметил, что тосканский математик сумел в своих рассуждениях превзойти Шайнера и предложил издать письмо Галилея в Аугсбурге, но получил отказ, поскольку Галилей и Чези планировали сделать более пространную публикацию в Риме от имени Академии «рысьеглазых». К 9 июня 1612 г. Галилео закончил свое второе письмо Вельзеру. Поскольку Шайнер не знал итальянского, Галилей попросил одного своего падуанского знакомого перевести текст на латынь. Однако еще в конце мая Чези стало одолевать беспокойство. Он написал Галилею по поводу одного трактата, который готовился к публикации Академией, что «revisori» (Чези не стал уточнять, кто именно) начали чинить препятствия выходу книги на том основании, что ее содержание находится в сильном противоречии с Аристотелем («esser grandemente contrario ad Aristotele»)[178].

Письма Вельзеру о солнечных пятнах (сначала то были письма Шайнера, а затем к ним присоединились и послания Галилея) ходили по рукам с ноября 1611 г. Многие разделяли мнение Галилея, но были и критики, причем, главные упреки в адрес тосканца носили теологический характер. Поэтому в начале июля 1612 г. Галилей посылает кардиналу Карло Конти (C. Conti; 1555 – 1615), префекту конгрегации Индекса запрещенных книг, копию своих писем о солнечных пятнах с просьбой высказаться по поводу отношения Церкви к взглядам Аристотеля и к новым астрономическим теориям и открытиям.

Конти ответил следующим письмом от 7 июля 1612 г.:

«Досточтимый и многоуважаемый синьор!

Вопросы, выдвинутые Вами в Вашей книге, очень интересны и занимательны, а Ваши доводы основаны на достаточно прочном фундаменте и достоверных опытах. Однако, как всякая новая вещь, они не встретят недостатка в возражениях, которые, впрочем, – я убежден, – более послужат признанию Ваших талантов и утверждению истины.

Вы спрашиваете, благоприятствует ли Святое Писание принципам Аристотеля, касающимся устройства Вселенной. Если Вы говорите о неразрушимости неба, на что как будто бы указывает Ваше письмо, где Вы говорите, что ежедневно открываете на небе новые вещи, то на это я отвечу, что нет никакого сомнения в том, что Священное Писание не благоприятствует Аристотелю (la Scrittura non favorisce ad Aristotele), даже скорее наоборот, ибо общее мнение святых отцов состояло в том, что небо подвержено разрушению. Доказывают ли те вещи, которые появляются на небе, эту разрушимость – это требует долгого рассмотрения, как потому, что благодаря дальности неба от нас трудно что-либо утверждать о нем с достоверностью, без долгих наблюдений, так и потому, что если изменения существуют, то для этого должны существовать определенные причины. Эти изменения должны наблюдаться в строго определенное время и не допускать никаких других объяснений, кроме допущения разрушимости неба, ибо, например, некоторые думают, что можно вполне объяснить появление пятен на Солнце движением звезд, обращающихся вокруг Солнца. Эти доводы и многие другие, я полагаю, были тщательно Вами рассмотрены и приняты в соображение. Я ожидаю поэтому от Вас более обстоятельного объяснения ваших наблюдений и рассуждений (più longa dichiarazione delle sue osservatione et ragione).

Что же касается движения Земли и Солнца, то может быть речь идет о двух движениях Земли. Одно из них – прямолинейное, происходящее от изменения центра тяжести. Тот, кто утверждал бы существование такого движения, не высказывался бы ни в чем против Священного Писания, потому что это есть движение акцидентальное для Земли, как его именует Лорини в своих комментариях на первую главу Экклезиаста (речь идет о трактате Н. Лорини «Commentarii in Ecclesiasten, ecc. Lugduni sumptibus Horatii Cardon», 1606. P. 27. – И. Д.). Другое движение – круговое. В этом случае небо было бы неподвижным и казалось бы нам движущимся благодаря движению Земли, подобно тому, как мореплавателю кажется, что движется не он, а берег. Таково было мнение пифагорейцев, которому следовали затем Коперник, Кальканьино (Calcagnino) и другие. Оно представляется менее соответствующим Священному Писанию. Если те места, где говорится, что Земля стоит неподвижно и твердо, могут пониматься в смысле вековечности Земли, как указывает Лорини в указанном месте, то в тех местах, где говорится, что Солнце обращается и небеса движутся, Писание не может иметь другого истолкования, если только оно не говорит, сообразуясь с привычным образом понимания народа, но такой способ толкования без большой к тому необходимости не должен применяться (il qual modo d’interpretare, senza gran necessità non si deve ammettere). Тем не менее, Диего Стунига в комментариях на девятую главу Книги Иова, стих 6-й, утверждает, что более соответствует Писанию считать, что Земля движется, но его истолкование не является общепринятым. Вот то, что я сейчас могу найти по этому вопросу. Если бы Вы хотели иметь пояснения других мест Писания, уведомите меня и я вам отвечу.

Что же касается тех темных пятен, которые вы наблюдали на Солнце, то я хочу послать Вам копию того, что написано в одной малораспространенной книге, где показывается, что это звезды вращаются вокруг Солнца. Благодарю Вас за присылку вашего замечательного труда. На сем заканчиваю и сердечно Вас приветствую.

Рим, 7 июля 1612 г.

Готовый к услугам кардинал Конти»[179].

Однако этот ответ показался Галилею недостаточным, и он пишет кардиналу второе письмо, но получает то же по смыслу, но более короткое и сдержанное послание (от 18 августа 1612 г.)[180]. Из этой переписки Галилей понял одно – в том, что касается ведущих идей новой астрономии (гелиоцентризм и движение Земли, суточное и годовое), кардинал требовал бесспорных доказательств их физической достоверности.

В это же время Галилей получает письмо из Рима от князя Чези, датированное 21 июля 1612 г., который сообщал об открытии Кеплером эллиптичности планетных орбит.

«Я полагаю вместе с Кеплером, – писал Чези, – что заставлять планеты двигаться по совершенным окружностям – значит ограничивать их движение дорóгой, от которой они часто отклоняются. Я признаю, как и Вы, что многие орбиты не концентричны Солнцу или Земле, но одни концентричны по отношению к Земле, а другие – к Солнцу и, возможно, все орбиты концентричны Солнцу, если их траектории эллиптичны, как утверждает Кеплер»[181].

Оставляя в стороне своеобразие астрономических представлений Чези, замечу только, что Галилей весьма скептически отнесся к позиции Кеплера. Возможно, его раздражали частые обращения последнего к мистико-аллегорическим рассуждениям. Но главная причина состоит, по-видимому, в убежденности Галилея, что в отсутствии фактора, замедляющего перемещение тел, движения планет должны быть совершенными, т. е. круговыми[182].

Между тем полемика с Шайнером продолжалась, отягощаясь приоритетными претензиями с обеих сторон, что несколько охладило отношение иезуитов к Галилею. Последний исходил из того, что в науке для фиксации приоритета какого-либо открытия вполне достаточно устного сообщения или упоминания о нем в частном письме. Шайнер же считал, что приоритет открытия определяется датой публикации сообщения о нем (это могла быть дата выхода работы в свет или более ранняя дата получения цензурного разрешения). И нельзя сказать, что позиция иезуита была безосновательной.

В последующей, 1613 г., публикации о солнечных пятнах (см. о ней далее) Галилей утверждал, что наблюдал это явление еще в апреле 1611 г. и называл высокопоставленных свидетелей (например, кардинала Бандини)[183]. Однако большого смысла в этой приоритетной полемике не было, поскольку солнечные пятна наблюдались до Галилея и Шайнера, в частности И. Кеплером в 1607 г., Т. Хэрриотом в декабре 1610 г. и И. Фабрициусом весной 1611 г., который, кстати, опубликовал свои наблюдения до Шайнера[184].

В конце сентября 1612 г. Чези приступил к обсуждению вопросов, касавшихся названия будущей галилеевой книги о солнечных пятнах, ее посвящения и некоторых деталей публикации[185], хотя работа над трактатом (точнее, над третьим письмом Вельзеру) еще не была завершена. Чези предложил назвать сочинение тосканца Helioscopia и посвятить его Кристине Лотарингской («Gran Duchessa Madre»)[186]. Однако вскоре выяснилось, что это название уже кто-то использовал или собирался использовать и Чези попросил Галилея придумать заголовок, который включал бы такие слова, как «Scoprimenti solari» или «Contemplazioni solari, o simile»[187]. 9 ноября 1612 г. члены Accademia dei Lincei единогласно одобрили предложение их главы о публикации трактата Галилея о солнечных пятнах, составленного в форме писем автора Вельзеру, трактата, озаглавленного в итоге Istoria e Dimostrazioni intorno alle Macchie Solari[188] и посвященного Ф. Сальвиати. Теперь свое слово должны были сказать revisori (т. е. цензоры), которым Чези, в целях экономии времени, заблаговременно (т. е. до формального одобрения рукописи Академией) послал текст.

(Замечу попутно, что Шайнер решил вопрос с получением цензурного разрешения – Imprimatur – на печатание Tres epistolae иначе, чем Галилей. Ингольдштадтский профессор торопился «застолбить» свой приоритет и потому он очень спешил с публикацией. Но поскольку он был иезуитом, то, по правилам Общества Иисуса, его труд должен был сначала пройти внутреннее рецензирование в ордене, т. е. несколько его собратьев-иезуитов, сведущих в математических науках, должны были дать письменное заключение о рукописи, оценив ее не только с натурфилософских и математических, но и – и в первую очередь! – с теологических позиций[189]. Шайнер понимал, что эта процедура может растянуться на несколько месяцев. К тому же и время для представления спорных работ, – а открытие солнечных пятен ставило под вопрос принятый католическими теологами перипатетический тезис о неизменности неба, – было неподходящим: Общество переживало, как выразился М. Бьяджиоли, «a period of doctrinal retrenchment»[190], когда руководством ордена принимались жесткие меры по укреплению доктринальной ортодоксии, на чем я остановлюсь далее. Учитывая все обстоятельства, замедлявшие публикацию его сочинения, Шайнер решил издать свой наспех написанный труд – точнее, свои три письма Вельзеру, – во-первых, под псевдонимом, а во-вторых, без одобрения Общества Иисуса[191], т. е. фактически, без цензуры).

 

Уже 10 ноября 1612 г. Чези сообщает Галилею о главном цензурном требовании: необходимо убрать все ссылки на Библию там, где текст Св. Писания используется как аргумент в натурфилософской полемике[192]. И запрет этот был сформулирован в самой категорической форме: «не допустимо никоим образом (non ci vogliono in modo alcuno)». Чези выразил сожаление по этому поводу, сославшись на то, что для него единственная трудность в общении с revisori состоит в том, что «они перпатетики и томисты»[193].

Возражение «перипатетиков и томистов» вызвало утверждение Галилея о том, что понятие «несокрушимости» неба является «не только неистинным, но и ошибочным и противным неоспоримым истинам Священного Писания», а также ссылка на Мат. 11:12 («От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его»[194]). Цензоры усмотрели в обращении к библейскому тексту посягательство астрономов на область теологии. Пришлось вместо цитаты из Библии дать парафразу из Горация (в итальянском переводе): «Уже давно человеческие умы посягали на небеса и наиболее отважные (i più gagliardi) стремились завоевать их»[195]. Это цензора устроило, хотя сама мысль у Горация звучала сильнее и определеннее, чем у евангелиста. А вот с приведенной выше оценкой Галилеем идеи «несокрушимости» (неизменности) неба было труднее. Тосканец предложил заменить критику этой идеи похвалой своей собственной позиции, которая «наиболее согласна с неоспоримыми истинами Священного Писания», и отметил изобретательность и тонкость мысли своих предшественников-аристотелианцев, когда они умудрялись согласовывать взгляды Стагирита с противоречащими этим взглядам фрагментами Библии путем выхода за рамки буквалистского истолкования библейского текста. Цензор намек понял (мол, если нашли способ согласовать Аристотеля с Библией, то почему бы тем же приемом не согласовать Библию с новыми астрономическими открытиями) и потребовал новой редакции. В итоге Галилей вынужден был убрать все ссылки на Св. Писание, ограничившись рассуждением о том, что если бы Аристотель имел в своем распоряжении те данные наблюдений, которыми располагают нынешние астрономы, то он согласился бы с теми «мудрыми философами, которые [в его времена] судили о небесных предметах иначе»[196].

Таким образом, с одной стороны, Церковь упорно отказывала мирянам в праве толковать Библию, а с другой – Галилей столь же упорно (но, как показали дальнейшие события, безрезультатно) доказывал, будто его научные идеи «боговдохновенны», а потому взгляды его противников «противоречат Писанию», что на святых отцов не произвело никакого впечатления.

Чези уговаривал Галилея, во-первых, не раздражать своими колкими замечаниями отца Шайнера (которого поддерживали многие образованные иезуиты), а во-вторых, «очень медленно двигаться вперед, отнимая владения перипатетиков»[197]. «Вы пишете in iure [по праву], – продолжал Чези, – добавляя десяток библейских пассажей и фрагменты из Св. Отцов в подтверждение вашего высказывания о том, что сокрушимость небес (corruttibilità celeste) согласуется с Писанием … . Однако этого не достаточно и они [цензоры] отвечают, что другими авторами эти же пассажи были прекрасно истолкованы в перипатетическом духе и вам необходимо набраться терпения»[198]. Некоторые знакомые Галилея из числа членов Академии также советовали ему не упоминать Св. Писание, но «всегда говорить философски (sempre parlare come filosofo[199]. И во время последней цензурной правки рукописи в конце января 1613 г. Чези продолжал от имени revisori советовать Галилею рассуждать натурфилософски, не обращаясь к предметам потусторонним («bastando si parli naturalmente, senza mescolarvi sopranaturalità alcuna»[200]).

Кроме того, поскольку на просьбы Чези и других Lincei не оскорблять своих оппонентов Галилей никак не реагировал, то главе Академии пришлось в жесткой манере напомнить не в меру задиристому тосканскому virtuoso, что он издает свои книги не в одиночку («I suoi libri non sono andati per tutto: V[ostra] S[ignoria] non ha stampato ogni cosa»[201]) и потому насыщенное резкими выпадами, главным образом, против Шайнера, предисловие, которое представил Галилей, напечатано не будет, пока из него не будут изъяты соответствующие колкости в адрес других лиц. Галилей вынужден был уступить, но и тех издевательских выпадов против Шайнера, что остались в тексте, тому хватило, чтобы обидеться на автора Istoria e Dimostrazioni всерьез и надолго.

Заметим, что цензоры (а imprimatur на книгу Галилея был дан главным цензором Ватикана, т. е. Магистром Св. Дворца) никак не отреагировали на совершенно недвусмысленные заявления Галилея о его симпатиях к учению Коперника. Так, например, в заключении Istoria e Dimostrazioni читаем: «Я с уверенностью скажу вашей светлости (Галилей, напоминаю, обращался к Вельзеру. – И. Д.), что эта звезда [Сатурн], возможно, не в меньшей мере, чем появление рогатой Венеры (l’apparenza di Venere cornicolata; речь идет о фазах Венеры. – И. Д.) самым изумительным образом способствует принятию великой системы Коперника (con ammirabil maniera concorre all’accordamento del gran sistema Copernicano) …». Другой пример, из начала трактата: «Эти явления не оставляют никакого сомнения в том, каково движение Венеры, и с абсолютной необходимостью приводят к выводу, в согласии с положениями пифагорейцев и Коперника, что Венера движется вокруг Солнца, вокруг которого, как вокруг центра, кружатся и все прочие планеты»[202]. Цензурное невнимание к этому утверждению Галилея кажется странным, учитывая оценку коперниканской теории, данную консультантами Св. Службы по просьбе кардинала Беллармино спустя всего три года. Возможно, на мой взгляд, только одно объяснение, исходящее из некоторых универсальных особенностей тоталитарного идеологического контроля: как заметил П. Годман, характеризуя «durable progeny of Roman censorship» (и, возможно, несколько сгущая краски), этому всеохватному цензурному надзору были присущи «improvisation and severity, tempered (or compounded) by muddle and mess»[203]. Заметим также, что кардинал М. Барберини (будущий папа Урбан VIII), тепло поблагодарил Галилея за его письма о солнечных пятнах, признавшись, что это сочинение было ему (Барберини) «очень приятно (molto accette)» и он будет его перечитывать снова и снова с огромным удовольствием («con gran gusto»)[204].

 

Здесь уместно привести справедливые замечания некоторых историков о Галилее. Я ограничусь двумя взаимодополняющими оценками: «Расхожее представление о Галилее как мученике свободомыслия является чрезмерным упрощением. То, что его взгляды отличались от взглядов большинства представителей академического истеблишмента, еще не делает его либералом. Галилей надеялся (cherished the hope), что Церковь поддержит его идеи и полагал, как и многие его современники, что просвещенное папство станет эффективным инструментом научного прогресса. Но он, по-видимому, так и не понял, что католическая Церковь, атакуемая протестантами за пренебрежительное отношение к Библии, будет вынуждена в качестве самозащиты ужесточить свою позицию. И все, что представлялось противоречащим Св. Писанию, должно было истолковываться с величайшей осторожностью»[205].

И вторая, куда более суровая характеристика позиции Галилея, данная автором замечательной книги Galileo’s Mistake:

«Ошибка [Галилея] состояла в его убежденности, будто Природа является сама себе интерпретатором. Это не так. <…>. Неправильно утверждать, как утверждал Галилей, будто существует одно-единственное объяснение природных явлений, которое может быть получено с помощью наблюдений и рассуждений и которое все другие объяснения делает ложными. Ученые не открывают законы Природы, они их изобретают (scientists do not discover laws of nature, they invent them[206].

Далее у меня ещё будет возможность обсудить методологические позиции Галилея, а сейчас вернемся к событиям начала 1610-х гг.

1 (или 2) ноября 1612 г. 67-летний доминиканец, отец Никколо Лорини (N. Lorini; 1544 – после 1617), приор монастыря Санта Мария Новелла во Флоренции[207], в частной беседе с группой флорентийских интеллектуалов весьма резко выразился по поводу теории Коперника, указав на её противоречие Священному Писанию. По-видимому, в беседе было упомянуто имя Галилея. Поскольку все слухи, сплетни и мнения распространялись на родине Ренессанса с быстротой молнии, то Галилей, находившийся в то время под Флоренцией на вилле Сальвиати, вскоре узнал о высказываниях Лорини и тут же отписал доминиканцу письмо протеста (впоследствии утерянное). 5 ноября Лорини пишет Галилею:

«Вы можете легко удостовериться, что подозрение, будто я в утро Дня Всех Святых вступил в философский спор и высказывался против кого-либо, совершенно ложны и безосновательны. Эти подозрения не просто ложны, они совершенно невероятны, поскольку я не только не преступал границ области моего предмета (церковная история. – И. Д.), но даже и не желал вмешиваться в подобные дела. Я не говорил о них ни с синьором Пандольфини, ни с кем-либо еще. Я крайне недоумеваю, откуда такое подозрение могло возникнуть, когда об этом у меня и мысли не было. Верно лишь то, что, отнюдь не собираясь вступать в спор, я, не желая стоять как чурбан, когда другие начали разговор, сказал несколько слов просто так, чтобы подать признаки жизни (ma per non parere une ceppo morto, sendo da altri cominciato il ragionamento, ho detto due parole per esser vivo). Я сказал тогда – и повторяю это сейчас, – что известное мнение некоего Иперника, или как там его зовут, кажется мне противоречащим Божественному Писанию. Но меня это мало интересует, так как я уверен – наша знать настроена безукоризненно католически и Академия дель Пиано уже много лет назад разгромлена.

Я желал бы быть полезным и служить Вам как своему патрону. Если же Вы не имеете ко мне никаких поручений, то позвольте пожелать Вам счастливого времяпрепровождения и бодрости духа.

Монастырь Св. Марка, 5 ноября 1612 г.

Глубоко Вас почитающий раб от всего сердца

Брат Никколло Лорини»[208].

Галилей принял объяснения доминиканца – у него просто не было ни формальных, ни фактических оснований их не принимать, – но в письме Чези от 5 января 1613 г., вспоминая этот эпизод, заметил: «...невежественный болтун (un goffo dicitore), взявшийся оспаривать движение Земли, не знаком с основателем этого учения и даже именует последнего Иперником. Теперь Вы можете видеть, Ваше Высокопреподобие, каким испытаниям – и с чьей стороны! – подвергается бедная философия»[209].

Фактически к началу 1613 г. предпосылки для перенесения центра тяжести полемики по поводу коперниканства на почву богословия сложились, и нужен был лишь толчок, чтобы вынудить Галилея начать теологические дебаты. Удобный случай представился в конце 1613 г.

В начале ноября этого года Бенедетто Кастелли (B. Castelli; 1579 – 1643), бенедиктинский монах из Монтекассино, занявший по протекции Галилея место профессора математики в Пизанском университете, прибыл к месту своей новой службы.

«В воскресенье вечером мы прибыли живыми и здоровыми, хотя немного промокшими, в Пизу, – писал Кастелли. – Тотчас же я отправился засвидетельствовать свое почтение монсиньору Артуро (д’Эльчи. – И. Д.)[210]. Он встретил меня изъявлением всяческих чувств, но с самого начала беседы сказал, что я не должен касаться учения о движении Земли и т. д. На это я ответил ему в таких выражениях: “Те указания, которые я получаю от вас в качестве предписания, были мне в качестве совета даны синьором Галилео, моим учителем, с которым я весьма считаюсь, тем более, что я знаю, что сам он за двадцать четыре года своей профессуры никогда не касался на лекциях этого вопроса”. На это Его Превосходительство ответил мне, что иногда в качестве отступления я мог бы затрагивать подобные вопросы, говоря о них как о допущениях. Я добавил, что я воздержусь и от этого, если только Его Превосходительство не даст мне предписания поступать иначе»[211].

Месяц спустя, 10 декабря 1613 г., Кастелли сообщает Галилею о кампании, ведущейся против Galileisti в Пизе, а также, описывая своё прибывание в великогерцогском дворце[212], – куда он был приглашен для обычного в таких случаях once-over, – упоминает, как за завтраком каноник Беллавити поочередно защищал то коперниканскую (вечером), то птолемееву (утром) картину мира (речь шла о так называемом disputationis gratia, когда дозволялось условно защищать любой, даже заведомо еретический тезис)[213].

Спустя четыре дня, 14 декабря 1613 г., Кастелли пишет Галилею о происшествии на завтраке у Великого герцога, на котором, кроме самого Козимо II, присутствовали его супруга Мария Магдалина, эрцгерцогиня Австрийская (Maria Maddalena d'Austria; 1589–1633), вдовствующая герцогиня (мать Козимо) Кристина Лотарингская (Chretienne de Lorraine или Cristina di Lorena; 1565 – 1637) и, разумеется, многочисленные придворные:

«В четверг утром я присутствовал за столом Государя и на вопросы Великого герцога о положении дел в университете отвечал очень обстоятельно. Он выказал себя весьма удовлетворенным. На его вопрос, есть ли у меня зрительная труба, я ответил утвердительно, а вслед за тем стал рассказывать о своих наблюдениях Медицейских планет, произведенными мною прошлой ночью. Вдовствующая государыня пожелала узнать их расположение и затем стала говорить, что они действительно должны существовать и не являются обманом инструмента. Об этом же Ее Светлость задала вопрос и синьору Боскалья[214], который ответил, что существования Медицейских планет, действительно, нельзя отрицать. Пользуясь этим случаем, я добавил все то, что я знал и мог сказать об удивительных Ваших открытиях и, в частности, об установлении закона движения этих планет. За столом присутствовал и синьор Антонио[215]. Лицо его выражало такую радость и торжество, что было ясно – он доволен моим выступлением. Наконец, после многих разговоров, протекающих весьма пышно, присутствующие встали из-за стола, и я удалился. Однако, едва я вышел из дворца, как меня догнал камердинер Вдовствующей герцогини и пригласил вернуться. Но прежде чем я расскажу о последующем, должен сообщить, что за столом Боскалья все время что-то нашептывал на ухо Вдовстующей государыне. Он признавал истинными все новые явления на небе, открытые Вами, но говорил, что лишь движение Земли невероятно и не может существовать. И особенно напирал на то, что Св. Писание очевидным образом противостоит этому мнению.

Теперь возвращаюсь к моему рассказу. Итак, вхожу я в покои Ее Светлости, где находились Великий герцог, Вдовствующая государыня и Великая герцогиня, а также синьоры Антонио, Паоло Джордано[216] и Боскалья. Вдовствующая государыня, задав мне несколько вопросов, выразила несогласие со мной, опираясь при этом на Святое Писание[217]. Тогда я, после приличествующих возражений, выступил как богослов и с такой уверенностью и торжественностью, что Вы были бы мною очень довольны, если бы могли меня слышать. На помощь мне пришел синьор Антонио, и это меня воодушевило. И хотя одного лишь присутствия Их Светлостей было достаточно, чтобы меня устрашить, я, однако, с честью выполнил свою задачу. Великий герцог и герцогиня были на моей стороне, а синьор Паоло Джордано очень кстати выступил в мою защиту с цитатой из Святого Писания. Только одна Вдовствующая герцогиня все еще мне возражала, да, и то, я думаю, лишь для того, чтобы меня послушать. Синьор же Боскалья за все время не сказал ни слова.

Все подробности этого спора, продолжавшегося добрых два часа, Вам расскажет синьор Никколо Арригетти. Считаю своей обязанностью сообщить Вам только то, что, когда я, войдя в покои герцогини, стал восхвалять Вас, синьор Антонио начал также расточать Вам похвалы так горячо, как только можно себе вообразить. Когда же я уходил, то он, с поистине княжеской добротой засвидетельствовал мне чрезвычайное расположение; более того, вчера он поручил мне уведомить Вас об этом успехе и о том, чтó он говорил. Он также сказал мне следующие слова: “Напиши синьору Галилею, что я познакомился с тобой, и сообщи ему, чтó я говорил в салоне Ее Светлости”. На это я ответил, что непременно доведу до Вашего сведения об этом моем счастливом визите, при котором я имел честь стать слугой Его Сиятельства. Синьор Паоло также оказал мне всяческое расположение, так что дела мои (да будет хвала благословенному Господу, который содействует мне) идут так хорошо, как только можно желать.

Не имея больше времени, целую Вам руки и молю небо ниспослать Вам всяческих благ.

Пиза, 14 декабря 1613 г.

Ваш преданнейший слуга и ученик

Бенедетто Кастелли»[218].

Однако Галилея это развеселое письмо Кастелли не только не обрадовало, но сильно встревожило. Ученые диспуты служили непременным элементом придворной, салонной и академической жизни. Причем при тосканском дворе диспуты с участием известных virtuosi преследовали две цели – образовательную (в первую очередь для наследников престола) и интеллектуально-развлекательную (для гостей и семьи герцога). Часто полемика возникала за столом спонтанно, как это, по-видимому, имело место в описанном Кастелли случае[219]. Вместе с тем, подобные споры представляли собой не просто безобидное умственное увеселение. Как отметил М. Бьяджоли, «придворные диспуты были опасными играми. Участвуя в них, virtuoso мог либо содействовать, либо серьезно повредить своей карьере»[220]. Галилей сразу ясно осознал грозящую ему и его сторонникам опасность.

Во-первых, он понял, что избежать перемещения полемики в теологическую плоскость не удастся, и это, учитывая реалии эпохи Контрреформации и тридентские решения[221], не вселяло оптимизма.

Во-вторых, дискуссия постепенно выходила за рамки узкого круга специалистов[222], а это было чревато самыми неожиданными поворотами в ходе событий.

В-третьих, действия противников Галилея угрожали его положению при дворе. И кроме того, как заметил де Сантильяна, «прямая и честная бенедиктинская душа Кастелли была преисполнена желанием не позволить группе шантажистов скомпрометировать Церковь ради их своекорыстных целей. И Галилей разделял эту позицию»[223].

21 декабря 1613 г. Галилей пишет свое знаменитое письмо Кастелли[224], в котором четко и ясно формулирует свои взгляды: «хотя не может заблуждаться Писание, но заблуждаться могут иной раз некоторые его истолкователи и изъяснители (se bene la Scrittura non può errare, potrebbe nondimeno talvolta errare alcuno de’suoi interpreti ed espositori). Ошибки эти могут быть различными, и одна из них является очень серьезной и очень распространенной; именно, ошибочно было бы, если б мы захотели держаться буквального смысла слов (puro significato delle parole), ибо, таким образом, получились бы не только различные противоречия, но и тяжкие ереси и даже богохульства, ибо тогда пришлось бы с необходимостью предположить, что Бог имеет руки, ноги, уши, что Он подвержен человеческим страстям, как, например, гневу, раскаянию, ненависти; что Он также иногда забывает прошлое и не знает будущего.

Итак, в Писании, правда, содержатся многие предложения, которые, взятые в буквальном смысле слова, кажутся ложными, но они выражены таким образом для того, чтобы приспособиться к невосприимчивости простонародья.(all’incapacità del vulgo). Поэтому для тех немногих, которые достойны подняться над чернью, ученые истолкователи должны разъяснять истинный смысл этих слов и приводить основания, по которым этот смысл преподносится именно в таких словах.

Таким образом, если Писание, как мы выяснили, во многих местах не только допускает, но и с необходимостью требует истолкования, отличного от кажущегося смысла его слов, то мне представляется, что в научных спорах оно должно привлекаться в последнюю очередь; ибо от слова Божия произошли и Священное Писание и Природа, первое как дар Святого Духа, а вторая во исполнение предначертаний Господа; но, как мы приняли, в Писании, чтобы приноровиться к пониманию большинства людей, высказываются многие положения, несогласные с истиной, если судить по внешности и брать буквально его слова, тогда как Природа, напротив, непреклонна и неизменна, и совершенно не заботится о том, будут или не будут ее скрытые основы и образ действия доступны пониманию людей, так что она никогда не преступает пределы законов, на нее наложенных. Поэтому я полагаю, что, поскольку речь идет о явлениях Природы, которые непосредственно воспринимаются нашими чувствами, или о которых мы умозаключаем при помощи неопровержимых (necessarie) доказательств, нас нисколько не должны повергать в сомнение тексты Писания, слова которого имеют видимость иного смысла, ибо.ни одно изречение Писания не имеет такой принудительной силы, какую имеет любое явление Природы (non ogni detto [parole] della Scrittura è legato a obblighi così severi com’ogni effeto di natura[225].

Однако теологам все эти остроумные рассуждения Галилея представлялись малоубедительными. Их контраргументы могли сводиться (и сводились, как это будет видно из приводимого далее письма кардинала Беллармино Фоскарини от 12 апреля 1615 г.) к следующему: возможно, буквалистское истолкование библейского текста и наивно, но это все же текст Св. Духа, а не спекулятивные утверждения Галилея, в риторике которого никаких доводов, «обладающих силой необходимости и доказательности» не просматривается. Да, «две истины никогда не могут друг другу противоречить», но пока-то в наличии только одна – Св. Писание, тогда как утверждение, будто движение Солнца по небосводу – не более, чем иллюзия, еще нельзя считать «достоверным в силу опыта и… неопровержимых доказательств». Синьор Галилей явно переоценил убедительность своих аргументов, и в этом слабость его позиции. Ведь что, собственно, он хотел сказать в своем письме Кастелли? Что теория Птолемея противоречит буквальному смыслу Писания, а потому следует принять недоказанную теорию Коперника, которая тоже противоречит буквальному смыслу священного текста; к тому же, чтобы свести концы с концами, предлагается принять также некое аллегорическое толкование ряда фрагментов Библии. А чего ради?

Но этого мало. Теологи углядели в рассуждениях Галилея по поводу толкования Св. Писания контуры протестантской позиции в сфере библейской экзегезы[226], допускавшей известную свободу индивидуального толкования священного текста, против чего было направлено специальное постановление Тридентского собора от 8 апреля 1546 г.

Посылая Кастелли столь важное послание, Галилей, конечно, понимал, что оно будет ходить по рукам во множестве копий. Так и случилось, причем, одна из копий даже пересекла Ла Манш и попала в руки Френсиса Бэкона[227].

14 декабря 1613 г., в тот день, когда Кастелли отправил Галилею письмо с описанием пизанского диспута, генерал ордена иезуитов Клаудио Аквавива (C. Aquaviva; 1543–1615)[228], разослал послание, в котором настаивал на необходимости излагать натурфилософию в иезуитских школах по Аристотелю. Генерал, видимо, рассматривал борьбу с новыми астрономическими (и вообще – с натурфилософскими) идеями как «второй фронт» борьбы с еретиками. А поскольку генералы, как справедливо заметил У. Черчилль, всегда готовятся к прошлой войне, то Аквавива воспользовался проверенным методом – все новое запретить. Его требование твердо оборонять натурфилософские позиции Аристотеля, реконструированные в XIII в. Св. Фомой, в первую очередь касалось тех братьев-бойцов Общества Иисуса, которые сражались на передовой, т. е. в учебных аудиториях. Предписание Аквавивы возымело действие. 20 июня 1614 г. римский друг Галилея Джованни Барди (G. Bardi; oк. 1590–?) сообщает, что отец Гринбергер, сменивший в Collegio Romano отца Клавиуса, скончавшегося 6 февраля 1612 г., сказал, что отныне он обязан следовать Аристотелю, хотя сам он понимает, что тот во многом ошибался[229].

Все это происходило как раз в то время, когда Галилей все более убеждался в истинности коперниканской космологии, о чем он писал 12 марта 1614 г. Джованни Балиани (G. B. Baliani; 1582–1666): «Что касается мнения Коперника, то я действительно считаю его достоверным, и не только на основании наблюдений Венеры, солнечных пятен и Медицейских звезд, но и по многим иным причинам, а также на основании многого того, что мне удалось открыть и что представляется мне решающим (concludenti) [аргументом]»[230].

Письмо Галилея Кастелли представляет интерес и с другой точки зрения – в нем тосканский ученый упоминает (впрочем, весьма глухо) о своем несогласии с космологической моделью Тихо Браге[231]. На эту модель Галилей ссылался крайне редко[232], иногда (особенно до 1619 г.) он строил свои рассуждения так, будто ее и вовсе не существовало. М. Бьяджоли объясняет это тем, что для Галилея «система Тихо вовсе не была системой», а представляла собой «некий кусочек астрономической мозаики, которая не шла ни в какое сравнение с тем, что сделали Птолемей или Коперник»[233], а потому главная забота Галилея (особенно после увещания 1616 г.) состояла в том, чтобы гипотеза Тихо «не стала канонической для астрономов-католиков»[234]. И более всего тосканского ученого беспокоило, как бы Тихо не стал parton saint астрономов-иезуитов.

К концу 1614 г., после некоторого затишья, противники Галилея заметно оживились. Самое драматичное событие произошло в четвертое воскресенье рождественского поста – 21 декабря 1614 г., ровно год спустя после написания Галилеем письма Кастелли.

В этот день доминиканский монах Томмазо Каччини (T. Caccini; 1574–1648), выступая с проповедью в Santa Maria Novella, – главной церкви Флоренции, – публично обвинил Галилея, его сторонников и вообще всех математиков в ереси. По одной из версий происшедшего, Каччини начал словами из Деяний Св. Апостолов: «Мужи Галилейские [viri Galilei]! Что вы стоите и смотрите на небо?» (Деян. 1:11). И далее падре стал распространяться о том, что математика – наука дьявольская, и все математики должны быть изгнаны за пределы христианского мира[235]. В качестве же главного аргумента против учения Коперника Каччини приводил фрагмент книги Иисуса Навина: «…И сказал [Иисус Навин] пред Израильтянами: стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою! И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим. Не это ли написано в книге Праведного: “стояло солнце среди неба, и не спешило к западу почти целый день?”» (Иис. Н. 10:12–13).

Здесь необходимо сделать пояснение. Разумеется, никаких протокольных записей проповеди доминиканца не велось и информацию о том, что именно им было сказано, можно почерпнуть только из переписки Галилея, точнее, из ответов его корреспондентов, поскольку письма самого Галилея с пересказом проповеди Каччини не сохранились. Но в любом случае поступок доминиканца имел скандальный характер, как и сам фра Томмазо, который ранее уже получил взыскание от болонского архиепископа за несдержанность.

Обращает на себя внимание выбор Каччини адресатов его критики – это не философы, не натурфилософы, но именно математики. (Напомню, что официальный титул Галилея – Filosofo e Matematico Primario del Granduca di Toscana). Конечно, астрономия относилась к числу математических наук, но, полагаю, рассчет Каччини состоял в другом: он знал, что в представлении его слушателей придворный математик – это прежде всего составитель гороскопов, астролог-«звездочёт»[236]. Астрологическая же практика (равно как и теория) официальной Церковью, мягко говоря, не поощрялось, и доминиканцы, с особым рвением исполнявшие взятую ими на себя роль «domini canes», нещадно преследовали всякую магию, астрологию и прочее. Тонкие астрономические материи прихожанам вряд ли были понятны, а вот обвинение в колдовстве или в оккультизме неясностей у паствы не вызывало.

 

Зоркие глаза святой веры

Итак, 21 декабря 1614 г. Т. Каччини обрушился с кафедры флорентийской церкви Santa Maria Novella на всех вообще математиков и астрономов, причем в первую очередь это был выпад против Галилея, хотя его имя и не упоминалось. Вполне возможно, что Каччини был как-то связан с антигалилеевой «голубиной лигой». На это указывает письмо, которое фра Томмазо получил от своего родного брата Маттео (письмо датировано 2 января 1615 г.).

«Я узнал об одной истории, касающейся Вашего Преподобия, – писал Маттео, прослышав о “Tommaso’s oratorical venture” (как выразился Сантильяна), – коя меня удивила и расстроила. Вы должны знать, что слухи о случившемся дошли сюда (т. е. в Рим. – И. Д.), и Вы получите такой нагоняй, что пожалеете о том, что научились читать. <…>. Это каким же надо быть идиотом, чтобы плясать под дудку этих мерзких голубей или кого-то там (da piccione, da coglione, o da certi colombi).

Разве Вам не достаточно прошлых неприятностей и Вы так ничему и не научились? Брат Томмазо, репутация правит миром, и те, кто позволяет себе подобные выходки (coglioneria – букв.: чушь, ерунда; ляп), теряют своё доброе имя»[237].

Выступление Каччини не получило одобрения и у некоторых доминиканцев. Так, отец Луиджи Мараффи (L. Maraffi; ? – 1616), один из генеральных проповедников Ордена, послал Галилею письмо (10 января 1615 г.) с извинениями и сожалениями по поводу случившегося.

«К несчастью, – писал Маррафи, – я должен отвечать за все те идиотства (bestialità), к которым тридцать или сорок тысяч наших братьев могут иметь или действительно имеют отношение»[238].

18 марта 1615 г. Кастелли сообщал Галилею, что отец Гори (Gori), проповедник Пизанского собора «порицал и порицает скверные слова (brutto termini) отца Каччини»[239].

И, разумеется, Галилей получил поддержку от друзей. 31 декабря 1614 г. Кастелли, находившийся тогда в Пизе, сообщая о своих астрономических наблюдениях Юпитера, добавляет: «что касается этих разбойников и погромщиков, обрушившихся на математиков, то не знаю, что и сказать. Насколько мне известно, отец Лорини, находящийся сейчас здесь, не одобряет того, что этот добрый пастырь (buon Padre) позволил себе такую выходку. Как бы то ни было, прошу Вас при первом же случае довести до сведения Его Светлости, что число таких разбойников здесь все возрастает, так что я не смогу прибыть на карнавал… Быть может, господа противники, которые тут у меня под боком, будут принуждены отнестись к нашим доводам с уважением, если уж они не в состоянии их понять. <…>. Но будем терпеливы, тем более, что эта нахальная выходка, не первая и не последняя»[240].

В бумагах Галилея сохранилось также письмо, на обратной стороне которого он написал «князь Чези», хотя текст написал не рукой князя[241]. Этот документ дает богатую информацию о ситуации, сложившейся после выступления Каччини. Текст выдает в авторе человека трезвомыслящего, циничного и весьма искушенного в искусстве интриги. По сути, это письмо-инструкция, где детально расписано, чтó, в какой последовательности и как надо делать Галилею:

«Мне известно крайне нахальное поведение человека (т. е. Каччини. – И. Д.), посмевшего выступить с заявлениями, о которых Вы мне сообщили. Конечно, все это должно Вас очень раздражать. Но я сомневаюсь, что при нынешнем положении дел при дворе Вы сможете добиться того, что нужно, если проявите свое раздражение. Скорее у противников только прибавится смелости, если не действовать с большой предосторожностью.

Что касается учения Коперника, то сам Беллармино, принадлежащий к числу руководителей Конгрегации, которой такие вещи подведомственны, заявил мне, что он считает его еретическим и что движение Земли, без всякого сомнения (senza dubio alcuno), противно Священному Писанию. Вы видите, как обстоит дело. Я всегда опасался, что когда в свое время в Конгрегации Индекса будет поставлен вопрос о Копернике, то в самом лучшем случае дело ограничится его запрещением.

А то, что осуждению и посрамлению предаются математика и математики, то это, конечно, в будущем может привести к гонениям, но здесь нужно учитывать многие обстоятельства.

Во-первых, большое значение имеет, к какому ордену принадлежит то лицо, которое разрешает такие вопросы, так как члены одного ордена всегда помогают друг другу и склонны извинять друг другу проступки.

Во-вторых, нужно иметь в виду, что вместе с первым заявлением, в котором они легко признáют его правым, они извинят ему и второе, как проявление некоторого чрезмерного усердия.

Наконец, в-третьих, – наказание, если дело дойдет до этого, будет снисходительным и останется в тайне.

Однако, соблюдая осторожность, можно действовать следующим образом: заручиться свидетельством четырех-пяти человек, которые подтвердили бы, что такой-то в их присутствии сказал, будто математика – это дьявольская наука и что математики как люди, создающие все ереси, должны быть изгнаны из всех государств. Этим нужно ограничиться, никоим образом не затрагивая вопрос о Копернике.

Желательно было бы, чтобы два математика из университета этого государства, опираясь на это свидетельство, возбудили жалобу перед властями, но так, чтобы Ваше имя при этом никоим образом не было упомянуто. Если нельзя добиться, чтобы это сделали двое, достаточно одного. Само собой разумеется, это должны быть люди благонамеренные.

Было бы еще лучше, если б удалось добиться его осуждения тамошним архиепископом, который наложил бы на него наказание. Если же к архиепископу обратится сам виновник, то нужно, чтобы то же самое сделал и он (т. е. математик. – И. Д.) в ответ на обращение того.

Хорошо было бы найти в том же ордене соперника и противника виновного, который был бы полезен делу. Ведь всегда среди них имеются враждебные стороны, борьбой которых можно воспользоваться; в данном случае это было бы чрезвычайно необходимо. Можно было бы также привлечь на свою сторону математиков, принадлежащих к этому ордену. Я думаю, сейчас в Риме находится отец Паганелли – это как раз такое лицо. Он прежде был математиком и архитектором кардинала александрийского. А если удастся заполучить свидетелей, принадлежащих этому ордену, то это было бы лучше всего (sarebbe ottimo).

Если эта жалоба будет передана в Рим стараниями кого-нибудь из вышеуказанных лиц, то она будет разбираться конгрегацией кардиналов, где не будет много защитников виновного. Нужно только избегать разговора о Копернике, чтобы это не послужило поводом для разбора в другой конгрегации вопроса о том, следует ли учение Коперника допустить или осудить. Защитники противоположной партии могли бы быстро решить этот вопрос отрицательно, и вслед за тем в Конгрегации Индекса был бы поставлен вопрос о запрещении этого автора и дело было бы погублено, коль скоро положение таково, как я Вам описал, и коль скоро большинство составляют перипатетики.

Этого не придется опасаться, однако, если учение Коперника будет кем-либо подвергнуто рассмотрению с точки зрения теологии и согласовано со Святым Писанием. Ведь Вы знаете, что подвергнуть запрету или задержанию (prohibire o suspendere) – вещь очень легкая и делается даже в сомнительных случаях (e si fa etiam in dubio). Так подверглись запрету Телезио и Патрици. Если нет под рукой никаких других доводов, то всегда можно сказать, что эти книги слишком далеко заходят, чтобы их можно было считать хорошими и надежными; а книги, идущие против Аристотеля, возбуждают более всех ненависть.

Вероятно, защитники виновного скажут, что он выступал против Коперника, и этим будут стараться его извинить, но нужно будет настаивать на том, что речь идет об обвинении и клевете на математику и математиков. Можно было бы также сказать в этом случае, что учение Коперника всегда разрешалось Святой Церковью вот уже... лет (пропуск в тексте. – И. Д.). И так как оно не было осуждено Церковью, то он не должен был затрагивать его. Но мне не хотелось бы, чтобы возникал этот рискованный спор об учении Коперника, потому что я боюсь, что они обрушатся на этого автора и это поведет скорее к поражению, чем к победе.

Математики Ваших университетов могут привлечь на свою сторону и других математиков, занимающих кафедры в Италии или, по крайней мере, в Риме, чтобы и они подали свой голос, ибо несправедливость по отношению к этой науке действительно очень велика и бросается в глаза каждому. Во всяком случае, мне кажется, будет гораздо лучше, если Вы сами не станете открыто принимать участие во всем этом, так как для Вашей собственной репутации лучше, если будут действовать другие, а Вы не двинетесь с места. Таким образом, Ваши противники не получат удовольствия видеть, что все это Вас беспокоит.

Мне было бы очень приятно, и это было бы очень кстати, если бы кто-либо другой из принадлежащих к тому же ордену лиц, находящийся в том же городе и пользующийся некоторой известностью, не проявляя никакой страстности, но при подходящем случае произнес бы проповедь, воздающую хвалу математическим наукам и новым открытиям, дарованным Господом Богом нашему веку, а также великолепным трудам, которые во славу Божию, созерцая Его творения, совершили Птолемей, Коперник и другие – при этом совершенно не касаясь вопроса о движении Земли.

Вот к чему я пришел, обдумывая этот вопрос наспех. Вы меня извините – мое внимание занято ныне бесчисленными хозяйственными заботами, причиняющими мне очень много хлопот»[242].

Если опустить ситуативные детали, то приведенное письмо можно рассматривать как идеальное руководство по ведению интриги, причем – на все времена.

Опасения Чези (видимо, процитированное выше письмо было продиктовано им), что De Revolutionibus будет либо запрещен, либо «задержан» на время, имели под собой веские основания. Достаточно сказать, что одна из самых важных книг Беллармино Disputationes de controversiis christianae fidei, adversus hujus temporis haereticos была занесена в 1590 г. в Index librorum prohibitorum (с формулировкой donec corrigatur), потому что папа Сикст V счел, что автор недостаточно жестко критиковал тех, кто посягал на светскую власть верховного понтифика. Правда, Беллармино повезло – Сикст умер до того, как было опубликовано новое издание Индекса, а следующий папа, Урбан VII, занимавший престол Св. Петра всего 12 дней (15–27 сентября 1590 г.), успел-таки за это короткое время изъять книгу из списка до того, как заработал печатный пресс. Поэтому, чтобы не накалять страсти, Чези предлагал действовать через третьих лиц, например, от имени какого-нибудь тосканского математика.

Как можно видеть из начала цитированного выше письма Чези, Беллармино довольно жестко высказался по поводу идеи движения Земли. Однако спустя два месяца позиция кардинала несколько смягчилась. В начале марта 1615 г. Беллармино в беседе с Дини, рассуждая с теологических позиций о коперниканском учении, сделал акцент уже не на несовместимости идеи движении Земли с буквальным пониманием Св. Писания, а на теологической спорности идеи центрального положения Солнца. По мнению кардинала, гелиоцентрические интерпретации ряда фрагментов Библии, предлагавшиеся коперниканцами, вряд ли правомерны, во всяком случае «не следует поспешно осуждать» принятое толкование священного текста[243].

Тем временем копия письма Галилея Кастелли попала в руки Н. Лорини, с которым Галилею уже приходилось выяснять отношения осенью 1612 г. Если поначалу, до знакомства с этим письмом, Лорини осуждал Каччини[244], то, прочитав его с братьями доминиканцами из флорентийского монастыря Сан Марко, он решил, что надо действовать, ибо речь в послании Галилея идет не о научных вопросах, но о предметах богословских, а это уже совсем другое дело. Лорини был так воодушевлен, что решил поделиться своими соображениями с кардиналом Паоло Сфондрати[245], т. е. обратился прямо в Рим, а не, так сказать, по месту проживания (к инквизитору Флоренции). А чтобы кардиналу не пришлось теряться в догадках, Лорини передал ему копию послания Галилея Кастелли с изящным сопроводительным письмом от 7 февраля 1615 г.[246] следующего содержания:

«Ваше Высокопреосвященство!

Кроме общего долга каждого доброго христианина, существуют бесконечно бóльшие обязанности, наложенные на всех братьев-доминиканцев, ибо они призваны Святым Отцом быть черными и белыми псами Святейшего Учреждения. В особенности это относится ко всем теологам и проповедникам, а следовательно, и ко мне, ничтожнейшему и преданнейшему слуге Вашего Высокопреосвященства. Ко мне попало письмо[247], которое ходит здесь по рукам и которое составлено теми, кого называют “галилеистами” (“Galileisti”) и которые, вслед Копернику (Лорини, как видим, выучил, наконец-то, фамилию польского астронома. – И. Д.), утверждают, будто Земля движется, тогда как Небеса пребывают в неподвижности. По мнению всех наших отцов монастыря Сан Марко, оно содержит положения, кои нам представляются или подозрительными (sospette), или поспешными; например, то, что в некоторых случаях традиционные толкования Священного Писания являются неприемлемыми; что в спорах о природных явлениях к его тексту следует прибегать в последнюю очередь; что часто сами толкователи ошибаются в своих выводах; кроме того, Писание следует использовать лишь в рассуждениях, касающихся веры; а в рассуждениях о природных явлениях больший вес имеют соображения философского и астрономического характера, нежели суждения о божественных началах. Все эти доводы подчеркнуты мною в вышеупомянутом письме, точную копию которого[248] я посылаю Вашему Высокопреосвященству. Наконец, в письме этом утверждается, что когда Иисус [Навин] повелел Солнцу остановиться, то это следует понимать в том смысле, что сие повеление было обращено к Перводвигателю, но не к самому Солнцу.

И оттого, что письмо это проходит через множество рук, и что его хождение так и не было пресечено никем из властей, мне кажется, что кое-кому хочется истолковать Священное Писание по-своему и вразрез с общим его толкованием Отцами Церкви (по-видимому, Лорини намекает на протестантских теологов. – И. Д.) и отстаивать мнение, кое явно находится в полном противоречии с Писанием. Более того, я слышал, что они [“галилеисты”] весьма непочтительно высказываются о Св. Отцах древних времен и о Св. Фоме, а также попирают основы всей философии Аристотеля, которая столь полезна для схоластической теологии, и что с целью выказать себя умными они произносят и распространяют тысячи дерзостей по всему нашему городу, почитаемому столь католическим как по самóй доброй его природе, так и благодаря бдению наших сиятельных князей. Вот по этим-то причинам я и решил, как уже сказал выше, послать упомянутое письмо Вашему Высокопреосвященству, который преисполнен священнейшим усердием и который по самому своему положению призван вместе со своими светлейшими коллегами глядеть на подобные предметы открытыми глазами (e che per il grado che tiene le tocca, con li suoi Ill.me colleghi, a tenere li ochi aperti in simil materie). И потому, если Вам покажется, что есть какая-либо нужда в исправлении [положения], то Вы сможете принять те меры, кои сочтете необходимыми с тем, чтобы ошибка, поначалу малая, не стала бы под конец большой (parvus error in principio non sit magnus in fine). Хотя, возможно, я мог бы послать Вам также копию некоторых замечаний относительно этого письма, сделанных в нашем монастыре, но тем не менее, я от этого воздержался из скромности (per modestia), поскольку письмо мое обращено к Вам, кто знает так много, и адресовано в Рим, где, как сказал Св. Бернард, святая вера имеет зоркие глаза (la Santa Fede linceos oculos habet)[249]. Я заявляю, что считаю всех, кого именуют “галилеистами”, людьми добропорядочными и добрыми христианами, но немного умничающими и упорствующими в своих мнениях (ma un poco saccenti e duretti nelle loro opinioni). Я утверждаю также, что моими действиями движет исключительно рвение. И кроме того, я покорнейше прошу Ваше Высокопреосвященство сохранить это мое письмо (я не имею в виду другое письмо, упомянутое мною выше) в тайне, что, как я уверен, Вы непременно сделаете и не будете рассматривать его как свидетельское показание в суде [под присягой], но лишь исключительно как дружеское сообщение (ma sole amorevole avviso), коим я поделился с Вами, как разговор между слугой и его несравненным патроном. Я также сообщаю Вам, что поводом к написанию сего письма послужили одна или две публичные проповеди, произнесенные в нашей церкви Санта Мария Новелла отцом Томмазо Каччини, проповеди, опирающиеся на книгу Иисуса [Навина] и на десятую главу этой книги. На сем кончаю, испрашивая Вашего благословения, целуя Ваши одежды и прося помянуть меня в Ваших святых молитвах»[250].

Письмо Лорини – шедевр доносительской литературы (хотя формально, по меркам Св. Службы, оно не считалось доносом, скорее просто жалобой, но я далее, следуя Галилею и историографической традиции, буду называть его доносом[251]). Прежде всего, точно выбрано пафосное motto доноса – «не могу молчать!». В целом удачно, хоть и скупыми красками, обрисован моральный облик самого падре, жизненный принцип которого – скромность и рвение. Не забыта также непременная в подобных ситуациях ссылка на мнение народное – в данном случае, мнение «всех… отцов монастыря (a giudizio di tutti questi nostri padri di questo religiosissimo convento di S. Marco)» – т. е. доноситель действует по принципу «не от себя говорить буду». Далее, автор не только информирует высокое начальство о заведшейся в Великом герцогстве идеологической гнили, но искусно напоминает своему адресату, что тому volens-nolens, а придется реагировать на взгляды галилеистов, ибо он, Сфондрати, «по самому своему положению призван вместе со своими светлейшими коллегами глядеть на подобные предметы открытыми глазами». Попутно сообщается о бездействии тосканских властей. Но этого мало – Лорини даже пожалел будущих жертв инквизиционного разбирательства, люди-то неплохие, вполне добропорядочные христиане, но их немножко портит самонадеянность и упорство во мнениях. Просьба же Лорини не рассматривать его письмо как судебное показание была также весьма дальновидной, поскольку предлагаемый доминиканцем жанр составленного им послания («дружеское замечание») избавлял его самого от допроса в Инквизиции (или, по крайней мере, делал подобное развитие событий маловероятным).

Отметим также, что письмо Лорини посвящено не столько учению Коперника, сколько недопустимости произвольного толкования Библии, которое наносит вред авторитету и священного текста, и святых отцов, и Св. Фомы. Поэтому оно было тщательнейшим образом рассмотрено на заседании Конгрегации Св. Инквизиции в среду 25 февраля 1615 г., которое состоялось в резиденции кардинала Беллармино. Однако присутствующих смутило, что Лорини представил копию письма Галилея Кастелли, а потому было решено попросить архиепископа Флоренции раздобыть и переслать в Рим оригинал. Кроме того, кардинал Джованни Гарсиа Миллини (G. Millini; 1562–1629), секретарь Инквизиции, отправил личное письмо архиепископу Пизы, где в то время жил Кастелли, с аналогичной просьбой[252].

Хотя предоставленная Лорини копия письма Галилея Кастелли в целом соответствовала оригиналу[253], однако, поскольку речь шла о частном письме, а не о печатном издании, то послание Галилея Кастелли не подлежало рассмотрению в Конгрегации Индекса. Поэтому кардинал Сфондрати переправил полученные от Лорини бумаги кардиналу Миллини, а последний отдал их цензору для заключения. У цензора возникли сомнения лишь относительно трех мест письма Галилея, но в целом было отмечено, что Галилей, хотя и не всегда употребляет подобающие выражения, однако не выходит за рамки дозволенного.

«В письме, врученном мне сегодня, – писал квалификатор Инквизиции, – я не нашел ничего, достойного быть отмеченным, кроме следующих трех мест.

На первой странице говорится: “В Писании… содержатся многие предложения, которые, взятые в буквальном смысле слова, кажутся ложными... (Che nella Scrittura Sacra si trovano molte propositioni false quando al nudo senso delle parole etc.)”. Вышеприведенные слова, хотя бы они и проистекали из благонамеренного понимания, на первый взгляд, однако, представляются плохо звучащими (male sonare). Ибо не хорошо пользоваться словом “ложный”, каким бы то ни было образом приписывая лживость Священному Писанию, ибо Писание обладает всецелой и непреложной истинностью.

То же и на второй странице, где говорится: “Священное Писание не воздержалось от того, чтобы извратить свои важнейшие догмы... (Non s’è astenuta la Sacra Scrittura di pervertire de’suoi principalissimi dognii etc.)”, ибо всегда слова “воздерживаться” и "извращать" понимаются в дурном смысле (мы воздерживаемся от зла, а извращается тот, кто из праведного становится неправедным), и эти слова дурно звучат, когда они приписываются Священному Писанию.

Дурно звучащими кажутся также слова на четвертой странице: “Итак, положим, сделав пока уступку... (Posto adunque et conceduto per ora etc.)”, ибо в этом предложении автор как будто хочет только в виде уступки допустить истинность содержащегося в тексте Священного Писания повествования о том, как Солнце было остановлено Иисусом [Навином], хотя, как показывает последующее изложение, эти слова проистекают из благонамеренного понимания.

В остальном же, даже там, где употребляются ненадлежащие слова, [автор] все же не уклоняется от католического образа речи (a semitis tamen catholicae loquutionis non deviat[254]. (Для современного отечественного читателя хочу отметить два существенных обстоятельства, которые по ряду причин могут пройти мимо его внимания – во-первых, юридическую щепетильность членов Конгрегации Св. Инквизиции, им непременно нужно было увидеть и изучить подлинник письма и только после этого выносить вердикт, но никак не наоборот, а во-вторых, независимость эксперта Святой Службы, который дал свое заключение без оглядки на какие-либо привходящие обстоятельства и мнения).

 

Тем временем Каччини отправляется в Рим хлопотать о повышении, а заодно, через знакомого кардинала-инквизитора доминиканца Агостино Галамини (A. Galamini; 1553 – 1639), обращается в Инквизицию с просьбой предстать перед следователями, чтобы дать официальные показания против «галилеистов». А то совесть замучает.

А. Галамини, ставший кардиналом в августе 1611 г., был комиссаром Св. Службы (с 1604 г.) и генералом Ордена Проповедников (доминиканцев), а в понтификат папы Клемента VIII (1592 – 1605) – Магистром Св. Дворца. Т. Майер обратил внимание на одно любопытное обстоятельство[255]: Галамини пользовался покровительством не только папы Павла V, но и его племянника, могущественнейшего кардинала С. Боргезе (Borghese S.; 1577 – 1633). А сам Галамини был патроном Т. Каччини[256]. Другим патроном последнего был кардинал П. Арригони (Arrigoni P.; 1552 – 1616), в 1605 – 1616 гг. Секретарь Св. Службы, правая рука папы Павла V и, кроме того, работодатель брата Т. Каччини – Маттео (возможно, именно поэтому М. Каччини столь болезненно воспринимал каждую неуместную, с его точки зрения, выходку брата)[257]. Т. Майер полагает, что Т. Каччини действовал по инструкции кардинала Галамини (во всяком случае, когда явился в Рим и попросил, чтобы его допросили в Инквизиции[258]).

 

На собрании Св. Службы в четверг 19 марта 1615 г. папа Павел V дал указание удовлетворить просьбу Каччини и допросить его[259], что и было сделано отцом Микеланджело Седжицци (M. Segizzi или Seghizzi; 1565–1625), «достопочтенным братом ордена доминиканцев», «магистром святой теологии и генеральным комиссаром римской и вселенской Инквизиции» на следующий день, 20 марта 1615 г. Протокол допроса в русском переводе можно найти в книге М. Я. Выгодского[260]. Обращает на себя внимание, с какой осторожностью действовали Лорини и Каччини, особенно последний. Фра Томмазо не просто отправил письмо в Святую Службу, а связался предварительно с высокопоставленным собратом по Ордену, да и на допросе вел себя весьма сдержанно. Видимо, оба доминиканца учитывали высокий придворный статус Галилея и его связи в курии[261], а потому действовали осторожно. Ведь Каччини выступал в Инквизиции прежде всего в роли «доносителя», он донес до ушей святых отцов известные ему слухи («publichissima fama nella città di Firenze», как сказано в протоколе допроса Каччини[262]), представив Галилея в качестве «diffamatus de haeresi»[263], а что делать дальше – не ему решать. Впрочем, Каччини выступал на допросе и в иных ролях: как косвенного свидетеля (de auditu), когда ссылался на рассказы о Галилее других людей, так и прямого (de visu), когда ссылался на книгу Галилея о солнечных пятнах.

 

Еще до того, как донос Лорини стал предметом рассмотрения в Инквизиции, Галилей узнал о поступке отца Никколо. Обеспокоенный происходящим[264], он переписывает заново свое письмо Кастелли, смягчая некоторые выражения, и отсылает его 16 февраля 1615 г. своему другу монсиньору П. Дини. В сопроводительном письме Галилей пишет:

«…Вернувшись из Пизы, тот же отец [Лорини], который несколько лет назад осудил меня в частной беседе, вновь нанес мне удар. Не знаю, каким образом в его руки попала копия письма, которое я написал около года назад одному отцу математику из Пизы в связи с использованием Священного Писания в научных спорах и толкованием фрагмента из книги Иисуса Навина, но сейчас они поднимают по этому поводу шум (Здесь Галилей немного лукавил, он для того и писал письмо Кастелли, чтобы «поднять шум». – И. Д.). Как я слышал, [мое письмо] сочтено еретическим (molte eresie). И наконец, они обрели новую возможность меня терзать. Но так как до сих пор я не услышал ни одного порицания от тех, кто видел письмо, то полагаю, что переписчик мог неумышленно исказить некоторые выражения. Эти изменения заодно с незначительной цензурной правкой (disposizione alle censure) могли совершенно изменить мой первоначальный замысел. Я слышал, что некоторые из этих отцов, особенно тот, кто осуждал меня ранее, пытались внести еще какие-то изменения. Поэтому мне не кажется излишним послать Вам подлинную версию (nel modo giusto) письма, как я сам его написал. Я прошу Вас об одолжении: прочитайте письмо вместе с отцом Гринбергером, выдающимся математиком, моим верным другом и покровителем, и, если сочтете это уместным, доведите его при случае до сведения Его Высокопреосвященства кардинала Беллармино. Именно вокруг него собираются сплотиться отцы-доминиканцы с надеждой добиться по крайней мере осуждения книги Коперника, его воззрений и учения»[265].

Дини сообщил об опасениях Галилея Джованни Чьямполи (G. Ciampoli; 1590? – 1643) и тот написал тосканцу ободряющее письмо, в котором напомнил, что многие влиятельные доминиканцы, в частности Маррафи, не испытывают к нему (Галилею) никакой враждебности, да и кардинал Маффео Барберини также поддерживает ученого. «…[Кардинал] сказал мне, как раз вчера вечером (т. е. 27 февраля 1615 г. – И. Д.), – писал Чьямполи, – что было бы более благоразумно в этих рассуждениях (opinioni) не выходить за рамки аргументов, использовавшихся Птолемеем и Коперником, а в конечном итоге, не выходить за пределы физики и математики. Что же касается толкования Священного Писания, то это дело богословов. Когда же высказывается новое мнение, пусть даже исходящее от замечательного ума, то не всякому дано сохранить беспристрастность и воспринять вещи именно в том смысле, как о них говорится: кто-то преувеличивает, а кто-то даже перевирает, и первоначально высказанная устами автора [мысль], при распространении настолько изменяется и опошляется, что он уже более не может признать ее своей. Так ваше мнение относительно явлений света и тени на освещенной и темной частях Луны[266] ведет к аналогии между лунной поверхностью и земной. Но кто-то ведь может ее [аналогию] усилить и пойти дальше, сказав, что вы полагаете, будто Луна обитаема. А другой станет обсуждать, могут ли жители Луны происходить от Адама, каким образом им удалось покинуть Ноев ковчег и прочий вздор, который вам и не снился»[267].

Чьямполи передает здесь мнение Барберини, который недвусмысленно намекал Галилею на обвинения, выдвинутые в свое время против Д. Бруно, и, соответственно, на участь последнего. И еще одно важное обстоятельство: Барберини полагал, что в пределах физики и математики Галилей мог рассуждать в любой манере, поддерживая любую «систему мира». Но пройдет полтора десятилетия и Барберини, уже в качестве папы Урбана VIII, ограничит свободу научного выбора Галилея только областью чистой математики, т. е. требованием трактовки любых астрономических теорий как чисто математических описаний, не претендующих на физическую реальность. Но об этом речь пойдет в следующем разделе.

Дини исполнил просьбу Галилея – сделал множество копий новой редакции письма к Кастелли[268] (теперь эта редакция выдавалась за первоначальный вариант) и разослал их широкому кругу лиц.

«…А затем я отдал ее (копию письма. – И. Д.) отцу Гринбергеру, – сообщает Дини Галилею 7 марта 1615 г., – коему я также прочитал письмо, которое Вы мне написали (речь идет о письме Галилея Дини от 16 февраля 1615 г. – И. Д.). Потом я то же самое сделал со многими другими людьми, включая Его Высокопреосвященство [кардинала] Беллармино, с коим я долго беседовал о вещах, упомянутых Вами. Он заверил меня, что ничего не слышал обо всем этом с тех пор как имел с Вами устный разговор (т. е. с весны 1611 г. – И. Д.[269].

Беллармино, конечно, лгал. Он лгал Дини, лгал две недели спустя кардиналу дель Монте, говорившему с ним о Галилее по просьбе Чьямполи[270]. Что поделать – надо было свято хранить тайну происходящего в стенах Святой Службы. Но своё личное мнение он всё-таки высказал.

«Что касается [книги] Коперника, то Его Высокопреосвященство, – продолжал Дини, – сказал, что не может поверить, что она будет запрещена (любопытное признание, если учесть, что всего двумя месяцами ранее кардинал назвал идею движения Земли еретической. – И. Д.). По его мнению, в самом худшем случае в нее будут внесены некоторые добавления (postilla) о том, что изложенная там доктрина направлена на спасение явлений (per salvare l’apparenze), подобно тому, как с этой же целью были введены эпициклы, однако, их не считают реальными. И с этой оговоркой синьор Галилей сможет обсуждать этот предмет без каких-либо дальнейших затруднений …»[271].

Фактически Беллармино через Дини давал Галилею вполне определенный совет – не выходить за рамки математических и астрономических вопросов, не касаться теологических проблем и не советовать теологам, как им надлежит толковать Писание[272]. Однако в той ситуации, в какой оказался Галилей, – когда его оппоненты упорно отказывались вести физико-математическую дискуссию и переходили к чисто богословским аргументам, – и при его темпераменте подобные советы оставались vox clamantis in deserto. У него уже не было никакой возможности следовать советам Беллармино и Маффео Барберини – выступать осторожно и только в качестве профессора математики.

Галилей отвечает Дини пространным письмом от 23 марта 1615 г., в котором категорически возражает против трактовки коперниканства как математической гипотезы, используемой исключительно с целью «спасения явлений». По мнению Галилея, Коперник был убежден, что «если придуманное и не отвечающее реальности расположение частей Вселенной способно описать видимые явления, то, принимая ее истинную и реальную структуру, это можно сделать много лучше»[273]. Иными словами, явления должна спасать истинная теория. Вместе с тем Галилей, для которого Природа говорила на языке математики, полагал, что эпициклы и эксцентры существуют реально, а не являются искусственными мысленными конструкциями, используемыми для математического описания наблюдаемого движения планет. «Теперь о том, – писал он далее, – что те авторы, которые ввели эксцентры и эпициклы, не считали их истинными. Я никогда в это не поверю. Особенно потому, что в наш век они (эксцентры и эпициклы) должны быть приняты с абсолютной необходимостью, как показывают нам наши органы чувств. Если эпицикл есть не что иное, как окружность, описанная движением звезды (un cerchio descritto dal moto d’una stella)[274] и не включающая в себя земной шар, то разве мы не видим четыре подобных окружности, описанные четырьмя звездами вокруг Юпитера? <…>

Среди тех, кто отрицает эксцентры и эпициклы, я различаю две группы людей. Первая состоит из лиц, совершенно не знакомых с наблюдаемыми звездными движениями и явлениями, которые должны быть спасены и которые без всякого основания отрицают все, что не понимают. О них говорить не стоит. Другие, рассуждая более разумно, не отрицают круговые движений, совершаемых небесными телами вокруг центров, отличных от Земли, ведь это так очевидно (cosa tanto manifesta), что ни одна из планет не совершает своих обращений концентрически вокруг Земли. Эти люди отрицают лишь, что на небесах существует некая структура твердых сфер (una struttura di orbi solidi), различных и отделенных одна от другой, которые вращаются и трутся друг о друга, неся на себе тела планет etc. Я полагаю, что эти люди рассуждают правильно. Они не отбрасывают движения, совершаемого звездами по эксцентрам и эпициклам, которые являются истинными и простыми допущениями Птолемея и других великих астрономов, но отвергают твердые материальные сферы (orbi), введенные создателями теорий (i fabbricatori di teoriche)[275] для облегчения понимания начинающими и упрощения расчетов вычислителей. И это единственная фиктивная и нереальная часть [теории] (questa sola parte è fittizia e non reale) …»[276].

Здесь Галилей полемизирует с Беллармино, который полагал, что эпициклы и эксцентры суть чисто математические объекты, реально не существующие. Дж. Хейлброн справедливо охарактеризовал приведенное рассуждение Галилея, считавшего «не обусловленное действием сил эпицикличское вращение главным принципом планетного движения», как «clever (в значении – ловкий, искусный) and misleading»[277]. Я бы добавил, что, хотя с общефилософской точки зрения позиция Галилея может быть понята и оправдана (скажем, исходя из кантианской оценки научной революции Нового времени[278]), с точки зрения физики в его высказываниях нетрудно увидеть сознательную игру словами, поскольку эпициклическое движение – это не просто движение вокруг центра, отличного от Земли, но обращение вокруг точки, в которой вообще ничего нет. Наблюдаемое сложное неравномерное движение планеты слагалось как минимум из двух круговых движений – планеты по эпициклу и центра эпицикла по деференту (при этом для обеспечения высокой точности расчетов использовалось множество, как правило, несколько десятков, эпициклов для одной планеты). И на том основании, что сложение двух круговых движений давало (при соответствующем подборе их направлений и угловых скоростей) наблюдаемую планетную траекторию, Галилей делал вывод, что эти круговые движения реальны. Такой подход можно уподобить следующему рассуждению: известно, что два человека в складчину уплатили за некоторый товар 10 скуди; известно также, что 6 + 4 = 10, откуда следует, что один уплатил 6 скуди, а второй – 4. Нелепость такого вывода очевидна.

«Что касается учения Коперника, – писал Галилей далее, – то оно, по моему мнению, не допускает компромисса (non è capace di moderazione), поскольку существеннейшим пунктом и общим основанием всей его доктрины служит утверждение о движении Земли и недвижимости Солнца. Поэтому учение Коперника следует или целиком осудить, или принять таким, каково оно есть … . Чтобы принять подобное решение, целесообразно рассмотреть, взвесить и продумать все, о чем он пишет. Я приложу все усилия, чтобы сделать это в моем сочинении. Я надеюсь, что всемилостивейший Бог даст мне такую возможность, ибо нет у меня никакой иной цели и никакого иного направления моих скромных усилий, кроме восславления Святой Церкви…»[279].

Поскольку в беседе с Дини Беллармино ссылался на фрагмент из Псалтири, – «Он поставил в них жилище Солнцу. // И оно выходит, как жених из брачного чертога своего, радуется, как исполин, пробежать поприще» (Пс. 18:5–6), – приводя его как аргумент против неподвижности Солнца, то Галилей также останавливается на этом месте Писания, толкуя его, однако, по-своему:

«Я склонен считать, что этот отрывок из Псалма может иметь следующий смысл: “Бог водрузил скинию Свою на Солнце (Deus in Sole posuit tabernaculum suum)”, поместив его тем самым в наиболее благородное место (на престол) Вселенной. А то место, где сказано: “и оно выходит, как жених из брачного чертога своего, радуется, как исполин, пробежать поприще (Ipse, tanquam sponsus procedens de thalamo suo, exultavit ut gigas ad currendam viam)” – я бы толковал, как указание на излучающее Солнце (Sole irradiante), а именно: излучающее свет и упомянутый выше дух тепла (spirito calorifico), оплодотворяющий все телесные субстанции, исходящий от тепла Солнца и очень быстро распространяющийся по миру. Все слова в точности соответствуют именно такому смыслу»[280].

28 марта 1615 г. Чьямполи пишет Галилею: «Вчера утром мы с монсиньором Дини читали Ваше чрезвычайно остроумное, и вместе с тем полное христианского смирения письмо, где речь идет о Псалме “Coeli enarrant” (т. е. о 18-м Псалме. – И. Д.). Что касается меня, то я не знаю, что можно Вам возразить»[281].

Однако кардиналу Беллармино было что возразить Галилею, что он и сделал, правда, в разговоре не с самим тосканским ученым, а с его другом монсиньором Дини. Когда последний заметил, что фрагмент из 18-го Псалма можно истолковать иносказательно, кардинал указал, что это «не то толкование, к коему следует торопиться прибегать»[282]. Иными словами, Беллармино настаивал на приоритете буквалистского толкования священного текста.

 

Но вернемся к тому, что происходило в Инквизиции после 25 февраля 1615 г., когда решено было запросить через архиепископов и инквизиторов Флоренции и Пизы оригинал письма Галилея Кастелли. Причем сделать это надо было «в искусной манере», не привлекая ничьего внимания.

8 марта 1615 г. пизанский архиепископ Франческо Бончиани (F. Bonciani) сообщает кардиналу Миллини, что письмо последнего он получил 27 февраля, но Кастелли в то время находился во Флоренции, откуда вернулся лишь 1 марта. Архиепископ немедленно пригласил его к себе. Разговор поначалу шел о разных предметах, но потом святой отец плавно перевел тему беседы на Галилея, повозмущался вдоволь вздорными идеями новой астрономии и как бы между прочим спросил собеседника о письме, которое тот получил от своего учителя и друга еще в декабре 1613 г. Кастелли, видимо, смекнувший, зачем его на самом деле позвали в архиепископские хоромы, заявил, что никакого письма Галилея у него сейчас нет. То есть, конечно, такое письмо у него было, но вот именно сейчас его нет, поскольку Галилей … попросил вернуть ему это письмо. Но если Его Преосвященство так хочет взглянуть на сие послание, то он, Кастелли, разумеется, готов, и немедленно, обратиться с соответствующей просьбой к синьору Галилею. Кастелли не лгал, письмо действительно было у Галилея.

«Разговор этот начался столь непринужденно, – сообщал архиепископ в Рим, – и Кастелли отвечал столь непосредственно, что я считаю совершенно несомненным, что дело обстоит именно так, как он мне сказал»[283].

В итоге договорились, что Кастелли обратится-таки с просьбой к своему учителю вернуть злосчастное письмо и желательно без промедлений – в Риме, знаете ли, ждать не любят.

Не прошло и двенадцати дней, как Кастелли отправил-таки (12 марта 1615 г.) Галилею сообщение о своей встрече и задушевной беседе с архиепископом:

«Вернувшись в Пизу, я пришел засвидетельствовать свое почтение монсиньору архиепископу, который меня принял чрезвычайно благосклонно. Он провел меня в свой кабинет, пригласил сесть и прежде всего спросил о состоянии вашего здоровья. Едва только я успел ответить, как Его Преосвященство начал в очень мягкой форме убеждать меня, чтобы я оставил некоторые сумасбродные мнения, в частности мнение о движении Земли, добавив, что это пойдет мне на благо и убережет меня от гибели, потому что эти мнения являются не только вздорными, но опасными, предосудительными и неприличными, так как они направлены против Священного Писания. Побежденный такой благосклонностью, я не мог поступить иначе, как ответить, что очень бы хотел последовать указаниям Его Преосвященства и что мне остается лишь согласовать это понимание с доводами разума (т. е., к неудовольствию архиепископа, дело явно затягивалось. – И. Д.), что я надеюсь сделать, пользуясь глубокими знаниями и добротой Его Преосвященства. Если коснуться только одного довода, который он мне привел, оставив в стороне многие другие, то смысл его в общем был таков – так как всякое создание Бога сотворено Им на пользу человека, то ясно, что Земля не может двигаться как звезда, и что если бы я хорошенько уразумел это, то наверное изменил бы свое мнение. Затем монсиньор заявил, что эти мнения ошибочны и просто безумны, и что они могут послужить причиной гибели вашей, что он по этому поводу уже делал вам спасительные предупреждения и убеждал вас. Более того, он сказал (разгорячившись от страсти), что готов сообщить и вам, и Его Светлости (Великому герцогу. – И. Д.), да и всем на свете, что все эти мнения вздорны и заслуживают осуждения. Затем он просил меня, чтобы я оказал любезность и показал ему письмо, которое вы мне написали. Когда же я ответил, что копии у меня нет, он просил меня обратиться к вам, что я и делаю.

Кроме того, прошу окончательно отредактировать ваше сочинение (письмо к герцогине Кристине Лотарингской. – И. Д.), которое мы скопируем здесь тотчас же, как вы нам его пришлете. Может быть, тогда этот преосвященный отец успокоится. Я говорю “может быть”, так как я в этом не уверен (выделено Кастелли. – И. Д.)»[284].

Галилей, который еще 16 февраля 1615 г. послал Дини для распространения отредактированный вариант своего письма Кастелли, разумеется, не хотел, чтобы в руки Инквизиции попала первоначальная версия документа (поэтому он и потребовал от Кастелли вернуть ему письмо). Инквизиционный трибунал, по замыслу Галилея, должен был получить только вторую версию этого письма. Однако пизанский архиепископ нажимал на Кастелли, и тот вынужден был снова и снова обращаться к Галилею, который упорно отмалчивался.

Дело дошло до того, что желание познакомиться с письмом выказал новый попечитель Пизанского университета монсиньор Джироламо да Сомайя (G. da Sommaia; 1573 – 1635). Это, как выразился М. Я. Выгодский, был уже «нажим по служебной линии»[285], поскольку от попечителя зависела аккуратная выдача жалованья Галилею[286].

В конце концов Галилей пошел на уступки. Он выслал Кастелли требуемый документ, строго-настрого запретив тому передавать его в чьи-либо руки, а только зачитывать вслух. Кастелли условие выполнил, о чём с гордостью сообщил Галилею в письме от 9 апреля 1615 г.[287] При этом он добавил, что архиепископ отозвался о письме в кратких, но одобрительных словах, заявив, что «Коперник действительно был выдающимся человеком и обладал великим умом». Возможно, что со стороны прелата это был не более, чем отвлекающий маневр – войти в доверие к Кастелли и всё-таки заполучить письмо. Но вскоре всем стало ясно, что Инквизиция более не настаивает на получении оригинала первой версии письма.

Однако Галилей понимал – всего этого совершенно недостаточно, чтобы воспрепятствовать антикоперниканским выступлениям и поддержать свою репутацию. Поэтому весной 1615 г. он принимает решение отправиться в Рим, как только ему позволит здоровье, о чем он известил своего друга Дини. Галилей писал, что собирается отправиться в Orbs aeterna «с надеждой... проявить любовь к Святой Церкви и пыл, с которым я настаиваю на том, чтобы по наущению многочисленных и злобных невежд не было принято ошибочное решение, т. е. утверждение, будто Коперник не допускал в действительности вращения Земли in rei natura, но воспринимал эту гипотезу только как астроном, ищущий оправдания своим наблюдениям… Допустить такое предположение… – означает признать, что книга (Коперника) попросту не была прочитана должным образом. Об этом я более подробно пишу в другом моем сочинении»[288].

Правда, намерение Галилея не вызвало у Дини большого энтузиазма. «Сейчас не время разубеждать тех, от кого зависит решение вопроса, – писал он Галилею 16 мая 1615 г., – сейчас нужно сохранять молчание и готовить веские и обоснованные доводы как теологического, так и математического характера, а когда настанет время, их можно будет использовать наиболее удовлетворительным образом (si per la Scrittura come per le mathematiche, et suo tempo, darle fuora con maggior sod[d]isfatione[289].

Но переубедить Галилея было невозможно и только скверное самочувствие (приступы артрита) удерживало его от поездки в Рим до конца ноября 1615 г. Однако решение было принято и отступать он не намеревался. Необходимо было лишь дождаться хотя бы относительного выздоровления.

 

Теперь о том, чем закончился допрос Каччини в инквизиционном трибунале 20 марта 1615 г. Каччини заявил, что «существует широкораспространенное мнение, что вышеупомянутый Галилей поддерживает эти два утверждения, а именно: Земля движется как целое, а также суточным движением; а Солнце неподвижно. Эти утверждения, согласно моему пониманию и моей совести противны Божественному Писанию как оно толкуется Св. Отцами, и следовательно, противно вере, которая учит, что мы должны верить в то, что содержится в Св. Писании как в истину». И далее, отвечая на вопрос следователя, каким образом он (Каччини) узнал о том, что Галилей поддерживает утверждения о неподвижности Солнца и движении Земли[290], фра Томмазо в частности сказал: «Я также прочитал об этом (коперниканском) учении в книге, изданной в Риме, посвященной солнечным пятнам и опубликованной вышеназванным Галилео и переданной мне ... отцом Чименесом»[291]. Каччини сослался на свидетелей того, что некоторые «галилеисты» позволяли себе «богохульные высказывания». Свидетели – доминиканец отец Фердинандо Чименес (F. Ximenes), священник из Santa Maria Novella, и некий Джаноццо Аттаванти (G. Attavanti)) – были допрошены инквизитором Флоренции соответственно 13 и 14 ноября 1615 г., т. е. спустя пости восемь месяцев (!)[292], после допроса Каччини.

Чименес сказал на допросе, что он «за два года своего пребывания во Флоренции никогда его (Галилея) не видел». Но он, падре Чименес, слышал от других, которые беседовали с Галилеем, что тот придерживается мнения «о движении Земли и неподвижности неба», однако, это учение, поспешил заверить фра Фердинандо, «contraposita ex diamatro alla vera theologia et filosofia»[293]. Ни про какую книгу Галилея о солнечных пятнах, которую он, якобы, дал почитать любознательному Т. Каччини, Чименес не упоминал, да его, как это ни странно, о ней никто и не спрашивал, хотя протокол допроса фра Томмазо был заблаговременно прислан флорентийскому инквизитору.

Аттаванти в свою очередь заявил: «в том, что касается предметов философских и математических», он слышал как «синьор Галилео говорил, в согласии с учением Коперника, будто Земля движется и вокруг своего центра и как целое, а Солнце движется вокруг своего центра, но, если смотреть извне, не совершает никакого поступательного движения (moto progressivo), согласно некоторым письмам, опубликованным им в Риме под названием Delle macchie solari»[294]. И далее свидетель добавил, что Т. Каччини вскоре после выхода этой книги Галилея указал на еретичность идей Коперника[295]. Кроме того, Аттаванти подчеркнул, что он никогда не слышал от Галилея ничего противного Св. Писанию и католической вере и считает его истинным католиком, ведь иначе он не мог бы состоять при дворе Великого герцога.

В итоге, Инквизиция (не Конгрегация Индекса и не магистр Св. Дворца) пришла к заключению, что всё дело сводится к отношению к коперниканскому учению и на заседании 25 ноября 1615 г. было решено просмотреть сочинение Галилея Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari (поскольку оно упоминалось в ходе допросов Каччини и Аттаванти) на предмет наличия в нем каких-либо несоответствий католической вере и мнениям Св. Отцов[296]. Заключение цензоров не сохранилось, но судя по тому, что книга Галилея не была внесена в Индекс, оно было благоприятным для ученого.

Вместе с тем, в Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari Галилей не приводит тех формулировок сути учения Коперника, которые фигурировали в показаниях Каччини, Чименеса и Аттаванти[297]. Т. Майер не исключает возможность того, что упомянутое решение Инквизиции (о просмотре книги Галилея) было принято не по результатам допроса Каччини, а на основе сохранившихся в архивах Святой Службы материалов предварительной цензуры Istoria e dimostrazioni (ноябрь 1612 – январь 1613), о которой я упоминал выше, тогда как Каччини узнал о прокоперниканских позициях Галилео не от отца Чименеса, но от своих знакомых в Инквизиции[298]. И из того факта, что в Инквизиции решили noli prosegue, т. е. отказаться от дальнейшего разбирательства с учением Коперника и его поддержкой Галилеем, по мнению американского историка, следует, что это учение «не было реальным предметом разбирательства», упоминание о нем служило лишь своего рода «smokescreen, perhaps intended to deflect the more serious charge of interpreting scripture»[299].

Мне представляется, дело в другом: в Св. Службе (и вообще, в курии) не было единого мнения о теологическом статусе теории Коперника: одни теологи полагали, что как бы не оценивать космологические идеи польского астронома, их «неортодоксальность» не носит доктринального характера, гораздо опаснее выглядят попытки пересмотра традиционного толкования Библии, мотивированные принятием недоказанных утверждения «новой астрономии» как физически истинных, другие же исходили из того, что все, что противоречит Св. Писанию имеет отношение к вере, ибо Св. Дух не может отклоняться от истины. Поэтому одни теологи, в частности, те, которые в 1612 – 1613 гг. рассматривали рукопись Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari, отслеживали преимущественно неправомерное использование автором священного текста, тогда как другие, к примеру, Т. Каччини (или те, кто стоял за ним), как и, с известными оговорками (о чем см. далее), кардинал Беллармино, в первую очередь были обеспокоены еретичностью самих коперниканских положений (если их толковали, что и делал Галилей, как физически истинные) и уж само собой они не могли допустить использования этих положений как основания для реинтерпретации Св. Писания. И эта последняя позиция (согласно которой Галилей – не искренне заблуждающийся астроном-мирянин, решивший, разумеется, из лучших побуждений, привлечь библейский текст для рассмотрения натурфилософских вопросов, но впавший в ересь натурфилософ, вина которого состоит в принятии им в качестве абсолютно истинных еретических космологических идей, что, в свою очередь, толкало его к пересмотру принятого толкования Библии) постепенно брала в курии верх[300].

Описанные выше события весны 1615 г. имели важные последствия. Допрос Каччини и названных им свидетелей, а также разбирательства по доносу Лорини поставили кардиналов и теологов Святой Службы перед необходимостью дать доктринальное определение преступлению, которое инкриминировалось Галилею. Иными словами, прежде чем решать, виновен ли Галилей в том, что поддерживает и пропагандирует учение Коперника, и, если виновен, то какова тяжесть его вины, необходимо было дать теологическую оценку основным положениям этого учения («déterminer la valeur doctrinale de la matière du crime de l’accusé», как выразился Ф. Беретта[301]). В противном случае, всякое разбирательство в инквизиционном Трибунале теряло смысл, поскольку неясно было, в чем конкретно следует обвинять Галилея, как квалифицировать его деяние. А кроме того, многие, если не большинство теологов того времени, не разделяли мнений Лорини и Каччини относительно гелиоцентризма. К примеру, Кастелли в начале 1615 г. сообщил Галилею, что некий падре-барнабит, сильно симпатизировавший идеям тосканского ученого («affezionatissimo alla dottrina [Галилея]»[302]), готов прислать «некоторые отрывки из Св. Августина и других докторов в подтверждение того смысла, который … [Галилей] придал словам Иисуса Навина»[303]. Мнение доминиканца Л. Мараффи я уже цитировал. К тому же в процессе написания своих писем Кастелли и Кристине Лотарингской Галилей пользовался консультациями теологов.

Поэтому прежде всего необходимо было определить, является ли учение Коперника еретическим или просто ошибочным в вере или же оно не имеет к вопросам веры вообще никакого отношения. Ответ на этот вопрос должен был предопределить дальнейшие действия Святой Службы и по отношению к Галилею, и по отношению в книге Коперника. Обвинения Каччини и поддерживавший их донос Лорини стали мощными катализаторами этого процесса. Каччини, хотел он того или нет, своими действиями вынудил Святую Службу (а следовательно и папу, который был главой инквизиционного Трибунала) высказаться со всей определенностью по поводу la valeur doctrinale учения Коперника. Поэтому, в известном смысле, именно тогда, 20 марта 1615 г. (дата допроса Каччини с Инквизации) и начался суд над Галилеем, точнее, его первый этап. В этом аспекте особую важность для понимания и оценки дальнейших событий приобретает позиция кардинала Беллармино, высказанная им в письме А. Фоскарини в апреле 1615 г. Поэтому далее я остановлюсь на событиях, связанных с этим письмом.

 

Римское эхо Тридента

7 марта 1615 г., в тот день, когда монсиньор Дини послал Галилею письмо, в котором описывал свою беседу с Беллармино, князь Чези отправил тому же адресату две новые книги: стансы сьенского поэта, математика и философа-иезуита Винченцо Филиуччи (V. Figliucci; 1584–1622), писавшего под псевдонимом Лоренцо Сальви (L. Salvi)[304] и, как было сказано в сопроводительном письме, «только что вышедшую книгу, точнее, письмо одного отца кармелита, защищающего мнение Коперника и в то же время спасающего все фрагменты Священного Писания (которые противоречили коперниканскому учению. – И. Д.)».

«Эта книга, – продолжал Чези, – появилась как нельзя кстати, если только она не нанесет некоторого вреда тем, что усилит ярость противников (коперниканства. – И. Д.), в чем, однако, я сомневаюсь.

Автор считает всех наших компаньонов (т. е. всех lincei – И. Д.) коперниканцами, хотя это не так. Всё, к чему мы стремимся как группа – это свобода в натурфилософии. Ныне он (автор книги. – И. Д.) проповедует здесь в Риме»[305].

Речь в письме Чези шла о книге, точнее, о брошюре, написанной в форме письма генералу своего ордена Себастьяно Фантони монахом-кармелитом и профессором теологии университета в Мессина Паоло Антонио Фоскарини (P. A. Foscarini; 1580? – 1616) и озаглавленной Lettera… sopra l’opinione de’ Pittagorici e del Copernico della mobilità della terra e stabilità del sole e del nuovo Pittagorico sistema del mondo (далее, сокр.: Lettera). Брошюра была издана в Неаполе, в феврале 1615 г. и посвящена «alli dottissimi Signor Galileo Galilei e Signor G. Keplero... e a tutta la illustre e virtuosissima Accademia de' Signori Lincei».

Фоскарини, с высот провинциальной эрудиции, доказывал, что, если не понимать священный текст только буквально (его буквальное толкование рассчитано на людей неграмотных или малограмотных – «...modo comune del ragionar popolare e de’ semplici...»), то не составит труда согласовать учение Коперника со словами Священного Писания. Таким образом, Галилей получил неожиданную поддержку со стороны незнакомого ему лично богослова[306].

Возможно, это обстоятельство способствовало принятию Галилеем решения не идти на компромисс, предложенный Беллармино, и подтолкнуло ученого к написанию известных писем Дини (от 23 марта 1615 г.) и вдовствующей герцогине Кристине Лотарингской, в которых он отстаивал истинность учения Коперника[307]. Но вместе с тем, знакомство с Lettera Фоскарини внушало Галилею беспокойство относительно судьбы этого сочинения и его автора. Поэтому Галилей просит Чьямполи известить его о том, что происходит в Риме, где Фоскарини выступал с проповедями.

21 марта 1615 г. Чьямполи, отвечая на вопрос Галилея, сообщает: «Грандиозные слухи, кои, как полагают, циркулируют здесь, достигли, я уверен, не более четырех или пяти человек, это самое большее. Мы с монсиньором Дини пытались осторожно выяснить, не затевается ли что-то важное, но мы вообще ничего не обнаружили. Поэтому сообщение, будто весь Рим занят обсуждением её (работы Фоскарини. – И. Д.), исходит от тех, кто распустил эти слухи…»[308].

И далее Чьямполи сообщает, что «этим утром мы с монсиньором Дини встретились с кардиналом дель Монте, который особо чтит вас и питает к вам необыкновенную любовь. Его Высокопреосвященство рассказал нам о своей продолжительной беседе с кардиналом Беллармино. Заключение его сводилось к следующему: если ваше отношение к системе Коперника и к ее доказательствам не касается области Священного Писания, толкование которого по их (церковных властей) желанию должно оставаться прерогативой компетентных профессоров богословия, то не возникает никаких возражений; в противном же случае, маловероятно, чтобы было принято толкование Писания, пусть даже весьма тонкое, но сильно расходящееся с общим мнением Отцов Церкви»[309].

Вместе с тем Чьямполи отметил, что, хотя трактат и проповеди Фоскарини не наделали много шуму в Риме, однако, поскольку сочинение кармелита «касается вопросов Писания, есть большой риск, что оно будет осуждено Конгрегацией Святой Службы, собрание которой состоится через месяц»[310]. Так всё и случилось, но только не через месяц, а через год. Тогда же, весной 1615 г., дело ограничилось передачей Lettera Фоскарини цензору Инквизиции для составления экспертного заключения на предмет соответствия утверждений автора католической вере.

Свой доклад, не подписанный и не датированный[311], цензор, который по характеристике Р. Блэквелла, был «a comparative amateur in both theology and astronomy»[312], начал с заявления, которое привело Фоскарини в ярость: «Этот трактат открыто поддерживает безрассудное мнение (opinio temeraria) о движении Земли и неподвижности Солнца»[313]. Общий же вывод цензора сводился к тому, что «его [Фоскарини] согласование (Библии и теории Коперника. – И. Д.) искажает Св. Писание и его трактовка священного текста противоречит принятым толкованиям Отцов Церкви, которые согласуются с наиболее распространенным … и наиболее истинным мнением почти всех астрономов»[314]. Любопытно, что цензор сослался, в частности, на Книгу Товита, где сказано, что небеса твердые и плотные, мнение, против которого выступал, опираясь, кстати, на данные астрономии, кардинал Беллармино. Таким образом, в вопросе о природе небес кардинал оказался в ситуации, сходной с той, в которой оказался Галилей в вопросе о строении мира – буквально понятый текст Св. Писания противоречил доводам науки. Однако были и важные различия: Галилей не мог неопровержимо доказать физической истинности теории Коперника, тогда как представление о твердых небесных сферах опровергалось наблюдениями за траекторией движения комет, а кроме того, не понятно, что имел ввиду цензор, ссылаясь на Tobit 37, ведь в этой Книге всего 14 глав и слов о твердости небес в ней нет. Видимо, цензор имел в виду стих 18 из Иов 37: «Ты ли с Ним распростер небеса, твердые, как литое зеркало?»

Возмущенный отзывом цензора, Фоскарини написал небольшое, но страстное сочинение (Defensio epistolae super mobilitate Terrae)[315], в котором защищал свои взгляды, опираясь на авторитетнейшие мнения таких теологов как доминиканец М. Кано и иезуит Б. Перейра. «В предметах, имеющих отношение к наукам, – утверждал Фоскарини, – развиваемых человеческими усилиями, никто не должен быть столь привержен некоторой философской секте или защищать некоторое философское мнение столь упорно, чтобы полагать, будто отныне все Св. Писание следует понимать в соответствии с этим мнением. Ибо тогда – в силу того, что нечто новое всегда присовокупляется к человеческим наукам и поскольку многие вещи, казавшиеся истинными, с течением времени рассматриваются как ложные – может оказаться (если ложность некоторого философского мнения будет установлена), что и авторитет Св. Писания должен разрушиться, поскольку этот авторитет основывался на толковании, которое, как мы полагали, было истинным или точным (хотя в действительности оно таковым не являлось). Поэтому мы не должны столь цепко держаться философии Аристотеля или системы мира Птолемея … И потому не следует фрагменты Св. Писания толковать в согласии со смыслом только этих философских учений»[316].

 

23 марта 1615 г. Галилей пишет упомянутое выше письмо Дини в защиту коперниканства. Как заметили по поводу действий Галилея авторы книги Galileo in Rome, «Чьямполи тоже (как и Дини. – И. Д.) полагал, что было бы неумно испытывать вражеские укрепления на прочность, когда война не объявлена. Беллармино и Барберини призывали к сдержанности, но Галилей, вместо того, чтобы изображать голубя, повел себя как ястреб»[317]. Галилео был полон желания переубедить упорствующих, научить невежественных и остановить клевещущих. Такие замыслы обычно плохо кончаются.

Между тем Фоскарини послал свой опус (Lettera) и Defensio кардиналу Беллармино. Последний, несмотря на свою чрезвычайную занятость, нашел-таки время внимательно изучить присланый ему труд и собственноручно отписать автору письмо (от 12 апреля 1615 г.) с впечатлениями о прочитанном:

«Ваше Преподобие,

Я с удовольствием прочитал письмо по-итальянски и очерк по-латыни, которые Вы мне послали. Благодарю Вас за то и за другое и признаюсь, что они преисполнены умом и ученостью. Но так как Вы спрашиваете мое мнение, я его сообщу, хотя и очень кратко: ведь у Вас сейчас не много времени для чтения, а у меня – для письма.

[10.] Прежде всего я скажу, что, как мне кажется, Вы, Ваше Преподобие, и синьор Галилей поступаете предусмотрительно, довольствуясь тем, что говорите ex suppositione (предположительно), а не абсолютно, как, во что я всегда верил, говорил и Коперник (Беллармино, разумеется, знал, что и Фоскарини, и особенно Галилей полагали, что гелиоцентрическая теория описывает реальную структуру мира и слова кардинала следует понимать скорее как совет, нежели как похвалу, «a piece of almost direct advice masquerading as ironic praise», как выразился Р. Блэквелл[318]. – И. Д.) Потому что сказать, что предположение о движении Земли и неподвижности Солнца позволяет спасти все явления лучше, нежели с помощью эксцентров и эпициклов[319], значит выразиться прекрасно, и такое утверждение не повлечет за собой никакой опасности, а для математика этого будет вполне достаточно. Но утверждать (volere affermare), будто Солнце действительно находится в центре мира и вращается только вокруг себя, не перемещаясь с востока на запад, а Земля располагается на третьем небе и с огромной скоростью вращается вокруг Солнца – очень опасно, и не только потому, что это раздражает всех философов и теологов-схоластов, но и потому, что это наносит вред Святой Вере, представляя Св. Писание ложным. Вы, Ваше Преподобие, прекрасно показали многие способы толкования Св. Писания, но Вы не применили их к частным вопросам, а Вы, без сомнения, встретились бы с величайшими затруднениями, если б пожелали истолковать все те места [Св. Писания], которые Вы процитировали.

20. Скажу также, что, как Вам известно, [Тридентский] Собор запретил толковать Писание вразрез с единодушным согласием (contra il commune consenso) Отцов Церкви. А если Вашему Преподобию угодно будет прочитать не только [творения] Св. Отцов, но и современные комментарии на книгу Бытия, Псалмы, Экклезиаста и книгу Иисуса Навина, то Вы найдете, что все они (т. е. и комментаторы, и Отцы Церкви. – И. Д.) принимают толкование ad literam (буквальное. – И. Д.) – что Солнце находится на небе и вращается с огромной скоростью вокруг Земли, а Земля наиболее удалена от неба и стоит неподвижно в центре мира. Так посудите теперь сами, с присущим Вам благоразумием, может ли Церковь допустить[320], чтобы Писанию придавали смысл, противоположный тому, который ему придавали Св. Отцы и все греческие и латинские комментаторы. И здесь нельзя ответить, что, мол, это не вопрос веры (materia di fede), ибо, если это и не вопрос веры ex parte obiecti (в смысле объекта), то это вопрос веры ex parte dicentis (в смысле говорящего[321]), подобно тому, как еретиком был бы каждый, кто стал бы утверждать, будто у Авраама не было двух сыновей, а у Иакова – двенадцати, а Христос родился не от Пречистой Девы. Ведь и то, и другое устами Пророков и Апостолов говорит Святой Дух.

3о. Скажу еще, что даже если и было бы [представлено] истинное доказательство (ci fusse vera dimostrazione) того, что Солнце находится в центре мироздания, а Земля на третьем небе и что не Солнце вращается вокруг Земли, но Земля вокруг Солнца, то и тогда необходимо с большой осторожностью подходить к объяснению тех мест Писания, которые кажутся противоречащими [этому] и [лучше] сказать, что мы скорее не понимаем смысла Писания, чем утверждать, что ложно то, что в нем выражено. Но я не поверю, что такое доказательство может существовать, пока оно не будет мне представлено. Ведь одно дело показать, что предположение, будто Солнце находится в центре [мира], а Земля – на небе, спасает явления, и совсем другое – доказать (dimostrare), что Солнце действительно (in verità) находится в центре [мира], а Земля – на небе, поскольку первое доказательство, я полагаю, дать можно, а вот на счет второго у меня большие сомнения. В случае же сомнения не следует отходить от толкования Св. Писания Св. Отцами. Добавлю к этому, что тот, кто написал: Ortirur sol et occidit et ad locum suum revertitur (“Солнце также восходит, и Солнце садится и торопится к месту, откуда восходит”), был ни кто иной, как царь Соломон, который не только говорил по божественному вдохновению, но и был человеком, превосходящим всех мудростью и ученостью в человеческих знаниях и в знакомстве со всеми сотворенными вещами, и всю эту мудрость он получил от Бога; значит, совершенно невероятно, чтобы он утверждал вещь, противную истине доказанной (verità dimostrata) или могущей быть доказанной. Если же Вы мне скажете, что Соломон говорит о явлении так, как мы его видим (secondo l’apparenza) и говорит, что нам только кажется, будто Солнце обращается [вокруг Земли], тогда как [в действительности] Земля обращается [вокруг Солнца], подобно тому, как удаляющемуся от берега на корабле кажется, будто берег удаляется от корабля, то на это я отвечу, что находящийся на корабле, хотя ему и кажется, что берег удаляется от него, все же знает, что это ошибка (errore) и исправляет ее, ясно понимая, что движется корабль, а не берег; что же касается Солнца и Земли, то нет никакой уверенности в том, что нужно исправлять [какую-то] ошибку, ибо ясный опыт показывает, что Земля неподвижна и что глаз не обманывается, когда говорит нам, что Солнце движется, так же как не обманывается он, когда свидетельствует, что Луна и звезды движутся. Этого пока достаточно.

За сим сердечно приветствую Вас, Ваше Преподобие, и молю Бога о Вашем благоденствии.

В резиденции,

12 апреля 1615 г.

Вашего Преподобия брат кардинал Беллармино»[322].

Историки по-разному оценивали это письмо. К примеру, П. Дюгем (P. Duhem; 1861 – 1916) считал, что «логика была на стороне Оссиандера и Беллармина, а не Коперника и Галилея; первые поняли суть экспериментального метода, тогда как вторые ошибались…»[323]. Иначе отозвался о письме кардинала М. Я. Выгодский: «Можно ли представить себе более убогую, даже для богословского трактата, аргументацию, чем та, которую развивает в этом письме высокопреосвященный кардинал? Можно ли удержаться от улыбки, читая эти неподражаемые строки о премудрости Соломона? Можно ли отрицать, что даже в пределах богословского диспута, проходящего перед нашими взорами, позиции Фоскарини и Галилея более обоснованы, более защищены, чем жалкий лепет Беллармина?»[324]. Разумеется, точка зрения советского историка, да и любого атеиста, не могла быть другой[325].

Более взвешенную оценку позиции Беллармино дал А. Фантоли[326]: «…Белларминo не был ни позитивистом ante litteram, ни мракобесом. <…>. …Большая часть его жизни была посвящена полемике с протестантами и защите католического учения… Вследствие этого у него… выработалась инстинктивная настороженность ко всем новым идеям…»[327].

На мой взгляд, письмо Беллармино Фоскарини представляло собой своего рода манифест, излагающий позицию иезуитов не только, и даже не столько по отношению к коперниканству (хотя формально в письме речь шла только о нем), сколько вообще к науке. В нем достаточно ясно очерчены – путем жесткой демаркации теологии, натурфилософии и астрономии – институциальные рамки научного дискурса как они виделись интеллектуальной элитой Общества Иисуса.

Фактически приведенное выше письмо Беллармино зафиксировало наличие двух подходов к экзегезе Св. Писания. Сторонники первого подхода (в частности, сам Беллармино) исходили из того, что поскольку источником каждого слова Библии является Святой Дух, то весь священный текст воплощает в себе непререкаемую истину. Сторонники второго подхода (например, Фоскарини) рассуждали иначе: хотя мы и принимаем все, чему учит Св. Писание, как абсолютную истину, однако, необходимо уяснить, чему именно оно учит, чтó в действительности утверждает священный текст.

Устанавливая границы допустимого в экзегезе Священного Писания, Беллармино ссылался (см. п. 2 его письма) на соответствующие тридентские решения и, в частности, на декреты Собора от 8 апреля 1546 г.[328]

Обострение интереса и внимания католической Церкви к экзегетическим проблемам было обусловлено не просто необходимостью дать ответ и отпор идейным вызовам протестантизма. За этим стояло также и другое – боязнь отчуждения католиков от священного текста, отчуждения, наметившегося задолго до начала Реформации. Чрезмерный акцент на «добрых делах», которые становились едва ли не универсальным средством, почти автоматически гарантирующим спасение души, отодвигал на второй план Св. Писание как источник религиозной морали. Тридентский собор изменил ситуацию – его доктринальные решения повышали статус священного текста, а его дисциплинарные постановления (об организации семинарий для подготовки духовенства, школ по изучению Св. Писания и т. д.) давали Церкви институциональные инструменты для реализации принятых доктрин. Так, например, Ratio studiorum предписывало проведение ежедневных занятий по библейскому тексту в течение первых двух лет учебы на теологических факультетах университетов. Аналогичные изменения после 1564 г. произошли и в доминиканском curriculum[329].

Иными словами, в посттридентском католическом мире наметился явный поворот к священному тексту, обусловленный потребностью нести слово Божье, охраняя при этом монопольное право Церкви на толкование Писания, что, в свою очередь, должно было способствовать ее доктринальному единству. В этой ситуации католическая элита выказала особую чувствительность к любым вопросам, прямо или косвенно затрагивавшим проблему экзегезы Писания[330].

Что же должно было определять границы возможных толкований? Декреты Тридентского собора не дают ясного ответа на этот вопрос. Беллармино же отвечает на него с полной определенностью: теологически допустимые границы библейской экзегезы задает сам библейский текст, точнее, его буквальный смысл.

Фактически, кардинал следовал предписанию Ratio studiorum: «Знайте, что его (преподавателя-иезуита. – И. Д.) самая главная обязанность – объяснять Священное Писание в религиозном духе, прилежно и со знанием дела, в согласии с достоверным и буквальным его толкованием (l’interpretazione autentica e letterale[331].

Настаивая на том, что истина, явленная Святым Духом в тех фрагментах Писания, которые имеют космологические коннотации, находит свое выражение именно в буквальном смысле этих фрагментов, Беллармино опирался на почтенную экзегетическую традицию, берущую начало от Св. Августина и освященную также именем Св. Фомы[332]. Но в понятие sensus literalis Св. Августин включал также аллегорический смысл библейского текста, тогда как для Св. Фомы буквальным был тот смысл, который в данный текст хотел вложить автор. Галилей в письмах Кастелли и Кристине Лотарингской, отстаивая тезис о приспособлении (аккомодации; accommodatio) библейского текста к пониманию необразованных или малообразованных простецов, ссылался на авторитет Аврелия Августина, который, к примеру, в комментарии на Книгу Бытия (De Genesi ad litteram [О буквальном смысле Книги Бытия]), одном из главных своих сочинений, над которым он работал около 14 лет (401 – 415 гг.), признавал, что далеко не всегда удается согласовать сказанное в первой Книге Ветхого Завета, если толковать ее буквально, с тем, что внушают нам чувства и разум. Беллармино же придерживался куда более простой концепции, для него буквальный смысл – это смысл «грамматический», т. е. «то, что слова выражают непосредственно (literalis est, quem verba immediata praeferunt[333].

Однако и Августин, и Фома, и Беллармино исходили из того, что космологические фрагменты Св. Писания описывают историческую и физическую реальность. При этом Августин, хотя и подчеркивал, что «мы не прочтем в Завете, что Господь сказал: я пошлю вам Параклета[334], чтобы он научил вас тому, как движутся Солнце и Луна, ибо Бог хотел сделать людей христианами, а не математиками»[335], полагал, однако, что Библия должна толковаться буквально до тех пор, пока не появится веская причина для перехода к ее иной, метафорической трактовке. Такой причиной могло служить лишь доказательство некоего утверждения, противоречащего буквальному смыслу Св. Писания. И бремя доказательства лежит на натурфилософии, а не на теологии. Да, Святой Дух «не намеревался учить [людей] тому, что не имеет значения для спасения», но если, к примеру, в Св. Писании сказано, что небо подобно шатру, а философы утверждают, что оно сферично, то именно последние должны доказывать неоспоримость своего мнения. И если они «смогут доказать свое утверждение с такой очевидностью (documenta), что исчезнут всякие сомнения», то тогда (и только тогда) позволительно будет обратиться к метафорической трактовке священного текста[336]. Именно этого подхода к библейской экзегетике придерживался Беллармино. И надо признать, что до 1678 г.[337], т. е. в «докритический» период развития библеистики, такой подход к интерпретации текста Св. Писания представлялся наиболее естественным и приемлемым.

Вместе с тем, экзегетическая позиция Беллармино, хотя и коррелировала с отдельными высказываниями Св. Августина и Св. Фомы, однако являла собой более жёсткий подход (по выражению Р. Фельдхей, «an even narrower approach»[338]) к библейскому тексту, нежели тот, который был зафиксирован в тридентских постановлениях. Последние ограничивали монополию Церкви на толкование Св. Писания лишь областью веры и морали. Интерпретация же иных библейских утверждений, не относящихся непосредственно к этим областям, – скажем, фрагментов, касающихся космологических вопросов, – не является исключительной прерогативой Церкви. И если строго следовать предписаниям Св. Августина и Св. Фомы, то необходимо признать, что «поскольку Св. Писание может быть объяснено во множестве смыслов, мы должны придерживаться некоего частного объяснения лишь в той мере, чтобы быть готовыми оставить его, если будет достоверно доказана его ложность»[339]. Это означало, в частности, что утверждение о том, будто Св. Писание подтверждает именно геоцентрическую систему мира, следует понимать как наиболее вероятное, оставляя тем самым место для иного, допустимого, хотя и менее вероятного утверждения, а именно: сказанное в священном тексте вообще не имеет никакого отношения к научным констатациям и тогда толкование Св. Писания вообще не должно изменяться с каждым новым научным открытием. Тем самым признавалась относительная автономия разума и его способность и право судить о предметах природных, тогда как за Церковью оставалось исключительное право толковать Книгу Божественного Откровения в предметах, касавшихся сверхприродного мира. Поэтому, относя космологические вопросы к предметам веры, Беллармино выходил за рамки и тридентских решений, и мнений Св. Августина и Св. Фомы. И сделал он это весьма искусно, сославшись на то, что Св. Писание – это не просто некий текст, но Слово Бога, Его Откровение, а Господь не может ошибаться. Иными словами, если Св. Писание содержит в себе неопровержимую истину, касающуюся предметов веры и морали, а это признавали все Отцы Церкви, то в конечном счете это именно истина de dicto, т. е. библейские утверждения истинны просто в силу того, что так сказал Св. Дух. Но «авторство» Св. Духа распространяется на весь священный текст, в том числе и на утверждения типа числа сыновей у Авраама и т. п. утверждения, следовательно, все сказанное в Библии обладает статусом непререкаемой истины. Замечу, что такое понимание значимости и статуса obiter dicta в библейском тексте (вроде числа сыновей Авраама) не было присуще исключительно кардиналу Беллармину, отражая лишь его личные взгляды. Вопрос интенсивно обсуждался теологами[340] и, как заметил Э. Макмаллин, в XVI – XVII вв. такая позиция явилась «the fruit of the bitter years of controversy between the Reform and the Counter-Reform»[341], спор, в котором Беллармино принимал самое активное участие.

Более того, безоговорочное предпочтение буквального понимания библейского текста также не было зафиксировано в официальной церковной позиции. Достаточно сослаться на мнения двух крупнейших теологов тридентской ориентации – Мельхиора Кано (M. Cano; 1509 – 1560) и Бенито Перейра (B. Pererius (Perera или Pereira); 1535 – 1610)[342]. Трактат Кано De locis theologicis (1563) стал богословской классикой, в том числе и в вопросах библейской экзегетики. Кано выделил десять оснований (loci) теологической аргументации:

  1. Св. Писание;
  2. апостольская традиция;
  3. католическая Церковь;
  4. соборные решения;
  5. учение папы (т. е. заявления, сделанные им ex cathedra, от лица Римско-католической Церкви);
  6. Отцы Церкви;
  7. теологи;
  8. естественный разум;
  9. философия и юриспруденция;
  10. история, исторические документы и устные традиции.

Основания 3–5 задают абсолютно достоверные принципы аргументации, тогда как loci 6–7 предлагают лишь вероятностные заключения, которые только в случае полного единодушия мнений Св. Отцов и теологов могут считаться достоверными.

При этом Кано полагал, что в вопросах, касавшихся мира Природы, авторитет и полномочия теологов не должны превышать авторитета и полномочий философов и «если авторитет святых… берет своё начало в способностях, обусловленных естественным светом разума, то приводимые ими аргументы не достоверны, но обладают лишь той силой, какую несет в себе разум, когда он находится в согласии с Природой»[343]. И еще одно высказывание Кано уместно привести в контексте моего анализа: «когда речь идет о предметах, имеющих малое отношение к вере, то авторитет даже всех святых ведет лишь к вероятностной вере, но не к достоверной»[344].

Перейра, который, подчеркну, был последовательным сторонником буквального понимания Библии, замечал, однако, что «в том, что касается учения Моисея, не следует думать и говорить что-либо утвердительно и настойчиво о том, что противоречит ясным свидетельствам и аргументам философии и прочих дисциплин», ибо «Священное Писание очень широко по самой своей природе и открыто для различных толкований и трактовок»[345]. Да и сам термин sensus literalis в XVI-м в., как правило, исключал лишь аллегорические, но отнюдь не метафорические интерпретации.

Однако в письме Беллармино Фоскарини – и в тех пунктах, где его позиция согласуется с тридентскими решениями, и там, где он, по словам Р. Фельдхей, «отклонялся от соборного постановления и расширял сферу его применимости»[346] – больше прагматизма, нежели догматизма. Согласно Беллармино, гелиоцентрическое учение, представленное как отражающее физическую истину, подрывало авторитет экзегетической традиции и потому косвенно наносило ущерб и тем библейским установлениям, которые касались вопросов веры и морали, в силу чего оно могло быть принято (как физическая истина) только после предъявления неоспоримых доказательств. Цель кардинала – воспрепятствовать реинтерпретации фрагментов Св. Писания в согласии с еще недоказанной теорией Коперника. Беллармино – вместе с Кано и Перейра – признает свойственную библейскому тексту смысловую «непрозрачность (opacitas)», а отсюда – потребность в экзегезе. Но в период, когда Церковь продолжала острую полемику с протестантами и демонстрировала «крайнюю восприимчивость (great sensitivity) к авторитету традиции»[347], простые соображения «практического разума» требовали соблюдения сугубой осторожности во всем, что касается защиты научно недоказанной теории и даже толкали к расширительной трактовке тридентских решений. Кардинал предлагал Фоскарини и Галилею занять ту же теологически безопасную позицию – рассматривать учение Коперника ex suppositione, ибо «для математика этого вполне достаточно»[348]. И то была не догматически-обскурантистская, но прагматически-конструктивная позиция в конкретной исторической ситуации, позиция, которая, как справедливо заметила Р. Фельдхей, «вовсе не означала стремления похоронить всякую дискуссию по поводу коперниканства…, но скорее открывала возможность для ее продолжения»[349].

Беллармино, как и Перейра, исходил из того, что между Св. Писанием и научными теориями не может быть никаких противоречий. В сочетании с принципом абсолютного приоритета буквального понимания Библии, такая установка вела к весьма неожиданному следствию: позиция Беллармино фактически санкционировала отклонения от аристотеле-томистских представлений о структуре Вселенной[350]. (Беллармино мог бы сослаться на известный прецедент: Тихо Браге, определив параллакс кометы 1577 г., доказал тем самым, что она двигалась в надлунной области и должна былa пересечь планетные сферы; cледовательно, космос нельзя считать неизменным, каким это полагали Аристотель и Птолемей, а теория твердых планетных сфер не отвечает действительности; это и был, в глазах Беллармино, тот случай, когда доказанная научная истина потребовала изменений если не в экзегезе Св. Писания, то по крайней мере в наших представлениях о структуре Вселенной).

Как это ни парадоксально на первый взгляд, но и Беллармино, и Галилей допускали и даже считали неизбежным разрушение аристотелевского Космоса. Впрочем, процесс этот начался до и продолжался, набирая силу, независимо от их усилий. В ситуации, когда, по выражению Джона Донна (J. Donne; 1572–1631), «new Philosophy calls all in doubt»[351], важно было найти точку опоры, ибо в противном случае мир превратился бы в хаос. Необходимо было сохранить веру религиозную и веру в способность человеческого интеллекта понимать мир, т. е. сохранить рационалистическую традицию в католической мысли. Сделать это, закрывая глаза на произвольные, без веских причин предлагаемые толкования священного текста (а Фоскарини и Галилей в глазах Беллармино как раз и являли собой опасные примеры таких вольных толкователей Библии), было невозможно. Но и игнорировать развитие научной мысли и обогащение корпуса науки новыми фактами и наблюдениями также было опасно. Поэтому усилия Беллармино были направлены на формирование новых правил диалога между теологией и наукой. К тому же стремился и Галилей. Однако они подходили к границе «наука – теология» с разных сторон и по-разному отвечали на вопросы: что значит знать? что значит доказать то или иное утверждение о Природе? каковы должны быть междисциплинарные границы? и т. д.

В отличие от астрономов-иезуитов типа Клавиуса и И. Бланкануса (G. Biancani [лат. J. Blancanus]; 1566 – 1624), иезуит Беллармино твердо стоял на том, что астрономия должна занимать относительно низкое место в иерархии наук, поскольку аргументация астрономов основана на demonstratio ex suppositione, а не на доказательствах, дающих cognitio certa per causa, и потому она (астрономия) не дотягивает до статуса истинной науки в аристотелево-томистском понимании такого статуса. Отстаивая традиционную иерархию дисциплин и перипатетический идеал познания, Беллармино оказался в оппозиции не только взглядам Клавиуса и Бланкануса, но и идейной ориентации значительной части интеллектуальной элиты Общества Иисуса, с характерными для неё тенденциями к стиранию различий между абсолютным и вероятным знанием и к модификации традиционных стандартов доказательства. Характерный пример – убежденность молинистов в том, что божественное scientia media даёт достоверное знание будущих поступков человека, еще непредопределенных Богом. Таким образом, и полемика De auxiliis, и споры вокруг статуса учения Коперника имели своим проблемным эпицентром вопрос о природе доказательства.

Что же касается рассуждений Беллармино (в конце письма) о том, что впоследствии было названо принципом относительности движения, то в них кардинал допускает ошибку, именуемую в логике petitio principii: отвечая на вопрос, не может ли «видимость» в действительности быть ошибочной, он просто принимает на веру, что «ясный опыт показывает, что Земля неподвижна и что глаз не обманывается».

Но как тогда понимать первые четыре предложения в начале третьего пункта письма Беллармино (от слов: «даже если и было бы [представлено] истинное доказательство…» до слов: «не следует отходить от толкования Св. Писания Св. Отцами»)? Допускал ли он возможность такого развития науки, когда теория Коперника станет доказанной истиной или же этот фрагмент послания кардинала представлял собой, как полагает Э. Макмаллин, «лишь проявление присущей ему учтивости (courtesy), коей он славился»[352]? Я полагаю – дело не в учтивости. Беллармино (и в этом главная мысль его письма Фоскарини) не исключал, что в будущем наука предложит теорию, которая правильно опишет строение вселенной (и вполне возможно, что эта теория будет по своей сути коперниканской). Одновременно, он был убежден, что все, что сказано в Библии, имеет отношение к вере (de fide) и должно толковаться буквально до тех пор, пока наука не предъявит доказательства, которые потребуют иной интерпретации священного текста[353]. Но что значит «доказать» то или иное научное утверждение? В понимании Аристотеля, это означает придти к знанию, логически (с необходимостью) вытекающему из неких первопринципов. Если следовать такому пониманию доказательства истинности гелиоцентрической космологии и при этом оставаться в рамках аристотелевой физики, то тогда надеяться на доказательство теории Коперника не приходилось, потому что эта теория с физикой Аристотеля не совместима. Но, принимая во внимание некоторые упомянутые выше обстоятельства биографии Беллармино (его отказ от теории твердых небесных сфер[354]), можно допустить, что кардинал не исключал возможности построения в будущем новой (неаристотелевой) физической теории.

В юридическом же аспекте письмо Беллармино означало, что если учение Коперника используется исключительно как космологическая гипотеза, позволяющая облегчить астрономические расчеты, а не как отражение реальности, то тогда ее применение в практике астрономических вычислений не может вызвать никаких теологических возражений и к тому, кто поступает подобным образом, у Святой Службы не будет никаких претензий. Именно в контексте изложенного подхода принимались конгрегациями Святой Службы и Индекса запрещенных книг последующие решения 1616 г. Однако позиция кардинала Беллармино Галилея никак не устраивала.

Ознакомившись с цитированным выше письмом Беллармино, Галилей набросал свой ответ кардиналу. Вряд ли тосканский математик собирался публиковать эти заметки (или текст, составленный на их основе), это было бы крайне опасно, скорее всего его цель была иной: он хотел встретиться с Фоскарини (и даже планировал отправиться в Неаполь[355]), чтобы обсудить вопросы поднятые кармелитом в Lettera и в Defensio. Галилей соглашается с Беллармино в том, что не следует принимать какие-либо натурфилософские утверждения без доказательств. Однако, если обратиться к космологической полемике, то, как подчеркивает Галилей, аргументы сторонников геоцентрической/геостатической теории в основном ложны, в силу чего не следует игнорировать и очернять гелиоцентрическую/гелиостатическую теорию только на том основании, что пока ее истинность не доказана.

Что же касается белларминовского принципа «de dicto truth» (выражение Р. Блэквелла[356]), – все что сказано в Библии истинно просто потому, что сказано Св. Духом и потому все библейские констатации, даже слова о наличии у Авраама сыновей и прочие obiter dicta, в конечном счете имеют отношение к предметам веры, – то Галилей полагает необходимым проводить более тонкое, чем это делал Беллармино, различение ситуаций. Одно дело, когда утверждается, что, к примеру, у Авраама были сыновья, а у Товия была собака и совсем иное, когда речь заходит о строении мира. В первом случае у Св. Духа «нет ни причин, ни оснований говорить … что-то, что не отвечало бы истине, поскольку и к утверждению, и к отрицанию все люди отнеслись бы с одинаковым доверием. Но это не так в случае движения Земли и неподвижности Солнца, поскольку эти утверждения весьма далеки от понимания обычного человека (т. е. не соответствуют его житейскому опыту. – И. Д.). Поэтому Св. Духу было угодно в тех вопросах, которые не имеют прямого отношения к теме спасения, приспособить слова Св. Писания к способностям простого человека, хотя в природе все обстоит иначе»[357].

Разумеется, когда Галилей, несколько перефразируя Беллармино, писал, что наличие у Товия собаки – это предмет веры и отрицание этого обстоятельства следует считать ересью, он использовал свой любимый полемический прием – доведение мнения оппонента до полного абсурда. Видимо, послание Беллармино очень задело тосканского virtuoso. Более того, оно бросало ему вызов: «Доказательства, синьор Галилей?! Где доказательства?»

 

Физика священного текста

В мае 1615 г. Галилей пишет монсиньору Дини: «…Любая дискуссия о Священном Писании может тлеть вечно (sariano dormite sempre). Ни один астроном и ни один натурфилософ, который оставался в границах своего предмета, никогда не касался подобных вещей. Однако, хотя я следую учению, изложенному в книге, принятой Церковью (речь идет о De Revolutionibus. – И. Д.), против меня выступают совершенно невежественные (nudissimi) в таких вопросах философы, которые заявляют, что это учение содержит положения, противоречащие вере. Я бы хотел, насколько это возможно, показать им, что они ошибаются, но мне приказано не вдаваться в вопросы, касающиеся Писания, и я вынужден молчать. Дело доходит до утверждений, будто книга Коперника, признанная Святой Церковью, содержит ересь и против неё может выступать с кафедры всякий желающий, при том, что не дозволяется никому оспаривать эти высказывания и доказывать, что учение Коперника не противоречит Писанию»[358].

К этим словам Галилея следует добавить несколько замечаний о его, как бы мы сегодня сказали, рейтинге и репутации. Ни в Риме, ни во Флоренции, ни вообще где-либо его никто не воспринимал – по крайней мере, в описываемый период – как выдающегося ученого. Его главные работы по механике еще не были опубликованы. Задуманная некогда «Система мира» так и не была написана. Он, конечно, получил известность, благодаря своим астрономическим открытиям с помощью телескопа. Но, во-первых, сама идея телескопа принадлежала не ему, а во-вторых, считалось, что ему удалось построить хороший телескоп лишь потому, что в Венецианской республике умели делать хорошие линзы[359]. Конечно, он был замечательным собеседником, разносторонним и остроумным, но большинство видело в нем не профессионала (математика, астронома или натурфилософа), но смышленого, изобретательного и удачливого любителя. А ведь ему уже было за пятьдесят. Кроме того, он никогда не читал лекций в Пизанском университете, где числился, и его коллеги жаловались, что ему явно переплачивают.

Его просили доказать движение Земли, он же в ответ приводил доводы, которые не казались убедительными, и его всё более раздражало упрямство коллег и нападки противников. Он чувствовал, что надо нанести ответный, а может быть, упреждающий удар.

В цитированном выше письме Дини Галилей сообщает, что намеревается отправиться в Рим. Как выразились биографы Галилея, «защищать коперниканство на таких основаниях было жалкой уловкой (a paltry evasion[360].

Но перед тем как «защищать себя языком», Галилей пробует еще раз «защитить себя пером». В он заканчивает работу над письмом (по сути – небольшим трактатом), номинально адресованном вдовствующей Великой герцогине Кристине Лотарингской, а на деле – совсем иным лицам и прежде всего кардиналу Беллармино. Фактически это письмо развивало основные идеи письма Галилея Кастелли от 21 декабря 1613 г., но одновременно стало ответом ученого на письмо Беллармино Фоскарини, который переслал послание кардинала Галилею через Дини. Письмо Великой герцогине ходило по рукам и было впервые опубликовано Маттиасом Бернеггером (M. Bernegger; 1582 – 1640) в 1636 г. в Страсбурге[361]. Однако трудно судить о том, сколь большýю известность оно приобрело в начале XVII столетия и сколь заметным было его влияние. Поэтому я ограничусь далее лишь наиболее важными фрагментами. Галилей начинает с жалоб на своих противников, над которыми он «всегда потешался», но те, вместо благодарности за галилеевы издевки, не только старались «показать себя более учеными», нежели он, но «пошли дальше», выдвинув против него «обвинения в таких преступлениях, кои… отвратительны» ему «более самой смерти»[362].

«Я не могу, – продолжает Галилей, – удовольствоваться тем, что несправедливость подобных наветов признают лишь те, кто знает и меня, и их, в то время как все остальные не ведают о лживости этих обвинений. <…>.

Мои противники обеспокоены несомненной правильностью… моих предположений, …отличающихся от общепринятых, а также сомневаются в возможности защитить себя настолько, что стараются отступить в область философии. Упорно стремясь нанести удар по мне и по моим открытиям, они решили соорудить из лицемерной религиозности (di simulata religioni) и авторитета Священного Писания щит, прикрывающий их собственные заблуждения»[363].

После этого Галилей переходит к главному вопросу – о соотнесенности коперниканства и библейского текста. Он вновь, как ранее в письме к Кастелли, подчеркивает, что истинность гипотезы Коперника полностью доказана, тем самым рисуя сложившуюся познавательную ситуацию в идиллических тонах и оставляя в стороне все реальные трудности, связанные с таким доказательством и с доказательством научных утверждений вообще. Кроме того, он снова, как и в письме к Кастелли, настаивает – на этот раз вооружившись полученными, по-видимому, от того же Кастелли, цитатами из Св. Августина (с которыми Галилей обращался, впрочем, весьма вольно) – на недостаточности буквального понимания священного текста и необходимости в ряде случаев обращаться к его аллегорическому толкованию с целью выявления подлинного смысла Св. Писания[364].

В письме Кристине Лотарингской Галилей, отстаивая правомерность своих выступлений в защиту коперниканства, опирается на два ортодоксальных положения: тезис кардинала Чезаре Баронио (C. Baronio; 1538 – 1607) («Дух Святой научает не тому, как перемещаются небеса, а тому, как нам туда переместиться») и тезис Св. Августина («истина заключена в сказанном божественным авторитетом, а не в том, что полагается слабым человеческим разумением. Но если кто-либо невзначай сможет поддержать это утверждение[365] таким доказательством, в коем невозможно усомнится, то тогда мы должны будем доказать, что сказанное в наших книгах о шатре небесном не противоречит этим истинным утверждениям»[366]). При этом первый тезис используется Галилеем для обоснования второго (в контексте представления о данных Всевышним двух книгах – Книге божественного откровения, т. е. Библии, и Книге божественного творения, т. е. Книге Природы).

Однако все эти замечательные рассуждения имели мало ценности в глазах теологов, о чем я уже упоминал, комментируя письмо Галилея Кастелли. Фактически Галилей, при всей его совершенно искренней правоверности, когда речь заходила о демаркации между наукой и религией (точнее, теологией) отводил последней весьма скромную роль – теологические воззрения должны были временно заполнять пробелы в нашем познании мира. «Рысьеглазые» защитники веры быстро разглядели, куда могут завести выступления «рысьеглазого» флорентийского патриция. Церковь видела в науке ту сформировавшуюся в контексте христианской культуры универсализирующую силу, которой была она сама, силу, посягающую на изучение и объяснение всего, что есть в мире. Идея разделения сфер компетенции науки и религии, которую отстаивал Галилей – мол, Дух Святой научает не тому, как перемещаются небеса, а тому, как нам туда переместиться, а следовательно, «весьма благоразумно не позволять никому использовать каким-либо образом священный текст для доказательства истинности любых натурфилософских утверждений» – теологически была совершенно неприемлема. Вопросы о «перемещении неба» и о перемещении души на небо разделить, конечно, можно, но остается реальная угроза, что рано или поздно найдется какой-нибудь кандидат физико-математических наук, который заявит, что и по поводу второго вопроса у него есть кое-какие соображения, и начнет писать формулы. Или, что еще хуже, объявится какая-нибудь особа, приближенная к императору, и на вопрос последнего – «А где же тут в Вашем сочинении Бог?» – с несокрушимой ровностью безбожия ответит: «Sire, je n’avais pas besoin de cette hypothèse». А почему бы и нет, если Галилей в Dialogo убеждал читателя, что «хотя божественный разум знает в них [в математических науках] бесконечно больше истин, ибо он объемлет их все, но в тех немногих, которые постиг человеческий разум…, его познание по объективной достоверности равно божественному»[367].

Рабы высокой доли

К концу ноября 1615 г. самочувствие Галилея улучшилось и он решил, что пора собираться в дорогу. В Риме ему нужно было, во-первых, снять с себя обвинения в отсутствии благочестия и в безрассудстве, а во-вторых, доказать, что его космологические воззрения не были ошибочными. Вторая задача имела не только научную, но и религиозную грань – Галилей как ревностный христианин («come cristiano zelante e cattolico»[368]) хотел уберечь католическую Церковь от серьезной ошибки, к которой ее толкали прелаты, обманутые врагами тосканского ученого. «Я верю в Бога, верю, что если Он Своей милостью позволил мне раскрыть обман [моих врагов], то Он даст мне средства расстроить их планы и предотвратить любое решение, которое могло бы обернуться скандалом для Св. Церкви»[369].

28 ноября 1615 г. Козимо II пишет П. Гвиччардини: «Математик Галилей испросил у меня разрешения отправиться в Рим, так как ему представляется необходимым лично присутствовать там, чтобы защитить себя от нападок некоторых его противников... и он надеется полностью восстановить свое доброе имя. Мы охотно согласились на его просьбу и распорядились, чтобы ему были предоставлены две комнаты во дворце Тринита-де-Монти (Trinità de’Monti, т. е. на вилле Медичи в Риме. – И. Д.), так как ему необходимо вести спокойную и уединенную жизнь по слабости его здоровья. Хотя мы снабжаем его письмом нашим синьору кардиналу Франческо Мария дель Монте, однако, мы желаем, чтобы и Вы также помогали ему во всем, что может ему понадобиться»[370].

В тот же день госсекретарь Великого герцога Курцио Пиккена (C. Picchena; 1553 – 1626) отписал Аннибале Прими (А. Primi), управляющему виллой Медичи в Риме, чтобы тот обеспечил Галилея полным пансионом и предоставил ему «секретаря, слугу и маленького мула (uno scrittore, un servitore et una muletta[371]. Помимо рекомендательного письма к кардиналу дель Монте, Козимо II снабдил Галилея письмами к кардиналу Сципиону Боргезе (S. Borghese; 1576 – 1633), племяннику и секретарю папы, а также к своим племянникам – владетельному князю Паоло Джордано Орсини (P. G. Orsini; 1591 – 1656) и его брату Алессандро Орсини (A. Orsini; 1593 – 1626), который в свои двадцать два года стал (в декабре 1615 г., т. е. спустя несколько дней после прибытия Галилея в Рим) кардиналом. В одном из рекомендательных писем Козимо II так отозвался о Галилее: «Я его хорошо знаю, … он хороший человек, старательный и ревностный в делах веры (huomo da bene et molto osservante et zelante nella religione[372]. Такая характеристика имела большое значение для достижения первой цели визита Галилея в Рим – доказать свое благочестие. Тем самым для тосканского математика Козимо стал, если воспользоваться выражением Дж. Хейлброна, «the potent stain remover»[373]. Умный и цинично-трезво оценивающий ситуацию Гвиччардини считал всю эту затею с визитом Галилея в Рим бессмысленной и даже вредной. Но приказ Великого герцога есть приказ.

«Я окажу ему [Галилею] всю ту помощь и содействие, какие возможны и необходимы как подданному Вашей Светлости и как человеку с большими знаниями и заслугами, в согласии с указаниями Вашей Светлости», – писал Гвиччардини во Флоренцию. Но далее посол не удержался и добавил with tonque in cheek: «Мне неизвестно, изменил ли он [Галилей] свои теории и свой нрав, но одно я знаю наверняка: некоторые братья доминиканцы, которые играют важную роль в Инквизиции, как и многие другие, настроены против него. А здесь не то место, куда приезжают спорить о Луне и отстаивать новые учения, особенно в наши времена (et questo non è paese da venire a disputare della Luna, nè da volere, nel secolo che corre, sostenere nè portarci dottrine nuove[374].

Действительно, несмотря на бурную деятельность, которую Галилей развил в вечном городе, куда он прибыл 10 декабря 1615 г., его, как правило, принимали весьма холодно[375], главную причину чего отметил друг ученого каноник Антонио Кверенго (A. Querengo; 1546 – 1633) в письме кардиналу Алессандро д’Эсте (A. d’Este; 1568 – 1624) от 20 января 1616 г.: «... он [Галилей] часто беседует то в одном [римском] доме, то в другом с пятнадцатью–двадцатью гостями, которые с ним спорят. Однако он настолько хорошо защищен, что насмехается над ними (ma egli sta fortificato in maniera, che si ride di tutti). И хотя его собеседники так и остаются непереубежденными по причине новизны его мнений, ему все-таки удается показать, что большинство аргументов, с помощью которых его оппоненты пытаются его одолеть в споре, ничего не стоят. К примеру, в понедельник, он, находясь в доме Федерико Гисилиери (F. Ghisilieri; 1560 – 1619. – И. Д.), был особенно в ударе (meravigliose). Более всего меня позабавило, что перед тем, как отвечать на аргументы своих противников, он эти аргументы сначала развил, расширил и усилил новыми доводами, которые, казалось бы, делали их неуязвимыми. И поэтому, когда затем он начал эти доводы опровергать, его оппоненты выглядели совсем смешными»[376]. Между прочим, одним из собеседников Галилея (6 февраля 1616 г.) оказался Т. Каччини, который извинился за свою проповедь и стал заверять ученого, что не повинен в распространении слухов, которые ходят о тосканце по Риму. Затем, когда к их беседе подключились другие, Каччини начал обсуждать теорию Коперника, продемонстрировав, что он, как писал потом Галилей К. Пиккена, «был очень далек от понимания того, что требуется в этих предметах»[377]. Естественно, за три часа полемики Галилей сумел представить Каччини полным идиотом.

 

Будучи в Риме, Галилей (в начале января 1616 г.) делает первые наброски своей теории приливов, согласно которой приливное действие обусловлено в первую очередь вращением Земли вокруг своей оси[378]. Возможно, в общих чертах основная идея этой теория была сформулирована первоначально венецианским другом Галилея Паоло Сарпи еще в 1595 г. Галилей развил соображения Сарпи и изложил их в систематическом виде без упоминания имени венецианца (какие счеты между друзьями!)[379] в небольшом трактате Discorso del Flusso e Reflusso del Mare («Беседы о приливах и отливах моря»), написанном в форме письма новоиспеченному кардиналу Алессандро Орсини[380], который был всего на два года старше этой теории. Обращаться к кардиналам, пребывающим в более зрелых летах, которым Галилей растолковывал свое demonstratio potissima, он счел нецелесообразным. Более того, если б не сложившиеся обстоятельства Галилео скорее всего повременил бы с обнародованием своей теории приливов, предполагая опубликовать ее в задуманном им большом космологическом трактате.

Discorso завершается любопытным фрагментом. Галилей обращается к вопросу о том, что случится, если коперниканские гипотезы «ранее подкрепляемые лишь философскими и астрономическими доводами и наблюдениями, будут объявлены ложными и ошибочными в соответствии с более возвышенным (eminente) знанием»? В таком случае, по мысли Галилея, возможны три варианта развития событий: 1) выдающиеся авторитеты продемонстрируют, в чем именно изложенные рассуждения философски и астрономически ошибочны; 2) они заявят, что обсуждаемые предметы относятся к числу тех, которые Господь решил сохранить в тайне от несовершенного человеческого ума и 3) Галилею и его единомышленникам будет запрещено заниматься далее этими и прочими бесплодными изысканиями (в оригинале: «rimuoverci da queste ed alter vane curiosità»[381], т. е. запретить проявлять пустое (суетное) любопытство). Как показывает история, в подобных ситуациях чаще всего реализуется третий вариант.

В итоге, поскольку спорить с Галилеем, используя научные аргументы, его собеседники, как правило, не могли, то в отместку за обиды они распространяли о нем разнообразную клевету (хотя, чтобы встревожить теологов, клеветнических измышлений, как выяснилось, много не понадобилось, вполне хватило правды).

 

В пятницу, 19 февраля 1616 г. одиннадцати экспертам (консультантам и квалификаторам) Инквизиции были представлены для формального заключения два положения, вобравшие в себя суть гелиоцентрической теории Коперника:

«Предложения, подлежащие цензуре:

Первое: Солнце находится в центре мира и совершенно неподвижно в отношении перемещений;

Второе: Земля – не центр мира и не неподвижна, но движется как целое, а также совершает суточное обращение»[382].

Заметим, что таких формулировок в опубликованных к тому времени работах Галилея нет и многие историки полагают, что оба положения взяты из доноса Каччини.

Неясно, по чьей инициативе было сделано это представление. Известно только, что накануне, в четверг, 18 февраля, соответствующее решение было принято на общем собрании Конгрегации Инквизиции, однако, никаких документов об этом собрании не сохранилось. Впрочем, известно, что по четвергам подобные собрания происходили в присутствии и под председательством папы, поэтому можно предположить, что инициатива исходила от самого Святейшего и, возможно, была реакцией на активные выступления Галилея, находившегося в то время в Риме, в защиту коперниканства. И уж во всяком случае весьма вероятно, что в деле так или иначе был замешан кардинал Беллармино, как наиболее авторитетный теолог в вопросах чистоты учения и борьбы с ересями.

В глазах Инквизиции это означало, что Галилей продолжал упорствовать в отстаивании весьма спорных с теологической точки зрения утверждений[383]. Но в любом случае Святая Служба, как уже было сказано выше, должна была дать точную теологическую квалификацию основным положениям теории Коперника, хотя бы потому, что обсуждение этой теории вышло за рамки чисто астрономических дебатов и приняло публичный характер, причем дело дошло до прямых обращений в Инквизицию (я имею в виду письма Каччини и Лорини). Замечу, что среди экспертов не было ни одного астронома или натурфилософа, хотя все они в свое время изучали дисциплины тривия и квадривия и потому общее представление о перипатетической картине мира имели. Однако, их церковно-теологический статус был весьма высок: генеральный викарий Ордена Проповедников (Vicarius generalis Ordinis Praedicatorum), генеральный комиссар Инквизиции (Commissarius Sancti Officii) и его помощник (socius), магистр Св. Дворца (Sacri Apostolici Palatii Magister; он же – главный цензор Ватикана), ученейший теолог Петр Ломбардский, номинальный архиепископ Армага (Ирландия)[384] и т. д., причем большинство экспертов были доминиканцами.

Здесь уместно – для лучшего понимания дальнейшего – сделать несколько замечаний относительно порядка работы экспертов Конгрегации Инквизиции и Конгрегации Индекса запрещенных книг.

Конгрегация Инквизиции состояла из нескольких кардиналов и клириков, обладавших необходимой компетентностью в вопросах теологии и канонического права[385]. Последние назывались консультантами (сonsultores)[386].

Консультанты вместе с чиновниками Конгрегации готовили необходимую документацию для кардиналов, давая им также советы. В случае необходимости консультанты, имевшие, как правило, степени магистра или доктора теологии (patres theologi) собирались отдельно, образуя так называемую сongregatio qualificatorum, чтобы дать заключение по материалам расследования или, если речь шла о книгах, подлежащих рассмотрению Инквизиции, проанализировать содержание опубликованных сочинений на предмет наличия в них еретических утверждений[387]. В этом последнем случае консультантов называли также цензорами (сensores)[388]. Цензорские функции могли исполнять и теологи, не участвовавшие в работе инквизиционного трибунала «на постоянной основе». В Риме консультанты выбирались папой[389], а потому, чтобы попасть в их число, надо было заслужить милость верховного понтифика, что удавалось далеко не всегда.

Консультанты Инквизиции, а они были членами различных орденов, чаще всего – доминиканцами, выражали свои мнения и ставили свои подписи в порядке старшинства[390]. В целом эта иерархия имела следующий вид: архиепископы, епископы, декан Sacra Romana Rota (одного из судебных органов Инквизиции), магистр ордена доминиканцев, управляющий папским дворцом, папские референдарии, комиссар Инквизиции, консультант-францисканец и другие теологи, помощник комиссара. В 1556 г. папа Павел IV декретом от 18 апреля распорядился, чтобы заседания Конгрегации Святой Инквизиции в присутствии верховного понтифика происходили еженедельно по четвергам[391].

Затем, в 1564 г. – т. е. по окончании Тридентского собора, – Пий IV предложил кардиналам-членам Инквизиции, чтобы ускорить прохождение дел, собираться дополнительно раз в неделю, но без папы[392]. В итоге Конгрегация собиралась дважды в неделю – по четвергам (feria quinta) и по средам (feria quarta)[393]. В первом случае в присутствии и под председательством папы, во втором – под председательством cardinalis antiquior, т. е. кардинала, раньше других получившего это звание. Эти собрания задавали ритм работы всей Конгрегации. А поскольку количество дел постоянно росло, то решено было по понедельникам (feria secunda), иногда по вторникам, устраивать собрания должностных лиц Инквизиции. Это были чисто чиновничьи рабочие встречи, без кардиналов. Встречи проводились не только в разном составе, но и в разных местах: по четвергам «in palatio apostolico apud S. Petrum» (т. е. в папском дворце)[394] или «in palatio apostolico montis Quirinalis» (т. е. в Квиринальском дворце)[395]; по средам до 1628 г. – во дворце cardinalis antiquior, с 1628 г. – «nel convento de’ padri Domenicani della Minerva», т. е. в монастыре Санта Мария сопра Минерва (Convento S. Maria sopra Minerva), в апартаментах магистра ордена доминиканцев[396]; по понедельникам – во дворце Инквизиции. По свидетельству кардинала И. Б. де Лука (J. B. De Luca; ум. 1683), младшего современника Галилея, «подготовительные собрания происходили по субботам с целью решить, какие дела нужно будет передать консультантам (или, как их еще называли, квалификаторам, поскольку в их обязанности входило решать, какой конкретно приговор следует вынести в отношении утверждений, кои были сочтены неортодоксальными), а какие должны быть рассмотрены непосредственно самими кардиналами. На этом собрании присутствовало только шесть официальных лиц Инквизиции. По понедельникам консультанты собирались и высказывали свое мнение по вопросам, которые должны были быть представлены кардиналам. По средам происходили кардинальские собрания, на которых заслушивались и обсуждались мнения консультантов, после чего кардиналы высказывали свои суждения. На следующий день, в четверг, некоторые кардиналы встречались в присутствии папы, для которого заранее резюмировались материалы дел. После обмена мнениями проводилось голосование в Конгрегации и вопрос, таким образом, разрешался»[397].

Из сказанного ясно, что формальное прохождение в Инквизиции запроса о коперниканских положениях осуществлялось в следующем режиме:

– 18 февраля (четверг) 1616 г. – решение папы о передаче запроса в Инквизицию;

– 19 февраля (пятница) – запрос на итальянском языке поступает в S. Officium;

– 20 февраля (суббота) – предварительное рассмотрение запроса чиновниками Инквизиции;

– 23 февраля (вторник) – рассмотрение коперниканских положений на собрании консультантов.

Таким образом, чтобы дать необходимое заключение, экспертам Инквизиции потребовалось максимум четыре дня (если допустить, что биение напряженной богословской мысли не утихало даже по воскресеньям).

В среду 24 февраля 1616 г. на пленарном заседании экспертов был составлен официальный ответ консультантов Инквизиции на обращенный к ним запрос. Правда, подпись одного из назначенных консультантов – кармелита А. Палациоса (A. Palacios; ? – 1640) – отсутствовала. Возможно, это было связано с некой «особой» позицией кармелитов по отношению к теологическому статусу гелиоцентризма, а возможно, святой отец просто был занят другими делами или болел.

По первому пункту в заключении богословов было сказано:

«Все считают, что это положение глупое и абсурдное с философской и еретическое с формальной точки зрения (stultam et absurdam in philosophia et formaliter haereticam), поскольку оно явно противоречит Священному Писанию во многих его местах как по буквальному смыслу слов, так и по принятому толкованию и пониманию его Святыми Отцами и учеными теологами».

В принципе, святые отцы могли выразиться покороче – «это положение ложное …», но они решили не жалеть эпитетов, видимо, с целью подчеркнуть, что утверждения Коперника не только противоречат принципам натурфилософии Аристотеля, но и просто здравому смыслу, а потому речь идет о теологически неприемлемой глупости, обстоятельство, которое заметно снижало пафос и семантику дискуссии. Ведь если коперниканские утверждения противоречат здравому смыслу, то уже несущественно, соответствуют они перипатетической натурфилософии или нет[398]. (Можно только догадываться, как бы порадовались квалификаторы Инквизиции, если бы узнали, что в далекой России, спустя без малого 400 лет треть населения будет считать, что Солнце движется вокруг Земли[399]. Правильно сказал К. Маркс – «история повторяется дважды: один раз в виде трагедии, второй раз – в виде фарса»[400]). Квалификаторов волновала в первую очередь не натурфилософская, но теологическая сторона дела. К тому же, в глазах экспертов и членов конгрегации Св. Службы, Галилей, как бы там официально ни называлась его придворная должность, был прежде всего «математиком» Великого герцога (кардинал Миллини так и выразился – «…Святейший Отец, ознакомившись с результатами цензуры отцов-теологов относительно утверждений математика Галилея …»[401]), а следовательно, он оперировал только с математическими теориями, которые «спасали явления», но не могли претендовать на описание реальности.

По второму пункту было заявлено, что все считают, что это положение заслуживает такой же философской цензуры; а рассматриваемое с точки зрения теологической истинности, оно, по меньшей мере, «является ошибочным в вере (ad minus esse in fide erroneam[402].

Итак, эксперты и консультанты, не будучи компетентными в вопросах астрономии, в короткий срок вынесли свое безапелляционное суждение: гипотезы Коперника, рассматриваемые как утверждения, претендующие на физическую истину, признавались «stultam et absurdam». C теологической же точки зрения первая гипотеза квалифицировалась как еретическая, а вторая – как ошибочная в вере. Причем о том, что сочинение Коперника носило математический характер par excellence, даже не упоминалось. Вопрос казался вполне очевидным и потому не требовавшим долгих выяснений и дебатов, что видно из письма тосканского посла в Риме Пьеро Гвиччардини государственному секретарю Великого герцогства Тосканского К. Пиккена от 4 марта 1616 г.: «Галилей, (который с 10 декабря 1615 г. находился в Риме. – И. Д.) здесь более полагался на собственные мнения, нежели на мнения своих друзей. Синьор кардинал дель Монте и я, а также кардиналы Святой Службы убеждали его успокоиться и не вносить в это дело ничего, что могло бы вызвать раздражение. Ему было сказано, что если он хочет держаться этого [коперниканского] мнения, то пусть бы держался его втихаря (tenerla quietamenta), не пытаясь привлечь на свою сторону других. Все опасаются, что его приезд сюда может оказаться весьма предосудительным и даже опасным, и вместо собственного оправдания и триумфальной победы над своими противниками он может навлечь на себя одни неприятности. И поскольку он чувствует, что другие весьма прохладно относятся к его намерениям и желаниям, он стал надоедать и докучать (havera informati et stracchi) многим кардиналам, пока не заручился покровительством кардинала Алессандро Орсини и даже выпросил для этой цели рекомендательное письмо от Вашей светлости (формально письмо Гвиччардини было адресовано Козимо II. – И. Д.). В минувшую среду (видимо, речь идет о среде 24 февраля. – И. Д.), в консистории, кардинал [А. Орсини], уж я не знаю, насколь осторожно и осмотрительно, заговорил с папой о Галилее. Папа (Павел V. – И. Д.) сказал ему, что хорошо было бы убедить Галилея отказаться от этого мнения. Когда же Орсини стал что-то возражать в ответ, то папа оборвал его и сказал, что намерен передать это дело их высокопреосвященствам кардиналам Инквизиции. После ухода Орсини Святейший Отец позвал к себе Беллармино и говорил с ним об этом вопросе. После краткого обсуждения они пришли к заключению, что воззрения Галилея являются ошибочными и еретическими. Позавчера, как я слышал, состоялось собрание Конгрегации Индекса, посвященное этому предмету, чтобы разъяснить присутствующим его суть. Коперник и другие авторы, которые писали об этом, будут исправлены или запрещены. Я полагаю, Галилей лично не пострадает, поскольку, будучи человеком благоразумным, он будет думать так, как думает Святая Церковь»[403].

Совершенно очевидно, что посол описывал события, очевидцем которых не был, однако, будучи человеком трезвомыслящим он понимал, что сочетание папской нетерпимости к полемике и возражениям с галилеевой страстью ввязываться в дискуссии, не думая о последствиях, чрезвычайно опасно, прежде всего для самого тосканца. Не исключено, что источником информации для Гвиччардини послужили не только ходившие по Риму слухи и сплетни, но и слова самого Беллармино. И еще одна деталь – когда папа сказал Орсини, что «намерен передать это дело» в Инквизицию, в действительности, «это дело» там уже побывало. Впрочем, странно было бы ожидать от представителей власти (любой!) искренности и правдивости, это не совместимо с их профессиональными обязанностями.

По мнению С. Дрейка, встреча Беллармино с папой произошла 23 февраля[404]. Более убедительна, на мой взгляд, датировка А. Фантоли – 24 февраля[405]. Однако гораздо важнее не это[406]. Важнее другие три обстоятельства.

Во-первых, как заметил Фантоли, «вовсе не папа с кардиналом Беллармино приняли окончательное решение по этому вопросу (об ошибочности и еретичности коперниканства. – И. Д.) по собственной инициативе»[407], они опирались на мнение экспертов.

Впрочем, нельзя исключать, что и эксперты, вынося свое заключение, cтарались ориентироваться на мнение Беллармино или, точнее, на свои догадки относительно того, каким это мнение может быть. Как видно из упомянутых мною выше (см. сноску 134) лекций, которые последний читал в 1570 – 1572 гг. в Лувенском университете (Universitas catholica lovaniensis), в то время – цитатели католической учености, он, в отличие от многих других иезуитов, комментируя те или иные астрономические и космологические вопросы, обращался не к трудам Аристотеля и Птолемея, но к Св. Писанию и к патристической литературе. Более того, он неоднократно критиковал перипатетическую космологию (в том числе и соответствующие фрагменты из сочинений Св. Фомы Аквинского) за ее оторванность как от обыденного опыта, так и от представлений о Космосе, выраженных в тексте Книги Бытия. Особенно досталось от Беллармино аристотелевой идее «лунной грани», т. е. представлению о разделенности Космоса на надлунный (эфирный) и подлунный (земля, вода, воздух и огонь) миры. Беллармино утверждал, что небесные тела и сами небеса состоят не из эфира (таинственной квинтэссенции), но из огня, элемента, который входит в состав многих земных тел. Более того, небеса, по мнению Беллармино, не являются неизменными, ведь в Библии ясно сказано, что они должны исчезнуть в день Страшного суда[408]. При этом Беллармино опирался также на наблюдения за движением комет Тихо Браге, который показал, что «кометы движутся по таким орбитам, которые недопустимы ни для одной небесной сферы», а потому «не существует проникновения одних сфер в другие и предельных расстояний, так как твердые сферы не существуют в действительности»[409].

Далее, что касается «столь сложных и необычных структур как эпициклы и эксцентры», то, как констатировал Беллармино, по поводу этих «фикций» между астрономами идут споры и существует много вариантов математического описания планетных движений. Поэтому теолог волен использовать тот вариант, который «наилучшим образом соответствует Св. Писанию»[410]. Разумеется, если можно «убедительно доказать» истинность некоторой теории, не соответствующей буквальному толкованию Писания, то следует обратиться к иной трактовке священного текста, т. е. признать, что мы до сих пор не понимали этот текст или понимали его неправильно, ибо в любом случае истина Св. Писания не может противоречить какой-либо иной истине. Но такое, по мнению Беллармино, случается исключительно редко.

Надо сказать, что позиция Беллармино не была общепринятой среди теологов (в том числе и теологов-иезуитов), которые в подавляющем большинстве разделяли натурфилософские взгляды Аристотеля и Птолемея. Беллармино опирался на буквальное понимание библейского текста и мнения Отцов Церкви не только в вопросах веры и морали, но и в натурфилософии. Это ни для кого не было секретом, в том числе и для экспертов Св. Службы. Возможно, именно поэтому, – т. е. в силу осознания ими, что за инициированием запроса стоял не только папа, но и кардинал Беллармино, – их теологическая оценка коперниканской космологии оказалась более жесткой, чем данная годом ранее цензором Инквизиции по просьбе кардинала Миллини.

Во-вторых, вполне вероятно, что Беллармино, понимая всю сложность вопроса о когнитивном и теологическом статусах гелиоцентрического учения и учитывая, что свои коперниканские позиции Галилей отстаивал исключительно в частных беседах и спорах, а не в печатных трудах, сам предложил Павлу V прибегнуть в отношении тосканского математика к мягкой мере воздействия (или, по крайней мере, с нее начать) – благожелательному увещанию («charitativa monitio»)[411].

И в-третьих – как папа, так и Беллармино, обсуждая возможные меры воздействия на Галилея, должны были принимать во внимание также мнения некоторых других кардиналов, в частности, Бонифацио Каэтано (B. Caetano, Caietani или Caetani; 1567 или 1568–1617) и М. Барберини, на чем я детальнее остановлюсь далее.

Возвращаясь к тексту официального заключения экспертов Инквизиции относительно главных положений гелиоцентрической теории Коперника (пока речь шла только о сути его теории, о судьбе De Revolutionibus решение будет принято в начале марта 1616 г.), следует заметить, что сам факт умолчания в этом заключении о чисто математическом характере трактата Коперника (т. е. о трактовке гелиоцентризма в духе предисловия А. Осиандера), возможно, свидетельствует о том, что упомянутый документ содержит в себе, по выражению Р. Фельдхей, «the seeds of the church’s multi-dimensional position»[412].

Из подписавших заключение теологов, по крайней мере пятеро были доминиканцами и один, Бенедетто Джустиниани (B. Giustiniani; 1554 – 1621), – иезуитом. Замечу также, что трое подписавших – де Лемос (Tomas de Lemos; 1555 – 1629), Петр Ломбардский (Peter Lombard; c. 1555 – 1625) и Григорий Коронель (Gregorio Nuñez Coronel; с. 1548 – с. 1620) – были активными участниками Соngregatio de Auxiliis.

Теперь о самих оценках. В соответствии с принятой терминологией выражение «formaliter haereticam» – одна из самых жестких цензурных формулировок – означало, что данное утверждение противоречит доктринальным положениям католической веры. В данном случае его использование свидетельствовало о том, что эксперты Инквизиции считали традиционное положение о движении Солнца вокруг Земли доктринальным, находящим свое подтверждение в текстах Священного Писания и Св. Отцов. Выражение «in fide erroneam» – более мягкое – означало, что рассматриваемое утверждение (в данном случае – о движении Земли), хотя и не противоречит прямо Священному Писанию и «согласному мнению св. Отцов», тем не менее, не согласуется с общепринятым мнением теологов[413].

Действительно, в Библии можно встретить выражения, которые, будучи понятыми буквально, прямо указывают на движение Солнца, например: «Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит» (Еккл. 1, 5) и др. (Еккл. 48, 23 и 26; Пс. 18, 6-7; Иис. Н. 10, 12 – 13; Ис. 38, 8). Со вторым тезисом ситуация иная – прямых указаний на неподвижность Земли в Библии нет. Фразы «Ты поставил землю на твердых основах: не поколеблется она во веки и веки» (Пс. 103, 5) и «Сдвигает землю с места ее, и столбы ее дрожат» (Иов, 9, 6) имеют своим истоком иудейскую космографию, согласно которой Земля является диском, поддерживаемым столбами[414]. И хотя формально такая Земля неподвижна, в целом иудейская картина Вселенной не согласуется ни с одной европейской «системой мира» – ни с птолемеевой, ни с коперниканской, ни с предложенной Тихо Браге. А слова Екклезиаста «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки» (Еккл. 1, 4) – в латинском переводе: «Generatio praeterit et generatio advenit. Terra autem in aeternum stat» – к космологии вообще не относится, ибо речь идет не о неподвижности, но о неизменности Земли на фоне сменяющих друг друга поколений людей. (А если принять во внимание, что в теории Коперника Земля движется тройным движением, то теологическая оценка гелиоцентрического учения становится еще более сложным и запутанным делом, и если продумывать различные доводы – астрономические и теологические – то можно придти к разным выводам, в том числе и к сделанному задолго до Коперника кардиналом Николаем Кузанским (Nikolaus von Kues, лат. Nicolaus Cusanus или Nicolaus de Cusa; 1401 – 1464) из его размышлений о бесконечности Вселенной: «Из всего этого ясно, что Земля движется (Ex his quidem manifestum est terram moveri»[415]).

В целом же заключение экспертов оказалось более жестким, чем теологическая оценка, данная теории Коперника кардиналом Беллармино в апреле 1615 г., хотя критерии консультантов и кардинала во многом совпадали: геоцентризм Св. Писания – это предмет веры, следовательно, гелиоцентризм должен рассматриваться как ересь. Но консультанты, в отличие от кардинала, полагали, что гелиоцентрическое учение в принципе недоказуемо, причем, именно потому, что оно противоречит вере. Таким образом, вывод о неподвижности Земли в центре мира вытекает не из буквально понятого текста Св. Писания, но из теологических рассуждений.

Приведенное заключение теологов играло роль важного, но вспомогательного документа (своего рода совета или рекомендации). Окончательное решение должны были вынести кардиналы Инквизиции и/или сам Святейший. Однако … не следует забывать, что в сложившейся ситуации они должны были вынести вполне определенное решение: отдать Галилея под суд, поскольку он придерживался по крайней мере одного положения, признанного «отцами теологами» формально еретическим. И тем не менее этого не случилось … События развивались иначе.

В четверг 25 февраля 1616 г. состоялось обычное еженедельное собрание кардиналов Инквизиции de feria quinta. Как сказано в протоколе: «Его Высокопреосвященство кардинал Миллини (секретарь Св. Службы, т. е. ее высшее должностное лицо после папы. – И. Д.) уведомил [присутствующих], что Святейший Отец, ознакомившись с результатами цензуры отцов-теологов относительно утверждений математика Галилея о том, что Солнце является центром мироздания и неподвижно, а Земля движется и к тому же совершает суточное обращение, повелел Его Высокопреосвященству кардиналу Беллармино вызвать Галилея и предупредить последнего о необходимости отказаться от подобных утверждений, а в случае неповиновения комиссар Инквизиции в присутствии нотариуса и свидетелей должен отдать ему приказ воздержаться от преподавания и распространения этого учения, а также от его разъяснения; в случае же отказа он будет подвергнут тюремному заключению»[416].

Приведенный документ фиксирует три уровня церковного контроля над знанием, каждый из которых отражен в каноническом праве[417]:

– monitum, т. е. предостережение или замечание («Sanctissimus ordinavit... eumque moneat...»;

– praeceptum, т. е. предписание, приказ («faciat illi praeceptum»);

– carcere, т. е. тюремное заключение («si vero non acquieverit, carceretur»).

 

На первый взгляд решение Святейшего поразительно нелогично. Действительно, чего, собственно, хотели Павел V и курия? Что их больше всего волновало? Судя по всему, в конфессионально расколотой посттридентской Европе католический истеблишмент более всего должен был опасаться – и опасался! – всевозможных ересей, откуда бы они ни исходили. Коперниканские космологические идеи – а именно они стали предметом богословской экспертизы в Инквизиции – были признаны еретическими или, по крайней мере, «ошибочными в вере», и их распространение следовало пресечь. Для этого нужно было внести соответствующие сочинения в Index librorum prohibitorum (что и было сделано в начале марта 1616 г.) и тем самым заставить замолчать защитников новой космологии, среди которых наиболее активным и талантливым был, бесспорно, Галилей. Причем «нейтрализовать» его и его единомышленников надо было так, чтобы они не только «оставили» гелиоцентрические взгляды – это-то они запросто могли пообещать, – но и не смогли бы их ни преподавать, ни публично защищать, ни даже использовать затем в качестве modus disputandi в полемическом задоре, поскольку само по себе внесение того или иного прокоперниканского сочинения в Index еще не означало запрет на условную защиту коперниканства и на упоминание о нем (как о ложной и теологически ошибочной доктрине) в процессе обучения. И все это нашло отражение в решении Святейшего от 25 февраля 1616 г. Но... как-то странно.

Папский поэтапный сценарий уламывания Галилея на первый взгляд демонстративно алогичен, поскольку судьба коперниканской теории (точнее, возможность ее социализации) ставилась в прямую зависимость от поведения Галилея в гостях у кардинала Беллармино. Если он (Галилей) соглашается с увещанием, то ему дозволялось если не defendere, то, по крайней мере, docere и tractare учение Коперника, пусть даже с приемлемыми для матери католической Церкви оговорками, а ежели Filosofo e Matematico Primario del Granduca di Toscana проявит непонимание дружеских намерений Его Высокопреосвященства, то коперниканство предполагалось полностью изъять из сферы публичного интеллектуального обращения, и уже такой интердикт касался бы не одного лишь Галилея, но и всех его единомышленников-«пифагорейцев».

Казалось бы, любой нормальный (даже просто вменяемый) католик должен был понять дело так: если Святая Церковь намерена последовательно и жестко бороться с ересями и «ошибками в вере», – а это ее прямая обязанность! – то теории, признанные еретическими и/или «ошибочными в вере» должны быть запрещены либо полностью, либо donec corrigatur. Вместо этого Павлом V принимается какое-то двусмысленное решение. Почему?

Прежде всего необходимо принять во внимание, что monitio (admonitio, monitum) – это не только уведомление потенциального еретика об ошибочности его определенных взглядов и мнений, сопровождаемое просьбой или советом эти взгляды и мнения оставить (т. е. не только проявление своеобразной инквизиционной галантности и предупредительности), но и (и в первую очередь) своего рода испытание подозреваемого, с целью выяснить, как он отреагирует на увещание: если не послушается дружеского пастырского совета, значит он «упорствующий (pertinax) в ереси» и разговор с ним далее будет долгим и суровым.

Мне представляется, что Павел V, отдавая распоряжение относительно приватного увещания тосканского математика, принимал во внимание, что в ближайшее время антикоперниканский Декрет будет составлен и опубликован и в нем будет так или иначе сформулировано отношение Церкви в коперниканскому учению. Забегая вперед, отмечу, что в итоговом документе процесса 1633 г. (summarium processus cause) описываемая история будет истолкована следующим образом: увещание было сделано кардиналом Беллармино по распоряжению Св. Службы, но от имени Конгрегации Индекса и фактически сводилось к тому, что Галилею в приватном порядке сообщили о содержании Декрета этой Конгрегации, который вскоре, 5 марта 1616 г., был ею официально принят и в котором учение Коперника было квалифицировано не как формально еретическое или ошибочное в вере, но только как несовместимое со Св. Писанием (см. об этом раздел «Последний допрос» следующей части книги).

Тогда все становится на свои места. Декрет в отношении учения Коперника использует (вопреки мнению экспертов!) сравнительно мягкую формулировку, допускающую в принципе обсуждение этого учения (в том числе и в процессе обучения), но только как учения, «спасающего явления», а не как описывающего физическую реальность. И такое решение адресовано всему католическому миру. Другое дело – Галилей, который активно занимался пропагандой гелиоцентрической космологии как физически истинной! К нему при необходимости, – если он не выдержит испытания дружеским увещанием (charitativa monitio), – могли быть применены более жесткие меры, а именно: запрет (на этот раз от имени Св. Службы!) преподавать, защищать и обсуждать коперниканскую теорию. В данном случае под «docere» понималось не просто сообщение учащемуся некой информации, но и убеждение его в истинности сообщаемого, т. е. в этом случае понятия docere и defendere «перекрывались»[418]. Что же касается глагола tractare [de aliqua re], то в приведенном контексте его использование означало, что Галилею запрещалось обсуждать теорию Коперника даже в «нейтральной» манере, т. е. ничего не доказывая и не опровергая, а просто излагая ее суть и перечисляя аргументы pro et contra. Иными словами, согласно «жесткому» сценарию, Галилею запрещалось публично упоминать о гелиоцентрическом учении вообще. Однако … в «жестком» сценарии ничего не говорилось о необходимости отказа Галилея от поддержки этого учения, что по своему логично: если он отказывается следовать увещанию, т. е. фактически продолжает считать коперниканскую космологию истинной, то тогда его следует лишить права говорить и писать о ней что бы то ни было[419]. Иными словами, Галилея поставили перед выбором: либо меняй образ мыслей, либо думай, что хочешь, но молчи.

 

По мнению подавляющего числа историков, ни папа, ни Беллармино не сомневались в чистоте веры Галилея и не испытывали к нему никаких враждебных чувств. Кроме того, они учитывали его европейскую известность, обширные связи и, конечно, то, что он был Filosofo e Matematico Primario del Granduca di Toscana. Все это вместе взятое отнюдь не толкало их, особенно Беллармино, к жестким мерам. Увещания, по мнению кардинала, было вполне достаточно, чтобы охладить пыл Галилея и вместе с тем не нанести ущерба его репутации и тем самым не обидеть Козимо II[420]. И еще одна немаловажная деталь – заключение отцов-теологов было запротоколировано, но ни разу не публиковалось (до того времени, когда соответствующие документы стали доступны историкам[421]). Согласно же каноническому праву, если решение не публиковалось, оно не имело юридической силы.

Некоторые историки полагают, что в первой, секретной, части заседания, когда совещались только папа и кардиналы, в отсутствие нотариуса и иных служащих Трибунала (включая комиссара и асессора Инквизиции), понтифик дал доктринальное определение учения Коперника, которое затем было положено в основу всех принимавшихся решений. По мнению Ф. Беретта, так оно и было – Павел V объявил на этом собрании Св. Службы «la determination doctrinale», согласно которому теория Коперника противоречит Св. Писанию[422]. Но это маловерятно, поскольку тогда понтификальное determinatio так или иначе упоминалось бы не только в Registro dei Decreta[423], но и в иных официальных и неофициальных документах курии и в прочих источниках. Кроме того, в более поздних документах (к примеру, в приводимой далее нотариальной записи об увещании Галилея, в материалах процесса 1633 г., в том числе в Summarium и в приговоре) мнение Коперника характеризуется только как ошибочное («monuit de errore supradictae opinionis et ut illam deserat»[424]), тогда как утверждение о противоречии гелиоцентризма Св. Писанию неизменно связывается с Декретом Конгрегации Индекса от 5 марта 1616 г.[425], о котором речь пойдет далее. Павел V был человеком крайне осторожным в принятии важных решений (особенно доктринальных определений) и тем более в объявлении их ex cathedra, что, в частности, проявилось в истории полемики De auxiliis[426]. Он мог запретить те или иные утверждения, воздерживаясь, однако, от их доктринального определения как еретических. Что касается учения Коперника, то судя по дошедшим до нас документам, Павел V не давал на собрании Св. Службы 25 февраля 1616 г. никакого доктринального определения этому учению, что и отражено в приведенной выше протокольной записи, но Декрет Конгрегации Индекса от 5 марта 1616 г., в котором было впервые публично заявлено о противоречии гелиоцентризма Св. Писанию («divinae Scripturae omnino adversans»), Святейший одобрил[427]. Скорее это заявление впервые было сделано и принято, по крайней мере официально, на собрании Конгрегации Индекса 1 марта 1616 г. о чем см. далее, но сейчас важно отметить, что увещание Галилея имело место до того, как квалификация теории Коперника как несовместимой со Св. Писанием была предложена и одобрена Конгрегацией Индекса. Хотя нельзя исключать, что в процессе увещания 26 февраля 1616 г. Беллармино фактически информировал Галилея о готовящемся Декрете Конгрегации Индекса (скорее всего, не уточняя формулировок и не сообщая на каком основании гелиоцентризм «следует оставить»). Теперь – о самой процедуре увещания.

 

В пятницу 26 февраля 1616 г. состоялась встреча Галилея с кардиналом Беллармино. О том, как она проходила, свидетельствуют три архивных документа. Однако эти документы, мягко говоря, не вполне согласуются друг с другом, в силу чего историками было предложено несколько версий происшедшего[428]. Обратимся к текстам этих документов.

В первом из них сказано следующее: «Пятница 26 февраля. В постоянную резиденцию вышеупомянутого Преосвященнейшего господина кардинала Беллармино, в апартаменты его Высокопреосвященства был призван вышеназванный Галилей, и как только он предстал пред лицом Его Высокопреосвященства в присутствии достопочтеннейшего отца Микеланджело Седжицци из Лоди (Michaelis Angeli Seghitti de Lauda), члена Ордена Проповедников, Генерального Комиссара Святой Службы, кардинал увещал упомянутого Галилея в ошибочности его известных воззрений и чтобы он [Галилей] их оставил (praedictum Galileum monuit de errore supradictae opinionis et ut illam deserat). Вслед за тем (et successive ac incontinenti), в присутствии моем и т. д., и свидетелей и т. д., а также вышеназванного Преосвященнейшего господина кардинала, вышеупомянутый отец Комиссар повелел и предписал (praecepit, et ordinavit) все еще присутствовавшему здесь упомянутому Галилею от имени его Святейшества папы и всей Конгрегации Инквизиции полностью оставить вышеупомянутое мнение, – а именно, что Солнце неподвижно и находится в центре мира, а Земля движется, – и в дальнейшем его более не придерживаться, не преподавать и не защищать никоим образом, ни письменно, ни устно (omnino relinquat, nec eam de caetero, quovis modo teneat, doceat aut defendat, verbo aut scriptis). В противном случае Святая Инквизиция вынуждена будет возбудить против него дело. С этим предписанием вышеназванный Галилей согласился и обещал повиноваться.

Учинено в Риме, в вышеуказанном месте, в присутствии в качестве свидетелей достопочтенных Бадино Норес из Никосии, что в Кипрском королевстве, и Августино Монгардо из аббатства Розы, что в диоцезе Монтепульциано, оба они – знакомые упомянутого Его Высокопреосвященства кардинала и т. д.»[429].

Следует отметить, что этот документ, в англоязычной литературе часто именуемый «the notary’s brief» или «the notary’s memorandum», не был ни подписан, ни нотариально заверен (к этому обстоятельству я вернусь в следующей части книги). Одно время даже считалось, что это фальшивка, сфабрикованная в ходе процесса над Галилеем 1632–1633 гг., но затем была доказана его подлинность[430]. Заметим также, что в этом документе основные положения теории Коперника названы просто ошибочными и нигде не говорится ни о том, что одно из них является «формально еретическим», а другое «ошибочным в вере» (т. е. мнение квалификаторов Св. Службы было полностью проигнорировано), ни о том, что гелиоцентризм противоречит Библии.

Второй документ более поздний. Это копия протокола заседания Инквизиции от 3 марта 1616 г., на котором присутствовали папа и семь кардиналов. В его первой части имеется следующий фрагмент, относящийся к событиям 26 февраля: «Его Высокопреосвященство господин кардинал Беллармино сообщил о том, что математик Галилео Галилей, после увещания, сделанного согласно предписанию Святой Конгрегации, оставить мнение, которое он до сих пор разделял, будто Солнце занимает центр [небесных] сфер и неподвижно, а Земля подвижна, согласился»[431].

Заметим, что во втором документе, зачитанном в присутствии комиссара Седжицци, ничего не говорится о действиях последнего, равно как и о запрете на обсуждение и изложение гелиоцентрической теории. Беллармино, если верить протоколу, просто проигнорировал соответствующие места папского решения, равно как и действия комиссара Инквизиции, которые кардинал, возможно, счел неуместными. И Седжицци не возражал (или не осмелился возразить). Впрочем, Беллармино сообщил Конгрегации только то, что имело отношение к обсуждаемой на собрании теме (пополнение Индекса запрещенных книг новой литературой, в том числе и астрономической), тогда как про то, что именно произошло во время его задушевной беседы с Галилеем 26 февраля его никто не спрашивал.

И, наконец, третий документ – подлинник протокола заседания 25 февраля (основной текст цитирован выше) с припиской: «26 числа (указанного месяца) Его Высокопреосвященство кардинал Беллармино уведомил Галилея, что его воззрения являются ошибочными etc.» и далее по-итальянски: «ed in appreso dal Padre Commissario gli fu inquinto il precetto come sopra etc.» («...и со стороны отца Kомиссара ему было сделано предупреждение о том же etc»)[432].

Это «etc» часто использовалось в документах курии, предназначенных для «внутреннего использования», когда речь шла о вещах известных тем, для кого эти документы предназначались. В первом случае, в латинском тексте, etc. означало, скорее всего, «как было приказано» (т. е. в соответствии с решением (распоряжением) папы), во втором – «в установленном порядке». Правда, непонятно, почему часть приписки (последняя фраза) сделана не на латыни, а по-итальянски.

Прежде чем идти дальше, следует сказать несколько слов о комиссаре Седжицци. О нем мы знаем немного. Достоверно известно, что в 1601 г. он был назначен социем (socius, т. е. заместителем, помощником) комиссара Инквизиции, поскольку имел хорошую репутацию знатока юридических процедур и эрудированного теолога. Он был одним из тех одиннадцати квалификаторов Инквизиции, которые 24 февраля 1616 г. дали заключение о теологическом статусе гелиоцентрической теории[433]. Более того, документ был написан его рукой, что наводит на мысль, что именно он возглавлял эту группу экспертов. Следовательно, эта тема была комиссару хорошо знакома и у него было свое представление о гелиоцентрическом учении. В 1609 г. его направили инквизитором в Кремону, а затем в Милан. Будучи в этих городах, Седжицци постоянно обращался в Рим с вопросами, касающимися юридических аспектов деятельности Святой Службы. И многие его предложения были приняты. В феврале 1615 г. он был назначен генеральным комиссаром римской Инквизиции. Эта должность служила, как правило, плацдармом для дальнейшего продвижения по ступеням церковной иерархии, в частности, она обещала в перспективе кардинальское звание. Однако в конце мая 1616 г. в курии решают отправить Седжицци епископом в провинцию, в его родной город Лоди, что никак нельзя считать повышением[434]. Таким образом, в должности commissario Святой Службы он пробыл менее полутора лет. Почему так мало? Не потому ли, что он превысил свои полномочия во время встречи Беллармино с Галилеем 26 февраля 1616 г.? У нас нет никаких прямых документальных свидетельств, которые помогли бы ответить на этот вопрос, тем более, что не менее (а может быть и более) правдоподобной выглядит другая версия: нужно было освободить место для фаворита Павла V Дезидерио Скалья, родственника трех кардиналов.

 

Итак, что же произошло в день 26 февраля 1616 г.? Фактически Галилею было сделано и увещание, и предостережение, и предписание, что, строго говоря, нарушало решение Павла V, которое предусматривало определенную последовательность действий. Согласно сценарию верховного понтифика, praeceptum должно было быть сделано только в случае «неповиновения» («si recusaverit parere») ученого, т. е., если бы он не внял предостережению Беллармино. На деле же, как только кардинал окончил monitum (увещание), комиссар Инквизиции, согласно протоколу, сразу же, не дав сказать Галилею ни слова, перешел к запретам docere и defendere коперниканское учение, ничего, однако, не сказав о возможности (или невозможности) это учение обсуждать (tractare de ea opinione), хотя решение Святейшего предусматривало также и запрет на разъяснение сути коперниканства, скажем, в ходе полемики. Кроме того, сравним формулировки, касающиеся возможности применения к Галилею крайних мер. В папском распоряжении сказано: «в случае же отказа он будет подвергнут тюремному заключению». Формулировка комиссара Седжицци: «В противном случае Святая Инквизиция вынуждена будет возбудить против него дело». Ясно, что заявление комиссара юридически более корректно (хотя, конечно, Святейший имел в виду досудебный арест, а не заключение в тюрьму на неопределенный срок без суда и следствия). Другая выразительная деталь. Сравним требования Беллармино и Седжицци в той части, которая касалась необходимости оставить коперниканское учение. Беллармино: «ut illam deserat». Комиссар: «ut … omnino relinquat». Формула Седжицци звучит жестче: «полностью оставить».

И еще одно важное обстоятельство, на которое обратил внимание Д. Спеллер, – по поводу следующей фразы из нотариальной записи: « …полностью оставить вышеупомянутое мнение … и в дальнейшем его более не придерживаться, не преподавать и не защищать никоим образом, ни письменно, ни устно (omnino relinquat, nec eam de caetero, quovis modo teneat, doceat aut defendat, verbo aut scriptis)». Судя по структуре этого фрагмента (я имею в виду, разумеется, латинский текст), слова «quovis modo (каким-либо образом)» относятся ко всем трем глаголам (tenere, docere и defendere), в том числе, что особенно важно для Галилея, – к первому из них (tenere), причем, требование оставить и не поддерживать теорию Коперника повторено в предписании Седжицци дважды: «ut … omnino relinquat» и «nec de caetero tenere». Во время процесса 1633 г. в защитительной речи тосканец будет уверять Трибунал, что ничего не помнит о якобы данном ему в феврале 1616 г. предписании, запрещавшем … «tenere, defendere vel quovis modo docere» коперниканское учение. Галилей, заметим, связывает слова «quovis modo» только с одним глаголом – docere. И это не случайно.

Запрет поддерживать (tenere) гелиоцентризм был, бесспорно, самым существенным требованием со стороны Св. Службы, ибо то был запрет на выдвижение любых аргументов в пользу коперниканской теории, что в конечном счете означало запрещение излагать (преподавать)[435] и защищать ее от критики. Вот, собственно, в чем было отказано Галилею в praeceptum – в любых (письменных и устных) попытках обоснования гелиоцентризма (гелиостатизма) / геокинетизма как физически истинной концепции. Более того, как я уже писал выше, предписание не позволяло Галилею говорить об учении Коперника даже как о гипотезе (ex suppositione, как выразился Беллармино), даже как о математической конструкции, позволяющей «спасти явления». Да, формулировка предписания, которую использовал Седжицци, формально оставляла Галилею возможность «обсуждать (tractare)» коперниканское «мнение» (и в этом смысле она была несколько мягче планировавшегося папского запрета). Но реально воспользоваться этой лазейкой было очень и очень трудно, разве что попытаться изложить две главнейшие системы мира (птолемееву и коперникову), предлагая при этом лишь «неокончательные философские и физические аргументы как с одной, так и с другой стороны»[436]. Именно эту видимость и пытался в меру сил создать Галилей, когда писал Dialogo и особенно, когда вел неторопливую беседу в хоромах Св. Службы с комиссаром В. Макулано апрельским утром 1633 г. Но об этом в следующей части книги[437].

 

Джером Лэнгфорд одно время полагал, что Галилей, не очень хорошо понимавший, что происходит на самом деле, стал, после увещания Беллармино, возражать (что, добавлю от себя, могло проявиться не только в словах, но также в жестах и в мимике) и это побудило комиссара Седжицци выступить с более жестким заявлением. Видимо, Лэнгфорд опирался на исследование Франца Рейша, который показал, что выражение «successive ac incontinenti» в то время могло означать не «тут же» или «немедленно после (э)того» – в переводе Дж. де Сантильяны «immediately thereafter»[438], – но «впоследствии», «после (э)того», «позднее» и т. п.[439]. Но затем Лэнгфорд без объяснения причин оставил свою версию и принял трактовку С. Дрейка – мол, Седжицци просто переусердствовал в служебном рвении («...overzealons in the fulfillment of his assignment» и т. д.)[440].

Близкую к первой версии Лэнгфорда трактовку событий предложил Г. Морпурго-Тальябуэ[441], которого поддержал А. Фантоли. «По мнению этого автора (т. е. Гвидо Морпурго. – И. Д.), – пишет Фантоли, – выслушав предупреждение Беллармино, Галилей некоторое время колебался и медлил с ответом (а может быть, даже высказал свои возражения). Тогда Комиссар Седжицци, по всей вероятности, неудовлетворенный слишком мягким и вежливым тоном обращения кардинала, решил вмешаться и выразить приказание в более резкой форме. Услышав угрозу, Галилей, несомненно, должен был немедленно подчиниться. Но непредусмотренное в данной ситуации вмешательство Седжицци могло не понравиться Беллармину, который отнюдь не считал свои возможности исчерпанными. Поэтому кардинал... отказался подписать документ, подготовленный нотариусом по желанию Седжицци, так как это противоречило его нравственным убеждениям»[442].

Другой историк, англичанин Дэвид Вуттон, предположил (правда, с оговоркой «for what it is worth»), что Галилей действительно стал возражать, когда ему было сказано [кардиналом Беллармино] оставить коперниканское учение»[443]. Свою «догадку» Вуттон обосновывает характером Галилея, ссылаясь на критические высказывания в адрес ученого П. Гвиччардини, некоторые из которых я привел выше. Галилео, прибыл в Рим, «чтобы убедить Беллармино, что тот ошибался, и у него [Галилея] был первый и последний шанс сделать это. Так можно ли вообразить, что Галилео в таких обстоятельствах хранил молчание?»[444]. Возможно, Г. Морпурго и Д. Вуттон правы, однако, психологические аргументы, при всей их занимательности, весьма ненадежны.

По версии А. Э. Штекли, дело было так: «Павел V ненавидит всякие мудрствования и уверен, что мысль о движении Земли – ересь. Объявить Коперника еретиком? Папа вызывает к себе Беллармино и требует совета.

О, кардинал Беллармино далеко не простак! Он видит, каким способом захотели его обойти. Он сумеет приструнить Галилея и тех кардиналов, которые излишне склоняли слух к его речам! Мысль о движении Земли, как противоречащая священному писанию, должна быть, безусловно, осуждена. Но это вовсе не означает, что она должна быть осуждена именно как мысль Коперника. Тот всегда – на этом надо настаивать – считал свою теорию лишь удобной для расчетов гипотезой. Если с таким абстрактным пониманием его теории не согласуются какие-то места самой книги, то их следует изъять или исправить, дабы они никого не вводили в соблазн. Опасность представляет не астрономическая гипотеза, а стремление по-новому осмыслить мироздание. Галилей заходит слишком далеко … . Поэтому пагубное заблуждение следовало бы осудить не как мысль Коперника, а как мысль Галилея!

Но зачем святому престолу выступать гонителем прославленного ученого, которого еще недавно чествовали в Риме? Куда дальновидней проявить известную сдержанность: осудив мысль о движении Земли, а ее, как известно, защищали в древности пифагорейцы, сделать Галилею соответствующие секретные внушения.

Доводы кардинала пришлись Павлу V по душе. “Это ловко придумано: наложить узду на чрезмерно умствующих, запретить ненавистное ‘пифагорейское’ учение, не подвергая проклятию и полному запрету книгу Коперника, и тем самым обойти щекотливый вопрос об устоях календарной реформы и немалой пользе, почерпнутой Церковью из сочинения, которое, не будь этой реформы, давно бы следовало разодрать руками палача и швырнуть в костер”»[445].

Как видим, А. Э. Штекли упирает с одной стороны на то, что Церковь сравнительно терпимо относилась к еретическим идеям, но жестко боролась с их носителями (что просто не отвечает реальности), а с другой – что она поступала так потому, что а) сам Коперник, как это видно из его книги, не считал гелиоцентизм физической истиной (тогда зачем в его книгу вносить исправления?) и б) коперниканская теория крайне необходима для исправления календаря. Вопрос о связи теории Коперника с календарной реформой не так прост, как полагает Штекли, о чем подробнее см. Приложение II к следующей части книги.

По мнению Д. Спеллера, когда Беллармино сообщил Галилею о том, что теорию Коперника следует оставить («deserere») и в дальнейшем не защищать и не поддерживать, Седжицци (доминиканец, т. е. член ордена, соперничавшего с иезуитами), подумал: «Что я слышу? Кардиналу было приказано папой просто сказать Галилею, чтобы он оставил коперниканское учение. Вместо этого кардинал говорит о том, чтобы Галилей это учение не только оставил, но и не защищал его, т. е. Беллармино сделал то, что должен был сделать я. Возможно он это сделал потому, что заметил как Галилей каким-то образом выразил несогласие, но тогда, как повелел Святейший Отец, я должен вмешаться…»[446]. Можно, конечно, спорить о том, чья версия лучше, но, по моему мнению, следует признать, что все они не более, чем плод воображения историков и указанный эпизод из жизни Галилея остается для нас тайной, а, как говаривал сэр Исаак Ньютон, hypotheses non fingo. Мы слишком мало знаем о том, что произошло во дворце кардинала Беллармино в тот февральский день 1616 г.

 

Но как бы то ни было, нет никаких оснований сомневаться в том, что 26 февраля 1616 г. Галилей получил не только увещание от кардинала Беллармино, но и жесткое предписание комиссара Седжицци, не оставлявшее ученому никакого пространства для маневра, ибо, согласно этому предписанию, Галилею нужно было просто забыть о существовании гелиоцентрической теории или, по крайней мере, молчать о ней. Мне представляется, что указанное обстоятельство (получение Галилеем сразу и мягкого увещания, и жесткого предписания) указывает на отсутствие в курии единого мнения относительно теологического статуса коперниканской теории. Формально комиссар, который, напомню, участвовал в составлении экспертного заключения по поводу основных положений гелиоцентрической теории, был, по указанным выше причинам, прав: теорию, противоречащую истине Св. Писания следует полностью запретить. Однако кардинал Беллармино понимал ситуацию тоньше. Он допускал (хотя, возможно, с малой вероятностью), что утверждения Коперника и Галилея могут оказаться правильными. Кроме того, он принимал во внимание, что независимо от физической истинности гелиоцентризма книга Коперника для астрономов (и в известной мере для Церкви, скажем, в календарных вопросах) практически полезна и по причине этой ее utilitas reipublicae с запретами следует быть очень осторожным, некое пространство «libertas philosophandi in naturabilis» сохранить целесообразно, разумеется, постоянно за ним присматривая неусыпным теологическим оком. Поэтому Беллармино предложил Павлу V следующее решение: сделать Галилею мягкое предупреждение (monitum): не защищать теорию Коперника как физически истинную, трактуя ее только как гипотезу, «спасающую» явления и полезную для астрономических расчетов. Такой подход вполне согласуется с постановлениями Конгрегации Индекса относительно исправлений в книге Коперника (см. далее). Но на этом остановиться было нельзя, т. к. был еще, так сказать, персональный момент. Надо было, как я уже отмечал выше, охладить пыл Галилея, который мог продолжать настаивать на своем, если не прямо во время увещания, то несколько позже (как, кстати, и случилось). Поэтому пришлось в папском решении от 25 февраля 1616 г. предусмотреть «жесткий» сценарий «в случае неповиновения» ученого. В итоге, утром 26 февраля 1616 г. перед Галилеем оказались два человека (не считая свидетелей и нотариуса): кардинал, надеевшийся, что он имеет дело с умным и осторожным («предусмотрительным», как он выразился в письме Фоскарини) человеком и комиссар, который считал, что имеет дело с «упрямым» и хитрым тосканцем. И нельзя сказать, что комиссар был совсем неправ. Далее события развивались следующим образом.

 

Во вторник 1 марта 1616 г. в палаццо Беллармино состоялось собрание Конгрегации Индекса запрещенных книг. По поводу этого заседания в Acta Sacrae Indicis Congregationis (Т. I. 2, 89v–90r), хранящихся ныне в архиве Св. Инквизиции в Ватикане, сделана следующая запись:

«Во дворце его Высокопреосвященства достопочтенного синьора кардинала Беллармино состоялось собрание Конгрегации в присутствии их Высокопреосвященств, досточтимых синьоров кардиналов Беллармино, [Маффео] Барберини, Каэтано, Галламини, Ланчеллото и Аскулано[447], а также Управляющего Св. Дворцом[448], в ходе которого, от имени Его Святейшества, его Высокопреосвященство досточтимый синьор кардинал Беллармино предложил рассмотреть вопрос о запрещении книг отца Паоло Антония Фоскарини, кармелита, Николая Коперника – De Revolutionibus Orbium Coelestium – и Дидакуса Астуника[449] – [Комментарии] на книгу Иова, в коих утверждается, что Земля движется, а Солнце неподвижно. Сначала состоялось углубленное обсуждение этого вопроса упомянутыми Высокопреосвященствами (et mature prius inter Dictos Illustrissimos discusso hoc negotio). В конце концов (tandem) они решили, что прежде всего должна быть полностью запрещена (omnino prohibeatur) книга кармелита, озаглавленная Lettera del R. P. Antonio Foscarino Carmelito sopra l’opinione de’ Pittagorici e del Copernico della mobilità della terra e stabilità del sole, et del nuovо Pittagorico sistema del mondo, в которой вышепоименованный отец пытается доказать, что положения о неподвижности Солнца, находящегося в центре мира, и о подвижности Земли согласны с истиной и не противоречат Св. Писанию, книги же Коперника и Дидакуса Астуники следует временно запретить donec corrigatur (т. е. до их исправления. – И. Д.), и что все прочие [книги], кои учат тому же самому, должны быть соответственно полностью или на время запрещены (Copernicum vero et Didacum Astunica suspendendos esse donec corrigantur [90r] aliosque omnes idem docentes respective prohibendos vel suspendos).

И после того, как такой Декрет был зачитан, он был сначала одобрен Его Святейшеством и, кроме того, было предписано, чтобы этот запрет был опубликован «везде» («ubique publicandum») и чтобы одновременно в него было добавлено несколько других книг (quoque alique alii libri[450].

Далее следует перечень из пяти «особо вредных и опасных» книг, отобранных кардиналом П. Сфондрато, который повторяется в окончательном тексте Декрета. Кроме того, в протоколе упоминается о некоторых разногласиях по поводу того, кому надлежит обнародовать и подписывать Декрет. В итоге, было решено, что в согласии с обычаем («tandem habito») «публикация будет сделана не Управляющим Папским дворцом (т. е. не Джачинто Петрони (G. Petroni; 1580? – 1648). – И. Д.), а секретарем [Конгрегации Индекса] (Франческо Капиферро (F. M. Capiferro; 1584? – 1632). – И. Д.).и за его подписью, как то и было совершено 5 марта, etc.». После этих слов следует текст Декрета:

«Так как некоторое время тому назад появились на свет среди прочих некоторые книги, содержащие различные ереси и заблуждения, то Святая Конгрегация Высокопреосвященнейших кардиналов Святой Римской Католической Церкви, назначенных для составления Индекса, распорядилась, чтобы сии книги были полностью осуждены и запрещены, дабы от их чтения не случился тяжкий ущерб во всем христианском государстве. А потому настоящим Декретом Святая Конгрегация осуждает и запрещает таковые [книги], как напечатанные, так и могущие быть напечатанными где бы то ни было и на каком бы ни было наречии и предписывает, чтобы отныне никто, какого бы он ни был звания и какое бы ни занимал положение, не смел, под страхом наказаний, предписанных Святым Тридентским собором и Индексом запрещенных книг, печатать их или способствовать их напечатанию, или хранить их у себя, или читать; а всем, кто имеет или впредь будет иметь их, вменяется в обязанность немедленно по опубликовании настоящего Декрета представить их местным властям (locorum Ordinariis) или инквизиторам. Книги эти обозначены ниже, а именно:

«Theologiae Calvinistae libri tres» Конрада Шлюссельбурга (C. Schlusselburgius);

«Scotanus Redivivus, sive Commentarius Erotematicus in tres priores libros codicis, etc.»;

«Gravissimae quaestionis Christianarum Ecclesiarum in Occidentis praesertim partibus, ab Apostolicis temporibus ad nostrum usque oetatem continua successione et statu, historica explicatio» Якоба Уссерия (J.Usserius), профессора теологии в Дублинской академии в Ирландии;

«Friderici Achillis, Dicis Wertemberg, Consultato de principatu inter provincias Europee, habitata Tibingie in Illustri Collegio, Anno Christi 1613».

«Donelli Enucleati, sive commentariorum Hugoms Donelli de Jure Civili in compendium ita redactorum etc.»

А так как до сведения вышеназванной Конгрегации дошло, что ложное и целиком противное Священному Писанию пифагорейское учение (falsam illam doctrinam Pithagoricam, divinaeque Scripturae omnino adversantem) о движении Земли и неподвижности Солнца, которому учит Николай Коперник в [книге] De Revolutionibus orbium coelestium и Дидакус Астуника в [Комментариях] на книгу Иова, уже широко распространяется и многими принимается, как то видно из появившегося в печати послания некоего отца кармелита под названием Lettera del R. Padre Maestro Paolo Antonio Foscarino Carmelito sopra l’opinione de Pittagorici e del Copernico, della mobilità della terra e stabilità del sole, et il nuovo Pittagorico sistema del mondo, il Napoli, per Lazzano Scoriggio, 1615, в котором этот патер пытается показать, что вышеназванное учение о неподвижности Солнца в центре мира и движении Земли согласно с истиной и не противоречит Св. Писанию, [Святая Конгрегация], чтобы подобное мнение не распространялось в будущем на пагубу католической истине, решила: названные книги Николая Коперника De Revolutionibus orbium и Дидакуса Астуника [Комментарии] на Книгу Иова должны быть временно задержаны впредь до их исправления (suspendendos esse donec corrigantur), книга же отца кармелита Паоло Антонио Фоскарини должна быть вовсе запрещена и осуждена (librum vero Patris Pauli Foscarini Carmelitae omnino prohibendum atque damnandum)[451] и все книги, кои учат тому же, запрещаются. Согласно настоящему Декрету все [такие книги] cоответственно запрещаются, осуждаются или временно задерживаются (prout praesenti Decreto omnes respective prohibet, damnat atque suspendit).

В удостоверение сего настоящий Декрет скреплен собственноручной подписью и приложением печати высокопреосвященнейшего и достопочтеннейшего синьора кардинала Святой Цецилии епископа Альбанского (т. е. П. Сфондрато. – И. Д.) 5 марта 1616 г.

П[етрус], епископ Альбано, кардинал Св. Цицилии,

Фра Францискус Магдаленус Капиферреус,

Орден проповедников, секретарь».

По поводу этой протокольной записи можно сказать следующее. Во-первых, она объединяет события двух дней – 1 марта (собрание Конгрегации Индекса, проходившее в отсутствие папы Павла V) и 3 марта (еженедельное собрание Конгрегации Св. Инквизиции в присутствии Святейшего). Кардинал Сфондрато, префект Конгрегации Индекса, хотя и подписал Декрет, а возможно, – судя по стилистике документа, – и редактировал его, на обоих заседаниях отсутствовал[452], и Беллармино вел собрание Индекса не на правах хозяина дома, а на правах самого старшего по возрасту кардинала из числа присутствовавших. Как следует из протокола, дискуссия была продолжительной (mature, т. е. зрелой, по деликатной формулировке нотариуса) и, возможно, непростой.

3 марта 1616 г., в четверг, решение Sacrae Indicis Congregationis и проект соответствующего Декрета были представлены Святейшему на заседании Сongregatio Sanctae Inquisitionis adversus haereticam privitatem. Нет данных, что папа был ознакомлен с этими документами заранее, но такую возможность исключать нельзя. Павел V проект одобрил, о чем свидетельствует протокольная запись, сделанная 3 марта: «…и когда был представлен Декрет Конгрегации Индекса… Святейший Отец повелел, чтобы Декрет о запрещении и соответственно об изъятии этих книг был обнародован управляющим Папским дворцом»[453]. Видимо, после этого состоялось обсуждение, кому, кроме Сфондрато, надлежит подписывать Декрет – Петрони или Капиферро[454]. Это любопытная деталь. Петрони, следуя указанию Павла V, заказал в типографии объявление (avviso) и вскоре получил оттуда пробный экземпляр, который не был опубликован и в настоящее время хранится в архиве Конгрегации Индекса[455]. Петрони намеревался восстановить, принятую в 1603 – 1610 гг. при его предшественнике Г. да Бризигелла (G. Da Brisighella) практику обнародования запретов на книги путем выпуска и последующей расклейки на улицах Рима и других городов Папской области соответствующих объявлений, подготовленных управляющим Св. Дворцом и им подписанных. Однако Конгрегация Индекса в 1613 – 1614 гг. возложила эти обязанности на секретаря этой Конгрегации. Капиферро, узнав о распоряжении Святейшего, испросил у него аудиенции и убедил понтифика, что публикация решений Индекса – дело секретаря Конгрегации Индекса, а отнюдь не управляющего папским дворцом. Поэтому на опубликованном варианте Декрета кроме имени кардинала Сфондрато указано также имя Капиферро, а не Петрони. Впоследствии, в 1632 г., Капиферро издал под своим именем детальный список книг, помещенных Index librorum prohibitorum [456].

 

Замечу также – это был редкий, можно сказать, уникальный случай в практике работы Конгрегации Индекса, когда все заседание было посвящено одной, да еще астрономической тематике, пусть даже в ее теологическом преломлении. Скорее всего повестку дня предложил сам Святейший. Действительно, Беллармино, открывая 1 марта собрание, прямо сослался на то, что тема предлагается им «от имени» папы («Bellarmino proposuit nomine Sanctissimi»). Кроме того, в материалах Инквизиции отсутствуют какие-либо подготовительные документы к этому заседанию (скажем, заключения экспертов и т. п.). Видимо, собрание это, которое, если судить по времени его проведения, не выказывало признаков срочного чрезвычайного сбора, тематически было все же экстраординарным и рассматривалось Павлом V как необходимое звено в начатой курией борьбе с коперниканством. И разумеется, помещение De Revolutionibus Коперника и трактатов Фоскарини и де Цуниги в Index librorum prohibitorum самым тесным образом увязывалось с увещанием Галилея.

Вместе с тем Святейший счел целесообразным не демонстрировать публично обеспокоенность курии распространением нетрадиционной космологии. И дело даже не в самой по себе нетрадиционности гелиоцентрического учения, его, если говорить точнее, соотнесенности с нехристианизированной (т. е. неаристотелевой) языческой космологической традицией, пусть даже и не занимавшей доминирующей позиции[457]. Дело в том, что в богословской полемике вокруг коперниканства, как и во многих других эпизодах истории римско-католической Церкви XVI – XVII вв., выявилась неоднородность теологических взглядов высшего духовенства, в силу чего католическая Церковь не могла выступить в этой полемике как единое целое. В этой ситуации Павел V предпочел «разбавить» список запрещаемых прокоперниканских сочинений другими еретическими опусами, причем какими угодно, хоть «Возрождающимся шотландцем», лишь бы затушевать монотематичность Декрета, придав ему видимость заурядного списка librorum prohibitorum; мол, курия ведет последовательную и целенаправленную борьбу со всеми и всяческими уклонениями от истинной веры, в том числе и с коперниканством. Словом, ничего особенного, синьоры, идет обычная плановая проверка на благонадежность (или, точнее, плановая зачистка книжных полок).

Кроме того, книга Коперника была первым научным (стопроцентно научным!) трактатом, осужденным Церковью и помещенным в Индекс, пусть даже с формулировкой donec carrigatur. Причем De Revolutionibus семьдесят с лишним лет на совершенно законных основаниях свободно циркулировал по Европе. До этого в Индекс попадали книги по магии, некромантии, геомантии, астрологии и т. п. литература, а также сочинения религиозные или философско-религиозные, в которых были обнаружены отклонения от принятой Церковью христианской доктрины и, разумеется, труды протестантов. В этих книгах могли содержаться фрагменты (иногда пространные) натурфилософского характера, но то был, как выразился Д. Хейлброн, «collateral damage»[458].

Во-вторых, далеко не все кардиналы были готовы занять в отношении гелиоцентризма, а тем более – Галилея, непримиримо жесткую позицию. Это относится по крайней мере к двум из шести участвовавших в заседании 1 марта прелатам: Б. Каэтано и М. Барберини. Одним из результатов состоявшейся mature discusso стало то, что характеристика «еретические» не была употреблена в Декрете по отношению к коперниканским воззрениям, хотя, напомню, именно такое определение эксперты Инквизиции дали тезису о неподвижности Солнца.

Павел V, разумеется, понимал, что принятие коперниканской теории как физической истины будет означать признание не только новой космологии, но и, – что куда важнее и хуже, – иного типа библейской экзегезы, признание, как выразился Д. Хейлброн, «a critical philosophico-theology»[459], что в глазах Святейшего и его единомышленников означало бы (снова воспользуюсь образным языком американского историка) «the budding of a new head of the Protestant hydr[460], а для S.ta Madre Chiesa в то время страшнее гидры протестантизма зверя не было. Однако по многим причинам – разногласия в курии в вопросе о теологическом статусе гелиоцентризма, полезность теории Коперника для практических целей, высокий придворный статус Галилея (при отсутствии у него опубликованных сочинений, прямо поддерживавших новую космологию) и проч. –Святейший воздержался (или его удержали) от принятия жестких оценок коперниканского учения, данных консультантами Св. Службы.

 

По свидетельству тосканского дипломата[461] Джанфранческо Буонамичи (G. Buonamici; 1592 – 1669), – дневниковая запись от 2 мая 1633 г. – «при Павле V это мнение (о «неподвижности Солнца в центре мира». – И. Д.) признавалось ошибочным и противоречащим многим местам Священного Писания; поэтому Павел V хотел объявить его противоречащем вере. Но из-за возражений кардиналов Бонифацио Каэтано и Маффео Барберини… папа в самом начале был остановлен разумными доводами, которые выдвинули их Высокопреосвященства, а также ученым сочинением… синьора Галилея по этому вопросу, адресованному госпоже Кристине Тосканской около 1614 года…»[462]. Т. Кампанелла в своих комментариях к оде М. Барберини Adulatio Perniciosa, о которой речь пойдет далее, также упоминает, что благодаря мудрости «нашего божественного поэта» (т. е. М. Барберини) теория («opinio») Коперника вошла «в новый индекс очищенной от ошибок и истолкованная гипотетически (hypothetice[463]. Биограф Барберини, Ф. Эрера (F. Herrera), писал, что «Урбан, еще будучи кардиналом, во время понтификата Павла V, когда был поднят вопрос о запрещении труда Николая Коперника …, придерживался того мнения, что это сочинение не следует запрещать, в него нужно только внести необходимые исправления, поскольку все остальное в книге Коперника является полезным, и Григорий XIII (Gregorius PP. XIII; в миру Уго Бонкомпаньи [Ugo Boncompagni]; 1501 – 1585; понтификат: 1572 – 1585. – И. Д.) использовал это сочинение при исправлении календаря (т. е. при введении нового календаря, получившего название григорианского. – И. Д.). Этому совету последовали и все было сделано успешно. То же самое суждение было высказано кардиналами [Бонифацио] Каэтано и Беллармино после того, как они проконсультировались с геометрами»[464].

Впрочем, вполне возможно, что основанием «либерализма» кардиналов М. Барберини и Каэтано служила их (или, по крайней мере, первого из них) убежденность в том, что никакие научные теории не могут претендовать на отражение реальности в силу тезиса о Божественном всемогуществе (о чем детальней см. след. раздел). Допустим, что в будущем появятся новые доводы в пользу теории Коперника. Однако для последователей «волюнтаристской» теологии это мало что меняет, поскольку никакая научная теория не способна раскрыть Божественный замысел, а потому не может претендовать на истинность. Иными словами, никакие научные построения ничего не доказывают и не выявляют никаких причинно-следственных связей. Кроме того, если все «доказательства» физической истинности гелиоцентрической теории могут быть отброшены a priori на философских и теологических основаниях, а также по соображениям здравого смысла, то о чем тогда вообще беспокоиться?!

О Маффео Барберини, ставшем в 1623 г. папой под имением Урбана VIII, речь пойдет далее. Что же касается Бонифацио Каэтано[465], то он был весьма образованным прелатом, живо интересовавшимся астрономией и астрологией. В начале 1616 г. (а возможно, и ранее) Каэтано обратился к доминиканцу Томмазо Кампанелла, находившемуся тогда в неаполитанской тюрьме, прося того высказать свое мнение по поводу взглядов Коперника и Галилея на строение Вселенной. Как вспоминал позднее сам Кампанелла (в письме Урбану VIII от 10 июня 1628 г.): «Я написал Apologeticus pro Copernico et Galilaeo по просьбе кардинала Бонифацио Каэтани, когда в Инквизиции спорили о том, является ли их (т. е. Коперника и Галилея. – И. Д.) мнение еретическим»[466]. На вопрос Каэтано Кампанелла ответил небольшим трактатом, который был издан в 1622 г. во Франкфурте протестантским издателем Тобиасом Адами (T. Adami; 1581 – 1643). По-видимому, Адами и дал этому сочинению название Apologia pro Galileo. Я не буду здесь детально рассматривать взгляды и аргументацию Кампанеллы, замечу только, что в Apologia он защищал не столько гелиоцентризм, к которому этот почитатель Б. Телезио вряд ли относился с симпатией и тем более с пониманием, сколько интеллектуальную свободу вообще и право ученого высказывать свои взгляды в частности.

Возвращаясь к Каэтано, следует отметить, что само желание кардинала разобраться в научной стороне дела и получить информацию о предмете спора говорит, как выразился А. Фантоли, «об интеллектуальной честности Каэтано»[467]. Видимо, не случайно именно последнему было поручено внести необходимые исправления в текст De Revolutionibis. Однако исполнить это поручение кардинал не успел, он скончался 29 июня 1617 г.

Что касается Беллармино, то он в итоге согласился с доводами Барберини и Каэтано. Во всяком случае, в опубликованном тексте Декрета, как, кстати, и в записях об увещании Галилея, термин «еретическая» по отношению к теории Коперника не фигурировал. Формулировка Декрета («ложное и целиком противное Священному Писанию пифагорейское учение») явилась результатом компромисса между теми кардиналами, которые (вместе с Павлом V) поддерживали квалификацию коперниканского учения, данную «отцами теологами», и теми, кто не считал это учение еретическим.

Уместно привести еще одно свидетельство, касающееся рассматриваемых событий, но хронологически более позднее, относящееся ко времени понтификата Урбана VIII. 8 июня 1624 г. Галилей писал князю Чези: «Вчера Цоллерн (кардинал Фридрих Цоллерн (Eitel.Friedrich.von.Zollern.Sigmaringen; 1582–1625)[468], сочувствовавший Галилею. – И. Д.) отбыл в Германию. Он сказал мне, что накануне имел разговор с Его Святейшеством (т. е. с Урбаном VIII. – И. Д.) о Копернике и упомянул, что все еретики (имеются в виду протестанты, т. е. Цоллерн решил сыграть на межконфессиональных распрях, мол, раз те гелиоцентризм принимают, то как бы Римской курии не попасть в неловкое положение, если это учение окажется-таки истинным. – И. Д.) придерживаются этого (т. е. коперниканского. – И. Д.) мнения и считают его наиболее достоверным (что, конечно, было неправдой, но когда добиваешься чего-либо от святейших мира сего, правду последним сообщать необязательно. – И. Д.) и что нам поэтому надлежит в любых наших определениях по этому вопросу проявлять сугубую осторожность. На это Святейший Отец (быстро сообразивший, куда клонит кардинал. – И. Д.) заметил, что Святая Церковь не осуждала эту теорию как еретическую и не намерена это делать впредь, она только указала на то, что эта теория является непродуманной (Sancta Chiesa non l’havea dannata nè era per danarla per heretica, ma solo per temeraria)[469]. Однако не следует бояться того, что когда-либо будет доказана ее истинность»[470].

В-третьих, обращают на себя внимание также некоторые текстологические изменения, приключившиеся с Декретом. Как отметила Р. Фельдхей, «существует различие между документом зачитанным (1 марта. – И. Д.) и подписанным (3 марта. – И. Д.) … Согласно зачитанной версии, эти книги (т. е. «все прочие [книги], кои учат тому же», что и трактаты Фоскарини, Коперника и де Цуниги. – И. Д.) должны быть «соответственно полностью или на время запрещены». Согласно же подписанной версии, они все должны быть «запрещены»»[471]. Полагаю, однако, что д-р Фельдхей не совсем права. Сопоставим соответствующие тексты:

1 марта 1616 г.

3 марта 1616 г.

«…Copernicum vero et Didacum
Astunica suspendendos esse donec
corrigantur [90r], aliosque omnes
idem decentes respective
prohibendos vel suspendendos»

«…censuit, dictos Nicolaum Copernicum
De revolutionibus orbium, et Didacum
Astunica in Job, suspendendos esse
donec corrigantur; librum vero Patris
Pauli Antoni Foscarini Carmelitae omnino
prohibendum atque damnandum; aliosque
omnes libros, pariter idem docentes,
prohibendos; prout praesenti Decreto
omnes respective [Congregatio] prohibet,
damnat atque suspendit»

Как видим, в подписанном Декрете suspendendos относится к книгам Коперника и де Цуниги, а prohibendum и damnandum – к Lettera Фоскарини, как и в первоначальном варианте Декрета, зачитанном 1 марта. Что же касается «прочих книг, кои учат тому же», то эта фраза («aliosque omnes libros, pariter idem docentes») из подписанного варианта примыкает к предыдущей, т. е. речь в ней идет о сочинениях типа Lettera Фоскарини. В целом же прокоперниканские работы, согласно последней констатации, – «рrout praesenti Decreto…», – могут быть как полностью запрещены, так и временно (donec carrigatur) изъяты из обращения.

Таким образом, никаких принципиальных расхождений в приведенных текстах нет, но известная неопределенность в подписанном тексте действительно имеется, поскольку слово omnes в заключительной части цитированного выше фрагмента должно, строго говоря, относиться – при том, как построена фраза – лишь к сочинениям типа опуса Фоскарини, а не к тем, авторы которых не ставили своей задачей согласовать экзегезу Св. Писания с «пифагорейским учением». Но что в самом деле вызывает недоумение, так это версия того же Декрета, появившаяся в очередном сводном Индексе, опубликованном в 1619 г. (Edictum librorum qui post Indicem fel. rec. Clementis VIII prohibiti sunt). Там мы не находим никаких альтернатив типа prohibet, damnat atque suspendit и т. п., там с солдатской прямотой заявлено, что libri omnes docentes mobilitatem Terrae et immobilitatem Solis запрещаются, т. е. запрет стал всеохватным, без всяких там donec corrigatur.

Поразительно, что Галилей уже 6 марта 1616 г. в письме Курцио Пиккена, госсекретарю Великого герцога Тосканского, проявил удивительную осведомленность о том, какие именно изменения предполагалось внести в книгу Коперника. «…Из предисловия-[посвящения] Павлу III, – писал Галилей, – будут изъяты десять строк, в которых Коперник говорит о том, что его учение, как он полагает, не противоречит Св. Писанию. Как я понимаю, они могут убрать по слову там и сям (una parola in qua e in là), где два или три раза он называет Землю звездой (sidus). Исправление этих книг поручено Его Высокопреосвященству кардиналу Каэтано. Другие авторы не упоминаются»[472]. Действительно, исправления, внесенные Франческо Инголи[473], бывшим помощником кардинала Каэтано, в целом носили именно тот характер, о котором писал Галилей[474]. События развивались следующим образом.

На заседании Конгрегации Индекса 2 апреля 1618 г., проходившем под председательством Беллармино, было заслушано сообщение Инголи, который отметил, что труд Коперника «очень полезен и необходим для астрономии (valde utilis et necessarius ad Astronomiam)» и потому он предлагает внести в него необходимые исправления («emendatus et correctus»). Т. е. Инголи, как следует из протокольной записи, исходил из того, что ранее De Revolutionibus был полностью запрещен («jam prohibitus») и он, Инголи, предлагает разрешить пользоваться этой книгой, после того как в нее будут внесены исправления[475]. Из сказанного ясно, что к началу апреля 1618 г. формулировка Декрета от 5 марта 1616 г. в отношении книги Коперника, а также, по-видимому, трактата де Цуниги уже была ужесточена, и именно эта более жесткая формулировка была внесена затем в сводный Индекс (Edictum) 1619 г., т. е. вместо исправления сочинений Коперника и де Цуниги, как предписывалось Декретом от 5 марта 1616 г., решили исправить сам Декрет. Трудно сказать, кому принадлежала эта инициатива (кардинал П. Сфондрато скончался 14 февраля 1618 г., и в принципе можно допустить, что он успел-таки еще раз отредактировать Декрет 1616 г.), но кто бы это ни был, сам факт изменения Декрета, одобренного папой, свидетельствует о серьезных разногласиях в курии.

Тем не менее, предложение Инголи приняли и было решено отправить труд Коперника «достопочтеннейшим отцам иезуитам, преподавателям математики в Collegio Romano» с целью определить, как и какие поправки и изменения в его тексте надлежит сделать («ad effectum ut ipsi etiam videant an aliquis mondus excogitari possit, ut talis liber corrigatur») [476].

На следующем заседании Конгрегации Индекса 3 июля 1618 г. Беллармино сообщил, что отцы иезуиты – К. Гринбергер и О. Грасси – внимательно рассмотрели и полностью одобрили поправки Инголи[477], т. е. они согласились с тем, что все астрономы должны иметь возможность пользоваться книгой Коперника.

Некоторые детали, связанные с внесением исправлений в книгу Коперника и нового предисловия к ней, обсуждались также на заседаниях Конгрегации Индекса 7 сентября, 9 октября 1618 г., 28 февраля 1619 г. и 31 января 1620 г.[478], причем на последнем собрании кардиналы распорядились, чтобы все исправления еще раз были им представлены. Возможно, их Высокопреосвященства решили не принимать каких-либо определенных решений в отсутствии Беллармино.

Кроме того, в протоколе заседания от 28 февраля 1619 г. имеется запись о том, что Конгрегация Индекса постановила запретить книгу И. Кеплера Epitome Astronomiae Copernicanae, изданную в 1618 г. в Линце[479]. Инициатором запрета стал все тот же Инголи. Отмечу также, что М. Барберини присутствовал на заседаниях 7 сентября 1618 г., 28 февраля 1619 г. и 31 января 1620 г.

1 мая 1620 г. Конгрегация Индекса, наконец, приняла окончательное решение[480]:

«[193] Конгрегация состоялась во дворце его Высокопреосвященства достопочтенного синьора кардинала Беллармино в присутствии их высокопреосвященств, досточтимых синьоров кардиналов Беллармино, [M.] Барберини, [Дж. Г.] Миллини, [O.] Ланчелотти, [П.] Убальдини, [C.] Кобеллуцци, [A.] Орсини и Управляющего папским дворцом. <…>[481]

[197] А также секретарь предложил, если то будет угодно их Высокопреосвященствам, чтобы исправления [сочинения] Коперника были бы, наконец, опубликованы, etc.

И их Высокопреосвященства решили, что они могут быть опубликованы.

[Декрет]

Обращение к читателю Николая Коперника (Monitum ad. Nicolai Copernici lectorem) и его исправление[482].

Хотя отцы Св. Конгрегации Индекса признали необходимым полностью запретить сочинение прославленного астронома (nobilis Astrologi) Николая Коперника «De Mundi revolutionibus»[483] по причине того, что в нем принципы, касающиеся положения и движения земного шара, несовместимые со Св. Писанием и его истинным и католическим толкованием (что христианин никак не должен терпеть) изложены не как гипотетические (non per hypothesim tractare), но без колебаний защищаются как истинные, тем не менее, в силу того, что это сочинение содержит много вещей очень полезных для государства (in iis multa sunt reipublicae utilissima[484]), отцы единодушно сошлись на том, что сочинения Коперника, напечатанные до сих пор, должны быть разрешены. И разрешаются они при условии, что будут скорректированы в соответствии с прилагаемым ниже исправлением тех мест, где он [Коперник] обсуждает положение и движение Земли не гипотетически (ex hypothesis), но как утверждение (sed asserendo). Что же касается книг[485], кои могут быть напечатаны в будущем, то они разрешаются при условии, что в них нижеперечисленные места будут исправлены следующим образом и настоящие поправки будут помещены перед предисловием Коперника». И далее следовал «перечень исправлений тех мест в книгах Коперника, кои представляются заслуживающими исправления (locorum quae in Copernici Libris visa sunt correctione digna, emendatio)».

Данный Декрет основывался на списке поправок, предложенных Инголи, и на его общих соображениях, изложенных им в следующей записке, поданной в Конгрегацию Индекса[486]:

«[58a] Об исправлении шести книг Николая Коперника De Revolutionibus.

Высокопреосвященнейшим и достопочтеннейшим кардиналам Конгрегации Индекса.

Есть, Высокопреосвященнейшие и достопочтенные отцы, три вещи, о коих Вашим преосвященствам надлежит проявить особую заботу при исправлении шести книг Dе Revolutionibus Коперника. Первая состоит в том, что названные книги Коперника должны быть полностью сохранены и поддержаны ради пользы христианского государства (pro utilitate Reipublicae Christianae conservandos ac sustinendos esse), ибо составление календаря, в коем христианский народ имеет огромную потребность как для определения церковных праздников и обрядов, так и для правильного ведения дел, зависит от астрономических исчислений, [и] в частности, от исчислений, относящихся к Солнцу и Луне и к прецессии [точек] равнодействия, как это видно, исходя из того, что было исполнено для исправления года в понтификат блаженной памяти папы Григория XIII[487], или от астрономических вычислений, кои периодически необходимо делать для внесения уточнений (restitutione et reparatione), поскольку, будь то по незнанию всех небесных движений или же по причине некоторых незначительных особенностей уже известных движений, кои ускользают от человеческого ума и накапливаются со временем, сии вычисления не могут дать абсолютно правильного положения звезд. Уточнения же эти астрономы не в состоянии сделать, если они не располагают данными наблюдений минувших веков [58b], как это ясно видно из написанного Птолемеем в Almagestum и Тихо [Браге] в Progymnasmata. И поскольку книги Коперника наполнены (sint referti) такими наблюдениями, – что ясно тем, кто их читал, – они должны быть полностью сохранены как полезные для государства (ut Reipublicae utiles, conservandi sunt).

Второе, [что необходимо принять во внимание] – это то, что исправление [сочинения] Коперника не может быть сделано в предположении неподвижности Земли, что согласно с истиной и Св. Писанием. Действительно, поскольку Коперник принял в качестве [исходного] принципа три движения Земли и построил на нем все свои доказательства, чтобы спасти видимости или явления небесных движений, то, если этот принцип устранить, исправление [трактата] Коперника станет [тогда уже] не поправкой, но его полным разрушением (Copernici emendatio non esset correctio, sed totalis eius destructio).

И третье, – выбирая средний путь, как это делают в трудных делах, можно сохранить [сочинение] Коперника без ущерба для истины и священного текста (sine praejudicio veritatis, et sacrae pagina), а именно: исправляя только те места, где о движении Земли говорится не гипотетически, но как о реальности (non hypothetice…, sed secundum realitatem videtur). В самом деле, за исключением очень немногих мест, он [Коперник] говорит либо гипотетически, либо не утверждая истинного движения Земли.

И я говорю также, что это исправление может быть сделано без ущерба для истины и для [59а] Св. Писания. Действительно, поскольку наука, которую излагает Коперник, – это астрономия, методу коей непременно присуще использование ложных начал для спасения видимости и небесных явлений (сuius propriissima methodus est uti falsis, et imaginatiis principiis pro salvandis apparentiis, et phoenomenis coelestibus), что очевидно из эпициклов древних [авторов], а также из их эксцентров, эквантов, апогеев и перигеев. И если фрагменты [сочинения] Коперника, касающиеся движения Земли и представленные в негипотетической манере, сделать гипотетическими, то они не будут противоречить ни истине, ни Св. Писанию. Более того, они будут согласовываться с последними в силу природы ложных предположений, повсеместное использование коих наука астрономия сделала неким своим особым правом.

Таким образом, рассмотрев тщательно эти вещи, приходим к решению об исправлении [сочинения Коперника] таким образом…».

И далее следует перечень предложенных Инголи исправлений в тексте De Revolutionibus. 15 мая 1620 г. этот перечень был опубликован в документе под названием Monito per l’emendazione dell’opera De Revolutionibus orbium caelestium di Niccolò Copernico[488]. В тексте Декрета обращают на себя внимание три обстоятельства.

Во-первых, Декрет, как и Monito подписан не Беллармино, а только секретарем. Случай чрезвычайно редкий, а в период с 1613 г. по середину XVII в. (до издания Индекса 1664 г.) – единственный в практике работы Конгрегации Индекса.

Во-вторых, предложения Инголи свидетельствуют о том, что Конгрегация понимала невозможность полного исправления трактата Коперника. Инголи был прав, когда утверждал, что подобное изменение привело бы к destructio книги. Об этом же, напомню, писал и Галилей еще в марте 1615 г.: «Что касается учения Коперника, то оно, по моему мнению, не допускает компромиссы (non è capace di moderazione), так как существеннейшим его положением и основным утверждением является утверждение о движении Земли и неподвижности Солнца; поэтому его следует или целиком осудить, или принять таким, как оно есть…»[489]. Поэтому «исправлению» подверглись лишь некоторые фразы трактата Коперника, где идеи новой космологии выражались в наиболее отчетливой форме[490].

И в-третьих, Декрет датирован только годом, т. е. число и месяц его принятия не указаны ни в протоколе, ни в издании Индекса 1624 г. Возможно, это небрежность секретаря, но возможно – еще одно свидетельство особого характера документа.

Что же касается самих исправлений[491], то Декрет 1620 г. мало что изменил в тексте Коперника[492]. Многие фрагменты De Revolutionibus, в которых идеи гелиоцентризма и геодинамизма выражены достаточно ясно и рельефно и отнюдь не в гипотетической манере, остались нетронутыми.

Декрет 1620 г. со всей отчетливостью отражает маневрирование курии между идеологией и практической полезностью, случай, замечу, далеко не первый и не последний в мировой истории, ибо редко когда государство способно неотступно и длительное время придерживаться идеологических догм, периодически возникают кризисные ситуации, размывающие идеологию, когда практические соображения (выгоды, престижа, безопасности и прочие raisons d’État) вынуждают правителей действовать не в соответствии с их идеологической риторикой, а по принципу: «Думай, что хочешь, но бомбу нам сделай!».

И разумеется, вся эта сложная игра санкций, абсолютных запретов и запретов donec corrigatur, увещаний и одобрений отражала глубинное столкновение различных интеллектуальных традиций, разделявшее курию на соперничающие группировки.

Итак, к 1624 г., когда вышло очередное издание Индекса, в котором были отражены все исправления, внесенные ранее в книгу Коперника, сложилась следующая ситуация: любой католик на законных основаниях мог познакомиться с гелиоцентрическим учением и свободно обсуждать его (правда, только как гипотезу). Кроме Галилея! Ведь он обещал кардиналу Беллармино и комиссару Седжицци, что вообще не будет высказываться о теории Коперника, «ни письменно, ни устно». Разумеется, тосканскому математику было очень трудно вообразить, что S.ta Madre Chiesa только ему одному во всем католическом мире запретила говорить о том, о чем было официально разрешено говорить всем остальным.

 

Утешение Галилея

Возможно, вызов к Беллармино и последующее увещание стало для Галилея неожиданностью, во всяком случае, события конца февраля – начала марта 1616 г. произвели на него угнетающее впечатление. Утешало лишь то, что его имя в Декрете не упоминалось. Более того, в Декрете не упоминалась и его книга Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari, в которой он ясно высказывался в пользу коперниканской космологии (возможно, о ней просто забыли).

Впервые за все время своего пребывания в Риме после 20 февраля он не посылает еженедельного отчета тосканскому двору. Только в воскресенье 6 марта 1616 г. Галилей пишет госсекретарю К. Пиккена, стараясь по мере возможности не драматизировать ситуацию. Письмо начинается с заявления, что он «не писал… с прошлой почтой, потому что не имел ничего нового сообщить (sic! курсив мой. – И. Д.), поскольку в это время был поставлен вопрос о принятии решения по тому делу, о котором я говорил вам как о деле, имеющем для меня лишь общественный, а не личный интерес»[493]. И далее он убеждает адресата, что инсинуации его (Галилея) врагов «не нашли сочувствия у Святой Церкви». Разумеется, Галилей не смог бы долго утаивать сам факт принятия Декрета и его содержания, обман тотчас бы раскрылся. Поэтому он пытался на свой лад истолковать смысл документа: «Святая Церковь постановила только, что мнение [Коперника] не согласуется со Св. Писанием, в силу чего запрещаются те книги, которые ставят своей специальной целью (ex professo) доказать, что оно с Писанием не расходится. К таким книгам отнесено только письмо одного кармелитского патера, оно одно запрещено (т. е. речь идет о Lettera Фоскарини. – И. Д.)»[494]. И затем следует цитированный выше фрагмент с разъяснениями, какие именно исправления в книге Коперника предполагается сделать и кому это поручено.

Конечно, Галилей сознавал, что дискредитирующая его информация непременно дойдет до тосканского двора, причем из самых разных источников, а потому поспешил заранее представить ситуацию в выгодном для себя свете. «Я, следует отметить, к существу этого дела поначалу не испытывал ни малейшего интереса и никогда не стал бы им заниматься, если б мои противники не вовлекли меня в него, – пишет Галилей, слегка лукавя. – Обо всем, что я сделал, можно узнать из моих книг, которые я храню, дабы иметь возможность пресечь злобные нападки и заткнуть кое-кому рот и чтобы показать, что мое отношение к этим материям таково, что даже святой не мог бы относиться к ним с большим уважением и проявить большее усердие к Святой Церкви»[495].

Опасения Галилея относительно «уловок, клеветы и дьявольских ухищрений» его недоброжелателей были не напрасны, что ясно видно из цитированного выше письма, которое 4 марта 1616 г. тосканский посол Гвиччардини написал Великому герцогу специально о Галилее за день до публикации Декрета[496]. В этом письме, напомню, дипломат сообщал о том, как кардинал Орсини пытался заступиться за Галилея перед папой, но неудачно. При этом Гвиччардини настаивал на немедленном возвращении Галилея во Флоренцию. «…Сам климат Рима становится для него очень вредным (rende molto pericolo questa cielo di Roma), – писал посол, – особенно в сей век, когда наш владыка (il Principe) питает отвращение к литературе (belle lettere) и ее людям и не может слышать о новых и тонких научных предметах. <…> Подвергаться большúм неприятностям без всякого к тому серьезного основания, когда из этого нельзя извлечь никакой пользы, а один лишь вред – я не понимаю, зачем это нужно». И далее Гвиччардини отмечает еще одно важное обстоятельство: «Галилей действует только в своих собственных интересах и готов подвергнуть опасности не только себя, но и всех тех, кто идет навстречу его желаниям и позволяет ему убедить себя»[497]. Такой поворот темы в письме Гвиччардини неслучаен.

Во-первых, Галилей действительно активно искал союзников и вовлекал в орбиту своих целей и желаний множество людей. В биографиях ученого эти действия описываются, как правило, малозначащими фразами, начинающимися со слов: «Галилей отстаивал…», «Галилей высказывал …», «Галилей убеждал …» и т. п. Тогда как в действительности Галилей хватал каждого, кто, как ему казалось, был готов его слушать, и начинал долго и нудно говорить о своем, наболевшем, по поводу устройства мироздания. Наблюдательный Гвиччардини так и написал об этом во Флоренцию: «он [Галилей] темпераментный человек, одержимый и страстный, так, что окружающим совершенно невозможно от него отделаться (egli è vehemente, ci è fisso et appassionato, si che è impossibile che chi l’ha intorno scampi dalle sue mani[498]. Правильно говорили древние китайцы: великий человек – народное бедствие.

Во-вторых, в сложившейся ситуации Галилей не спешил покинуть Рим и воспользовался тем, что за несколько дней до принятия Декрета ни о чем не подозревавший Великий герцог Козимо II попросил его встретить приезжающего в Рим кардинала Карло де Медичи (брата Козимо), сопровождать его при посещении папы и на званых обедах для поддержания беседы, в чем Галилей был большой искусник. Разумеется, ученый не мог не воспользоваться случаем, поскольку его появление среди римской знати вместе с кардиналом показало бы всем, что и Великий герцог, и церковные власти относятся к нему с прежним расположением. Гвиччардини же со своей стороны понимал, что присутствие Галилея в окружении кардинала де Медичи может навредить последнему именно в силу привычки Галилея вовлекать в свои личные дела всех, кто попадает к нему в руки. А с такими вещами шутить нельзя, поскольку Галилея воспринимают не как частное лицо, но как официального представителя тосканского двора. Но пока шла переписка, время было упущено, и 30 апреля 1616 г. госсекретарю Великого герцога оставалось только предупредить Галилея: «когда Вы оказываетесь за одним столом с Его Высокопреосвященством синьором кардиналом, весьма вероятно, что за тем же столом сидят и другие высокообразованные люди (ancora altre persone dotte), а потому Вашей милости следует воздержаться от дебатов по вопросам, которые вызвали преследования со стороны монахов»[499].

Кроме того, Галилей в ожидании кардинала не сидел сложа руки, но, как выразились его биографы, «pulled strings»[500], в результате чего в пятницу, 11 марта 1616 г., он был милостиво принят папой и их совместная прогулка продолжалась около 45 минут, о чем Галилео с гордостью доложил во Флоренцию на следующий же день. Судя по этому отчету, ученый выстроил беседу с Его Святейшеством тонко и продуманно. Он начал с того, что передал Павлу V приветствие от Великого герцога, затем рассказал о причине своего прибытия в Рим, подчеркнув, что отказался от какого-либо покровительства герцога в вопросах, относящихся к вере и благочестию (папа, разумеется, тут же одобрил его чистосердечие), и только затем перешел к жалобам на происки его противников, уверяя, что сам он во всей этой истории чист как херувим и ни в чем не повинен. Видя ангельское смирение своего собеседника, Павел V поспешил его утешить, сказав, что Галилей «может жить со спокойной душой», т. к. его «воззрения вполне разделяются и им самим, и всей Конгрегацией, которая не обращает внимания ни на какие клеветнические измышления» и пока он, Павел V, жив, Галилею не о чем волноваться и он всегда будет получать поддержку со стороны верховного понтифика[501]. Кстати – не свидетельствует ли эта любезность Верховного Понтифика, даже если не забывать, что в его словах присутствовала изрядная доля лицемерия, о том, что поступок комиссара Седжицци, давшего 26 февраля 1616 г. Галилею строгое предписание, рассматривался папой, по меньшей мере, как неуместный (если, конечно, Беллармино или кто-то другой вообще доложили Святейшему об инициативе комиссара)?

Но как бы то ни было, папа перед Галилеем (а Галилей перед тосканским двором) сделал вид, что ничего особенного не случилось (да он и в самом деле легко отделался, ведь будь его письмо Кристине Лотарингской опубликовано, оно вместе с Lettera Фоскарини наверняка попало бы в Индекс, что заметно подорвало бы репутацию тосканского математика). Однако, как выразился каноник Антонио Кверенго в письме кардиналу А. д’Эсте от 5 марта 1616 г. (в день публикации Декрета конгрегации Индекса), «размышления синьора Галилея растворились в алхимическом дыму, когда Святейшее Учреждение объявило о том, что разделять его мнение значит открыто отступать от нерушимых догматов Церкви. Итак, мы, наконец, снова на твердой [неподвижной] Земле, целые и невредимые, и нам нет нужды летать с ней, подобно насекомым, карабкающимся по поверхности воздушного шара»[502].

Беседа с папой вряд ли могла удовлетворить Галилея, и он решает остаться в Риме еще на некоторое время, чтобы и далее поддерживать свою репутацию и противостоять разного рода слухам и измышлениям, которые после выхода Декрета ходили на его счет по всей Италии. Утверждали, будто его вызывали на допрос в Инквизицию и обвиняли там в ереси, будто Беллармино применил к нему строгие меры и будто в застенках Sant’Uffizio Romano ученого вынудили отречься от теории Коперника и т. п. Эти слухи дошли до друзей Галилея в Пизе и в Венеции и они поспешили сказать ему слова утешения и поддержки[503].

Тосканский двор был сильно обеспокоен событиями конца февраля – начала марта, и потому там настаивали на скорейшем возвращении Галилея. «С огромным удовлетворением, – писал Пиккена Галилею 20 марта 1616 г., – узнали Их Светлости о милостивой аудиенции, которую Вы получили у Его Святейшества; и так как Им кажется, что вы восстановили во всех отношениях свою репутацию, то Они поручили мне убедить вас в том, чтобы вы успокоились, не занимались бы более этим делом и вернулись как можно скорее. Вы знаете, что Их Светлости вас любят, и говорят это вам для вашего же блага и спокойствия»[504].

Все хотели спокойствия, для чего требовалось прежде всего успокоить Галилея. Но тот успокаиваться не желал, и в ответ на письмо госсекретаря со свойственной ему поистине казуистической изобретательностью в поисках нужных аргументов ответил, что указание Их Светлости на необходимость скорейшего возвращения еще не означает отмены ранее данного позволения остаться в Риме до прибытия туда кардинала де Медичи. Вот ежели такое прямое указание будет дано, то он немедленно покинет Рим. И еще одна просьба, которой Галилей соизволил обеспокоить покладистого Пиккену – хотелось бы вернуться во Флоренцию в тех же носилочках[505] Великого герцога, в которых он оттуда отбыл, а то пойдут, знаете ли, опять всякие разговоры, будто ученый впал в немилость тосканского правителя и т. п.

А что касается указания «не заниматься более эти делом», так это само собой разумеется, поскольку все дело-то свелось к незначительному исправлению книг Коперника и де Цуниги, а это уж не его забота[506].

Галилей своего добился – ему разрешили остаться в Риме и сопровождать там кардинала де Медичи. Кардинал поначалу планировал прибыть в вечный город к Пасхе, которая в 1616 г. пришлась на 2 апреля, но задержался более чем на две недели. Его въезд был обставлен с невиданной помпой, и Галилей был доволен, что не упустил возможности оказаться в эти дни рядом с кардиналом. Любопытно, что, описывая (в письме к К. Пиккена от 23 апреля) торжества, он, резко сменив тему[507], умолчал о своем присутствии на обеде с кардиналом, – во Флоренции это могло вызвать неудовольствие.

Тем временем Гвиччардини продолжал настаивать на немедленном отъезде Галилея из Рима, на этот раз делая акцент на том, что содержание Галилея на вилле Медичи обходится слишком дорого тосканской казне. Посол приказал А. Прими, управляющему виллой Медичи, показать соответствующие счета и когда увидел, сколько денег ушло на удовлетворение прихотей Галилея и на содержание обслуживающей его челяди, пришел в ярость. «Аннибале [Прими] говорит, – писал Гвиччардини Пиккена 13 мая, – что у него [Галилея] огромные расходы и любой может убедиться, что они живут на широкую ногу (haver fatto una grossa spesa), не говоря уж о том, что воинственный пыл Галилея нисколько не убавился и он собирается нанести удар братьям (т. е. монахам. – И. Д.), которые настроены против него (я несколько смягчил перевод, в действительности посол, возможно, цитируя Галилея, выразился резче и вульгарней – «di scaponire i frati», «оскопив братьев». – И. Д.)»[508]. Участвуя же (за счет тосканской казны) в шумных застольях, Галилей заводил новые полезные для себя знакомства с известными и влиятельными людьми. Короче, у посла были все основания как можно скорее выпроводить отца современной науки на его историческую родину.

Как только Гвиччардини заговорил о деньгах, шедших на покрытие расходов придворного математика, его доводы подействовали. 23 мая 1616 г. Пиккена пишет Галилею: «Вы уже испытали преследования братьев и вкусили их прелесть. Их Светлости опасаются, что дальнейшее ваше пребывание в Риме может принести вам неприятности и потому они отнесутся к вам с похвалой, если теперь, когда вам удалось с честью выйти из положения, вы не будете более дразнить спящих собак (возможно, здесь намек на доминиканцев, которые имели прозвище domini canos – псы Господни. – И. Д.) и при первой же возможности вернетесь сюда, так как здесь ходят слухи вовсе нежелательные, а братья всемогущи, и я, ваш покорный слуга, хочу со своей стороны предупредить вас об этом, доводя до вашего сведения мнение их Светлостей»[509].

Галилею пришлось начать сборы. Но слухи, о которых упомянул Пиккена, его также сильно беспокоили[510] и он решил обратиться напрямую к кардиналу Беллармино, чтобы тот дал ему письменное разъяснение того, что в действительности имело место, разъяснение, которое бы он, Галилей, мог использовать в свою защиту. Беллармино ответил незамедлительно (возможно, понимая, что его свидетельство нужно не только Галилею, но и тосканскому двору):

«Мы, Роберто кардинал Беллармино, узнав, что синьор Галилео Галилей был оклеветан в том, что якобы он по нашему принуждению (in mano nostra) произнес клятвенное отречение [в черновике далее зачеркнуто: la dottrina del Copernico circa la mobilità della terra, et immobilità del sole] и искренне раскаялся и что на него было наложено спасительное церковное покаяние, с целью восстановления истины заявляем, что вышеназванный синьор Галилей ни по нашей воле, ни по чьему-либо еще принуждению ни здесь в Риме, ни, насколько это нам известно, в каком-либо ином месте не отрекался от какого бы то ни было своего мнения или учения и не подвергался никаким наказаниям, благотворным или иного рода. До его сведения было лишь [ma solo; первоначально, в черновике, было si bene, che (хотя)] доведено распоряжение Его Святейшейства, выраженное Декретом Святой Конгрегации Индекса, в котором сказано, что учение, приписываемое Копернику, будто Земля движется вокруг Солнца, а Солнце находится в центре мира, не двигаясь с востока на запад, противоречит Св. Писанию, и потому его нельзя ни защищать, ни придерживаться (non si possa a difendere nè tenere). В удостоверении чего мы написали и подписали сие собственноручно сего 26 мая 1616 г.»[511]

Беллармино в этом документе (именуемом часто attestato или, в англоязычной литературе – Certificate) представляет автором квалификации учения Коперника как противоречащего Св. Писанию папу, видимо, с целью замаскировать компромиссный характер такой оценки, включенной в текст Декрета Конгрегации Индекса «после зрелой дискуссии», т. е. замаскировать не только сам факт разногласий среди кардиналов Св. Службы в отношении гелиоцентризма, но и поражение (или, как выразился Д. Спеллер, «a semi-defeat») «the severist party» [512]. Письмо предназначалось для публичного чтения и кардиналу было важно, чтобы то общество, в котором вращается Галилей (а оно включало в себя просвещенную итальянскую элиту), оценивало события вокруг гелиоцентрического учения так, как то было нужно Св. Престолу.

Но и этого свидетельства Галилею показалось недостаточно! Перед отъездом он заручился рекомендательными письмами от кардиналов Франческо Мария даль Монте (F. M. dal Monte; 1549 – 1626) и А. Орсини, которые отмечали, что ученый полностью сохранил свою репутацию. Эти рекомендательные письма были крайне важны для Галилея (не для Галилея-ученого, но для Галилея-courtier), которому необходимо было любой ценой поддерживать расположение к нему Великого герцога.

4 июня 1616 г., убедившись, что «нет ненависти более сильной, чем ненависть, которую невежество испытывает по отношению к знанию»[513], Галилей покинул Рим. К его большому сожалению, в великогерцогских носилочках ему вежливо, но твредо отказали, а великогерцогский мул, изрядно откормившийся в садах Медичи, еле-еле тащил галилеевы книги, рукописи и одежду. Взял ли Галилео себе лошадь или предпочел сопровождать медицейского мула пешком история умалчивает.

Спустя неделю после его отъезда Маффео Каччини, брат Томмазо Каччини, сообщил в письме их третьему брату, Алессандро, что репутация Томмазо в результате последних событий заметно укрепилась[514].

.

Figlio diletto

По возвращении во Флоренцию Галилей заболел. Он полагал, что причина болезни – нездоровый флорентийский воздух, и в апреле 1617 г. перебрался на арендованную им виллу Беллосгвардо (Villa Bellosguardo) на южном берегу Арно, откуда открывался замечательный вид на город и где он замкнуто и плодотворно прожил до 1631 г.

С годами Галилей все более тяготился придворными обязанностями. В апреле 1624 г. он писал, что «играть роль придворного – это занятие для молодых», а он уже слишком стар[515]. Первый математик и натурфилософ Великого герцога даже позволил себе манкировать своими прямыми обязанностями. К примеру, он поручил Кастелли заниматься математикой с наследником тосканского престола. В одном из писем мая 1621 г. он извиняется за двухмесячную задержку с ответом, т. к. за все это время он ни разу не посетил Флоренцию и не забирал почту. Галилей ссылается на плохое самочувствие, но анализ переписки показывает, что это не вполне соответствует действительности.

Ему ничего не оставалось делать, как терпеливо ждать изменения ситуации. Рим, конечно, город вечный, но не его обитатели. Павел V и кардинал Беллармино были уже в преклонном возрасте. Возможно, после их кончины позиция церковных властей изменится.

Тем временем ученый пристроил двух своих дочерей в монастырь Сан Маттео в Арчетри, в 45 минутах ходьбы от Беллосгвардо. Старшая, Вирджиния, взяла себе имя Мария Челеста, а младшая, Ливия, стала Арканджелой. Сын Галилея, Винченцо, который решением Великого герцога был признан законным, учился в Пизанском университете.

Теперь, когда Галилей мог наконец-то посвятить себя спокойной работе, он обратился к пересмотру своих прежних сочинений о механическом движении и продолжал, когда позволяло самочувствие, астрономические наблюдения.

Между тем ситуация и в Риме, и во Флоренции со временем действительно стала меняться. Великий герцог Козимо II, не отличавшийся крепким здоровьем, скончался 28 февраля 1621 г. Его сменил сын, Фердинандо II, которому едва исполнилось 10 лет, и потому эрцгерцогиня Мария Магдалина, мать Фердинандо, стала регентшей[516].

В Риме в том же 1621 г. в лучший из миров перешли папа Павел V (28 января) и кардинал Беллармино (17 сентября). Комиссар Инквизиции Седжицци покинул город, отправившись епископом в свой диоцез. Таким образом, три человека, которым была хорошо известна вся история с увещанием, сошли со сцены.

Новый папа – 67-летний Алессандро Лудовизи (A. Ludovisi) из Болоньи, больной и слабый, – занял престол Св. Петра 9 февраля 1621 г. под именем Григория XV (понтификат: 1621 – 1623)[517]. Это был первый верховный понтифик, прошедший подготовку у иезуитов в Collegio Romano, хотя членом Общества Иисуса он не был[518]. В период его короткого понтификата были канонизированы основатели Общества Иисуса Игнатий Лойола и Фрациск Ксаверий (F. (de) Javier, баск. Frantzisko Xabierkoa; 1506 – 1552) и испанская монахиня-кармелитка Тереза Авильская (Teresa Sánchez de Cepeda y Ahumada; 1515 – 1582), Арма́н Жан дю Плесси́, герцог де Ришельё стал кардиналом (1622), создана (6 января 1622 г.) Congregatio de propaganda fide (миссионерский орган Римской курии), а некоторые друзья Галилея оказались на важных постах. Джиованни Чьямполи был назначен папским секретарем, он вел переписку с коронованными особами и прелатами. Герцог Вирджинио Чезарини (V. Cesarini; 1595 – 1624), племянник Ф. Чези, стал управляющим папским двором (Maestro di camera)[519], т. е. фактически помощником и советником папы в сугубо конфиденциальных вопросах[520]. Оба они – Чьямполи и Чезарини – были членами Accademia dei Lincei и почитателями Галилея. «Никогда не было недостатка в царях и великих правителях, – писал Чьямполи Галилею 15 января 1622 г., – но людей, подобных вам, не сыскать не только во всей провинции, но и во всем столетии»[521] .

Чьямполи относился к ученому с искренней симпатией и даже с восторгом. 27 мая 1623 г., после аудиенции у верховного понтифика, он сообщает Галилею, как в течение получаса расхваливал его папе и добавил, имея в виду события 1616 г.: «Если бы вы в те дни имели тех друзей, которых имеете ныне, то, возможно, не возникло бы никакой необходимости искать способы нейтрализовывать, выдавая в качестве замечательных выдумок, те прекрасные идеи, коими вы просветили наш век»[522].

 

8 июля 1623 г. Григорий XV скончался. В этот день в Риме находились только тридцать четыре члена кардинальской коллегии. Они на следующий день открыли конклав, который начал заседания спустя десять дней (19 июля)[523], когда прибыли еще девятнадцать кардиналов и один присоединился позднее. В итоге, в конклаве участвовало 54 члена Священной Коллегии кардиналов (Sacrum Cardinalium Collegium). Чьямполи, как предписывала традиция, произнес проповедь, чтобы подготовить прелатов к выполнению ответственной задачи – выяснению, кого из них Господь желает видеть на Престоле Св. Петра[524]. (Кстати, именно Григорий XV в 1621 г. издал буллу Aeterni Patris, в которой ввел нормы выборного процесса, а в следующем году установил церемонии, которые должны быть выполнены при голосовании). Выборы нового верховного понтифика шли туго. Запертые в душной Сикстинской капелле Ватиканского дворца кардиналы голосовали дважды в день, утром и вечером в течение восемнадцати суток, но набрать 2/3 голосов никому не удавалось. Каждому претенденту говорилось много теплых слов, но после тайного голосования оказывалось, что он набрал всего несколько голосов. К 29 июля наметился компромисс (pratica) в пользу избрания М. Барберини, который всегда держался в стороне от кардинальских фракций и интриг, поддерживая хорошие отношения с другими прелатами. Весь следующий день прошел в консультациях и переговорах. Однако в условиях острой борьбы (отчасти носившей политический характер) и взаимного недоверия никакие договоренности нельзя было считать надежными. Видя шаткость своей позиции, Барберини 31 июля попросил своих сторонников не выдвигать более его кандидатуру. Между тем сильная жара и начавшаяся вспышка малярии затрудняли работу конклава[525]. Несколько кардиналов заболели. Один из дипломатов докладывал, что «конклависты» заняты не столько выборами папы, сколько вычеркиванием претендентов, а потому без Божественного вмешательства им понтифика не избрать. 4 августа, когда один из главных претендентов на тиару, кардинал Боргезе, вынужден был покинуть конклав по болезни, вновь всплыла кандидатура М. Барберини. В результате, после сложных маневров, 6 августа 1623 г. кардиналы наконец-то смогли произнести долгожданное «Papam habemus!»: 50 из 54 прелатов проголосовали за пятидесятипятилетнего Маффео Барберини[526], который взял себе имя Урбан VIII (Urban VIII; 1568 – 1644; понтификат: 1623 – 1644). Как заметил Чьямполи, симпатизировавший М. Барберини, «кажется моя речь имела лучший результат, чем я ожидал»[527]. А астролог мог бы добавить, что перелом в ходе конклава в пользу Барберини наступил именно тогда, когда Солнце (главное светило в гороскопе Барберини, ибо он родился, когда оно было в центре небесного свода) перешло из созвездия Рака в созвездие Льва и оказалось в соединении с Юпитером и Сатурном. Многие тогда видели в этом избрании mirabile congiuntura[528], первые признаки обновления католической церкви.

Новый папа не принадлежал к знатному роду, он был сыном тосканского торговца и племянником апостолического протонотария. Поэтому, став кардиналом (1606), а впоследствии заняв престол Св. Петра, Барберини сделал все, чтобы «облагородить» свое происхождение. Он, к примеру, сменил неброский и в глазах знати «плебейский» семейный герб – слепни на красном поле – на новый: аристократические три золотые пчелы на голубом фоне. (Легенда гласит: когда во время конклава М. Барберини ждал результатов голосования, в открытое окно дворца, обращенное в сторону Тосканы, влетел рой пчел и расположился на стене комнаты кардинала, что было им воспринято как Божественное предзнаменование). Да что герб, Рим стал гигантским ульем: историки насчитали около 10 000 живописных и скульптурных изображений пчел, появившихся в вечном городе в период понтификата Урбана VIII. А давний друг нового папы, поэт Франческо Браччолини (Bracciolini F.; 1566 – 1645), который служил секретарем сначала Маффео, а потом Антонио Барберини (брата понтифика), написавший поэму в честь избрания Урбана (L’Elettione di Urbano Papa VIII), взял себе прозвище Bracciolini dell'Api (ape, итал. – пчела). Не было забыто новым понтификом и родство с некогда известным флорентийским поэтом Франческо да Барберино (Francesco da Barberino Val d’Elsa; 1264 – 1348), автором назидательного сочинения «Documenti d'Amore». Родство в провале трех столетий почти неуловимое, но накладывающее на историю рода благородную патину «старой» культуры.

М. Барберини закончил Пизанский университет со степенью доктора обоих прав, служил референдарием, губернатором Фано (небольшого городка на побережье Адриатического моря), нунцием во Франции, в сентябре 1606 г. стал кардиналом и архиепископом Сполето. Взяв себе имя Урбан, Барберини подчеркнул преемственность своего понтификата с понтификатом Урбана II (1042 – 1099; папа с 1088), одного из главных инициаторов Первого крестового похода (1095 – 1099). Тем самым новый понтифик давал понять, что возглавляемая им Церковь – Церковь воинствующая и торжествующая, что в условиях противостояния с протестантской Европой и Тридцатилетней войны было отнюдь не лишним[529].

Урбан VIII был человеком умным, деятельным и хорошо образованным. Еще в начале понтификата Павла V (1605 – 1621) анонимный avvisatore составил несколько биографических очерков-характеристик кардиналов, которые в случае смерти действующего понтифика могли бы претендовать на престол Св. Петра. Относительно Маффео Барберини было сказано, что он «человек большого таланта, пишет хорошие стихи по-итальянски (vulgari), по-латыни и на древнегреческом, хотя скорее он человек усидчивый, нежели блестяще одаренный, а кроме того, он натура благодарная, лишенная грязи (sordidezza) и не склонная к подлости»[530]. (О большинстве других возможных претендентов на папскую тиару такого сказано не было). Восторженную характеристику М. Барберини (уже после того, как он стал папой) давали многие итальянские литераторы и эрудиты, в частности, известный в свое время дипломат и literato граф Фульвио Лодовико Тести (F. L. Testi; 1593 – 1646)[531]. Правда, едва лишь Святейший тяжело заболел и стало ясно, что в ближайшее время ему предстоит встреча с Господом, восторги им как «новым Пиндаром» и верховным понтификом тут же поутихли, а издатели, как по приказу, перестали перепечатывать его сочинения, тем более, что новый папа – Иннокентий X (в миру Джамбаттиста Памфили, (G. Pamphili); 1574 – 1655; понтификат 1644 – 1655) – ненавидел своего предшественника не меньше, чем культуру, да и литературные вкусы к середине XVII-го столетия заметно изменились.

Но в первой половине 1620-х гг. многие восприняли избрание М. Барберини папой как начало золотого или, по крайней мере, если вспомнить о любви Его Святейшества к пчелам, медового века – «l’Età fortunate del M[i]ele». Итальянский поэт Джамбаттиста Марино (G. Marino; 1569 – 1625) поспешил вернуться из Парижа в Рим, убежденный, что новый папа – «поэт, virtuoso и наш великий друг». Марино устроили в Риме роскошный прием, но после смерти стихотворца его поэма Адонис (L’Adone) была признана неприличной и без колебаний включена «великим другом» неополитанца в Index librorum prohibitorum[532].

По мнению Барберини, поэзия должна не возбуждать страсти, но очищать душу, вести к катарсису, а следовательно, в его понимании, к христианской добродетели. Примером сочинителю должны служить библейские герои: Моисей и особенно Давид – поэт, пророк, царь[533]. В итоге, поэзия Барберини носила назидательно-нравоучительный характер. Она была «полностью лишена какого-либо поэтического вдохновения и представляла собой череду общих мест и несносных банальностей»[534]. Впрочем, известный в свое время музыкант (композитор и лютнист) И. И. Капсбергер (Kapsberger J. H.; ок. 1580 – 1651), который с 1624 по 1646 г. состоял на службе у кардинала Ф. Барберини, где сотрудничал, в частности, с композитором Джироламо Фрескобальди (Frescobaldi G.; 1583 – 1643) и поэтом Джулио Роспильози (Rospigliosi G.; 1600 – 1669; в будущем папа Климент IX, понтификат: 1667 – 1669) положил 10 стихотворений Урбана на музыку[535]. Но самым большим ценителем стихов Урбана был сам Урбан. Микеланджело Буонарроти мл. вспоминал о своей встрече со Святейшим: «Он избавил меня (от обязательного коленопреклонения. – И. Д.) и начал декламировать сотни своих стихов, парафраз и переводов псалмов». Буонарроти попросил экземпляр папских виршей на память. «Он послал меня к своему секретарю, монсиньору Чьямполи, который распространял их [сборники стихов понтифика], как если бы это были распоряжения по казначейству». Буонарроти также жаловался, что при папском дворе появилось слишком много роскоши и увеселений: «всегда музыка и всегда стихи, музыка и поэзия и днем, и ночью, в каждый час и в каждое время года. Я бы предпочел слушать пение лягушек»[536]. Другой современник, поэт-моралист Агостино Маскарди (Mascardi A.; 1590 – 1640), заметил: «культивирование литературы (при дворе Урбана VIII. – И. Д.) – предмет не декорума, но необходимости»[537].

 

Первое и, как бы мы сегодня сказали, пиратское издание поэтических опусов Урбана появилось (правда, без указания имени автора) в 1620 г. в Париже по инициативе и на средства Н. Фабри де Пейреска. Дело было так: Барберини в 1618 г. послал свою оду, посвященную Марии Магдалине, итальянскому литератору Джироламо Алеандро (G. Aleandro; 1480 – 1542) , а тот переслал текст в Прованс Пейреску (Мария Магдалина считалась небесной покровительницей Прованса), после чего кардинальское сочинение стало ходить в списках в парижских салонах и по церквям. Более того, текст оды прикрепляли к живописным и скульптурным изображениям Марии Магдалины. Позднее, в руки Пейреска попали и другие поэтические опыты Барберини. В итоге, провансальцу пришла в голову идея издать их отдельным сборником. Кардинал не возражал. Первое «официальное» издание Poemata (с указанием имени автора и с цензурным разрешением профессоров Сорбонны) вышло в свет в 1621 г. Среди прочих стихотворений в сборник вошла небольшая ода Adulatio Perniciosa (Пагубная лесть), где автор с похвалой отзывается о телескопических открытиях Галилея. 20 августа 1620 г. Барберини отправил тосканскому математику собрание кардинальской лирики с трогательной подписью: come fratello (как ваш брат)[538].

 

Люди любят разглядывать разные вещи, заметил в Adulatio наблюдательный прелат, –

Seu Scorpii cor, sive Canes facem
Miratur alter, vel Iovis asseclas,
Patri sue Saturni, repertos
Docte tuo Galilae vitro

(один [всматривается] в сердце Скорпиона или в сияние Пса[539], другой любуется спутниками (букв. – приспешниками) или Юпитера, или его отца Сатурна, спутниками, которые ты, ученый Галилео, открыл с помощью своего стекла).

Но предметы, глубокомысленно продолжает Барберини, не всегда таковы, какими кажутся, ведь

Non semper extra quod radiant jubar,
Splendescit intra: respicimus nigras
In Sole (quis credat?) retectas
Arte tua Galilae labes

(не всегда вещи, которые сверкают вовне, также сияют и внутри: на Солнце (кто бы мог поверить?) мы наблюдаем черные пятна, открытые твоим искусством, Галилео)[540].

Любопытно, что эти строки Урбан сохранил в издании, вышедшем в 1634 г., т. е. после процесса над Галилеем.

Что же касается отношения Урбана к теории Коперника, то в принципе оно вполне укладывалось в «стандартную» для курии позицию, с тем лишь (впрочем, немаловажным) отличием, что любая астрономическая теория (Коперника, Тихо Браге или Птолемея), по мнению нового понтифика, который по складу мышления был более юристом, чем теологом, – не более чем гипотеза, ибо Творец своим всемогуществом может свершить все, что Ему будет угодно, а слабому человеческому уму не дано постичь тайну Господа, Его волю и тайну божественного творения. Поэтому говорить о физической истинности (или ложности) какой-либо теории, «спасающей явления», не приходится. Здесь уместно вспомнить фрагмент из восьмой книги Paradise Lost Джона Мильтона, когда на вопросы Адама о строении мира архангел Рафаил «по-дружески терпимо отвечал»:

Твою пытливость я не осужу.
Как письмена Господни – пред тобой
Открыто небо, чтобы ты читал,
Дивясь деяньям Божьим; времена
Учился годовые различать,
Часы и годы, месяцы и дни.
Для этого познанья все равно:
Земля вращается иль небосвод,-
Счисленья были бы твои верны.
Великий Зодчий остальное скрыл
От Ангелов и от людей навек
И не поверил тайны никому,
Да не допытываются о ней
Создания, которым подобает
Лишь восхищаться детищем Творца.
Все мирозданье предоставил Он
Любителям догадок, может быть,
Над ними Посмеяться возжелав,
Над жалким суемудрием мужей
Учёных, над бесплодною тщетой
Их мнений будущих, когда они
Исчислят звезды, создавать начнут
Модели умозрительных небес
И множество придумывать систем,
Одну другой сменяя, им стремясь
Правдоподобность мнимую придать,
Согласовав с движением светил;
Сплетеньем концентрических кругов
И эксцентрических – расчертят сферу
И, циклов, эпициклов навертев,
Орбиты уместят внутри орбит.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я так сужу, вращенье допустив
Небес, дабы ничтожность уяснить
Причин, что наклоняют разум твой
К сомненьям; но не стану утверждать
Действительность – вращенья самого,
Хоть явью кажется оно тебе –
Земному наблюдателю. Творец
От человека скрыл Свои пути
И небо от Земли Он отдалил,
Дабы самонадеянность людей
В предметах высочайших, для ума
Людского недоступных, потерялась
И не выгадывала б ничего.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Подобная[541] гипотеза весьма
Гадательна. Но так или не так,
Устроен мир; и Солнце ли царит
На небе, над Землёю восходя,
Восходит ли над Солнцем шар земной;
Вступает ли на пламенный свой путь
С Востока Солнце иль Земля неслышно
И медленно от Запада скользит
И, почивая на своей оси,
Тебя уносит плавно, заодно
Со всею атмосферой, – не томись
В разгадыванье сокровенных тайн,
Их Богу предоставь; Ему служи
Благоговейно; да изволит Он
Своими тварями располагать
По месту пребыванья их. Вкушай
Блаженство, уделённое Творцом,
Эдемом наслаждайся и женой
Твоей прекрасной. Слишком далеки
Просторы неба, дабы ведал ты,
Что там свершается. Итак, пребудь
Смиренномудрым: думай о себе,
О бытии своём; оставь мечты
Несбыточные о других мирах,
О тех, кто там живёт, о их судьбе
И совершенстве. Удовлетворись
Дозволенным познаньем о Земле
И даже о высоких Небесах,
Которое тебе сообщено!»[542]

Однако к Галилею Урбан относился с большой симпатией. Он, в меру своих возможностей, защищал его в 1616 г. (вместе с кардиналом Каэтано) и поддерживал теплые отношения с ученым в последующие годы.

Галилей с большим энтузиазмом воспринял известие об избрании М. Барберини папой. Из письма математика Ф. Стеллути (F. Stelluti; 1577 – 1646) (август 1623 г.) он узнал, что Урбан VIII назначил В. Чезарини главой Понтификальной палаты (Maestro di Camera Pontifico), а Чьямполи – секретарем Палаты папских грамот и своим тайным советником (segretaria dei brevi). Оба были давними друзьями Галилея. «Мне трудно выразить, насколько я счастлив, – писал Галилей Франческо Барберини, – что Его Святейшество взошли на высочайший престол. Считаю уместным добавить, что отныне остаток моей жизни я проведу в радостном упоении, а встреча со смертью – в какой бы момент она меня ни настигла – не будет для меня так тяжела. Я буду счастлив знать об осуществлении надежд, казавшихся несбыточными и уже было похороненных. Я умру довольный тем, что увидел в этом мире своего любимейшего покровителя в сиянии славы; не думаю, что кто-либо еще мог мечтать о подобной радости»[543]. Спустя два месяца двадцатисемилетний Франческо Барберини, интеллектуал, знаток греческого и латыни, владелец крупнейшей после ватиканской библиотеки Рима, станет кардиналом и правой рукой Урбана VIII.

Разумеется, Галилею очень хотелось отправиться в Рим и встретиться там с новым папой, но болезнь (артрит) в августе 1623 г. снова приковывает его к постели. Только 1 или 2 апреля 1624 г. он смог, наконец, покинуть Флоренцию. Предполагалось, что конная повозка доставит его в Акваспарту, где он остановится у князя Чези, которого не видел уже 8 лет. Однако в Перудже, в 40 километрах от имения князя, кучер бесцеремонно высадил Галилея, найдя себе более выгодного пассажира. Не без труда удалось Галилею добраться до Акваспарты в понедельник 8 апреля. Две недели он провел в гостях у Чези, узнав там печальную весть о кончине (11 апреля) В. Чезарини. Галилей потерял не только верного друга и почитателя, но и человека, на поддержку которого он всегда мог рассчитывать в будущем (Чезарини имел вполне реальную перспективу стать кардиналом)[544].

Разговор с Чези складывался непросто. Последний был увлечен идеей публикации результатов наблюдений за пчелами, которые он и его коллеги проводили с помощью микроскопа. Пчелиная тема была выбрана, разумеется, отнюдь не случайно. Благосклонность нового папы была князю крайне необходима, поскольку финансовое положение Чези оказалось в то время катастрофическим. Конечно, созданная им Accademia dei Lincei, как и ее основатель, всегда отстаивали идеал свободы научного исследования, но в сложившейся ситуации синьор Федерико не мог поддерживать никакие рискованные проекты. Lincei должны любой ценой сохранить и укрепить хорошие отношения с властью. И Чези делал для этого все возможное. Так, узнав об избрании М. Барберини на престол Св. Петра, князь немедленно заказывает для издания Галилея[545] новую обложку, на которой изображен герб с тремя пчелами, а сама книга тут же посвящается Урбану VIII и 27 октября 1623 г. торжественно, в присутствии всей курии, преподносится Его Святейшеству. Кроме того, Ф. Барберини, еще не ставший кардиналом, срочно, в конце сентября 1623 г., избирается членом Accademia dei Lincei. Кардинал-непот в свою очередь принимает к себе на службу в качестве личного секретаря члена Академии, антиквара, покровителя искусств и натурфилософа Кассиано даль Поццо (C. dal Pozzo; 1588 – 1657), одного из издателей Il Saggiatore[546]. И в этой с ситуации, когда Чези остро нуждался в патронате Святейшего, как нельзя кстати пришелся великолепный прибор, который Галилей вез в Рим – микроскоп («occhialino»[547]), который тосканец создал по голландскому образцу, но с некоторыми усовершенствованиями. Однако, будучи в Акваспарте, Галилей, по-видимому, не показал его Чези, поскольку собирался передать микроскоп кардиналу фон Цоллерну, чтобы тот отвез его в дар курфюрсту Максимилиану Баварскому (Maximilian von Bayern; 1573 – 1651)[548]. Но перед тем как прибор попал в руки кардинала некоторые lincei, в частности, И. Фабер, успели в Риме воспользоваться им для изучения насекомых. «Я рассмотрел [через микроскоп] муху, которую Галилео показал мне, – писал Фабер Чези. – Удивленный, я сказал ему, что этот превосходный прибор (un bellissimo occhialino) – второй Творец (un altro Creatore), поскольку он делает видимыми вещи, о существовании которых до того не знали»[549]. Но Чези было не до мух. Пчелы – вот на что в первую очередь следует смотреть через замечательный прибор Галилея!

В сентябре 1624 г. Чези, наконец, получает от Галилея микроскоп еще более совершенной конструкции. «Я с безграничным удивлением наблюдал [через occhialino] великое множество мельчайших животных, – писал ученый своему другу и патрону, – из которых блоха – самое ужасное, а комар и мошка – очень красивы»[550]. Но Чези нужны были главные насекомые тогдашнего Рима, ибо только при правильном выборе темы исследования «science, politics, and panegyric went hand in hand»[551].

Работа, начатая в конце 1624 г., шла лихорадочными темпами и завершилась тремя вышедшими друг за другом изданиями, приуроченными к празднованию второй годовщины понтификата Урбана VIII. Дата отмечалась широко и шумно. Поэты писали панегирики, музыканты торжественную музыку, а натурфилософы и математики уверяли папу, что без его покровительства они никогда ничего бы не открыли. Lincei решили льсить тоньше (все-таки они позиционировали себя как интеллектуальную элиту Италии). Поэтому свои труды они посвятили не непосредственно Урбану, но … пчелам. Ведь цель Академии – изучать Природу!

Первый дар Академии, поднесенный Святейшему, представлял собой большой (41.6 х 30.7 см) плакат с гравюрой Маттиаса Грейтера (Greuter M.) под названием Melissographia (от греч. melissa – пчела, мед)[552]. В центре гравюры – расположенные в углах правильного треугольника три пчелы, как они наблюдались в микроскоп Ф. Стеллути. Вокруг пчел изображены разнообразные растения.

Галилей же, направляя стопы в Рим, преследовал свою цель – получить возможность дальнейшей защиты коперниканства, надеясь, что Чези ему поможет. Как видим, намерения и ближайшие планы Чези и Галилея, мягко говоря, совпадали не вполне, но они «didn’t see into each other’s cards»[553].

 

Воскресным утром 21 апреля 1624 г. Галилей покинул Акваспарту и поздно вечером следующего дня прибыл в Рим, а утром 23 апреля он уже был принят папой, с которым беседовал в течение часа в присутствии младшего брата Его Святейшества кардинала Антонио Барберини старшего (.. Barberini sen.; 1569 – 1646), устроившего эту аудиенцию. На следующий день, в среду, Галилей был принят Карло де Медичи (C. de’Medici; 1595 – 1666; кардинал с 1615 г.), братом Козимо II и кардиналом Франческо Барберини (F. Barberini; 1597 – 1679), племянником Урбана.

Вместе с тем Галилей, которому в феврале 1624 г. исполнилось 60 лет, проявлял крайнюю осторожность и уже далеко не всем, как то было ранее, спешил рассказать о главной цели своего визита. Определенную надежду он возлагал на кардинала Ф. фон Цоллерна, который обещал «поднять этот вопрос (Галилей не уточняет, о чем именно идет речь, надеясь, что адресат, князь Чези, догадается. – И. Д.) в беседе с Его Святейшеством»[554]. Но Урбану было не до коперниканства. Верховного понтифика волновала куда более важная в тот момент политическая проблема, вставшая перед Св. Престолом: как сохранить нейтралитет в продолжавшейся уже шесть лет войне, названной впоследствии Тридцатилетней (1618 – 1648). Главная забота Урбана VIII – не стать габсбургской «imperial puppet», т. е. сохранить независимость папской власти в первую очередь от испанских Габсбургов. Поэтому он поддержал Ришелье в его борьбе против Испании и Австрии (подр. об этом в следующем разделе).

Галилей понимает – сейчас папе не до него, и 23 мая 1624 г. он сообщает Иоганнесу (Джиованни) Фаберу (J. Faber; 1574 – 1629), врачу из Баварии, члену Accademia dei Lincei, что через шесть дней собирается покинуть Рим. «Я надеюсь, – пишет в свою очередь Фабер Чези 24 мая 1624 г., – что кардинал Цоллерн.сумеет вытянуть из папы хоть что-то о системе Коперника»[555]. Наконец-то в переписке, так или иначе связанной с пребыванием Галилея в Риме весной 1624 г., была ясно указана главная цель его визита, как говорят англичане, let the cat out of the bag. Но ждать, пока Цоллерн встретится с папой, пришлось долго, до начала июня. И Галилей ждал.

1 июня 1624 г. в апартаментах Цоллерна собрались: Галилей, И. Фабер, отец Никколо Риккарди (доминиканец, давший Imprimatur на публикацию Il Saggiatore) и некий Г. Шопп (G. Schopp), немецкий протестант, перешедший недавно в католичество. «Мы выяснили, – сообщил Фабер Чези, – что отец Мостро (.[adre] Mostro, т. е. Н. Риккарди; см. о нем далее. – И. Д.) всецело на нашей стороне (molto per noi), но он не советует в данное время начинать вновь остывшие споры»[556].

По поводу этой встречи Галилей не без покровительственной иронии писал Чези (8 июня 1624 г.), что ее участники, «конечно, не в состоянии говорить об астрономии стихами, как они того желали бы, но твердо держатся мнения, что [астрономические рассуждения] – не предмет веры и не следует привлекать [к их обсуждению] Св. Писание. Что же касается их истинности или ложности, то отец Мостро не поддерживает ни Птолемея, ни Коперника, а довольствуется собственным суждением – небесные тела без всяких усилий движутся ангелами…»[557].

7 июня 1624 г. Цоллерн смог поговорить с Урбаном VIII, о чем я уже писал выше. Это не была встреча, специально устроенная для обсуждения статуса гелиоцентризма. Все гораздо проще: Цоллерн уезжал в свой диоцез в Богемию и, как полагается в таких случаях, нанес визит вежливости верховному понтифику, затронув в разговоре с ним и вопрос о теории Коперника. Ответ папы был не намного лучше позиции «отца Мостро». Фактически Урбан VIII настаивал на том же, на чем и А. Осиандер, только «инструментализм» (я буду faute de mieux использовать этот термин. – И. Д.) верховного понтифика был откровенно теологизированным: любая астрономическая (и вообще – научная) теория признавалась в принципе недоказуемой, ибо Господь всемогущ и в состоянии множеством способов сделать то, что, как нам представляется, может быть сделано одним-единственным или вообще никаким.

Галилей, в отличие от Цоллерна, за полтора с лишним месяца своего пребывания в Риме встречался с папой шесть раз, решив при этом ряд важных для себя вопросов – о пособиях для сына Винченцо и дочери Вирджинии (Марии Челесты), о назначении во францисканский монастырь в Арчетри, где находилась Мария Челеста, нового духовника[558] и т. д. Он даже получил от Святейшего кое-какие подарки (в частности, живописное полотно и две медали, золотую и серебряную)[559]. Но нет никаких указаний на то, что в их беседах затрагивалась космологическая тематика. Все, что Галилей смог узнать о позиции Урбана в этом вопросе, исходило из рассказа Цоллерна. Впрочем, ответ, данный папой кардиналу, можно было считать обнадеживающим, ведь Святейший ясно выразился – Церковь не осуждала коперниканство как ересь, но только как необдуманное утверждение. Радовало и весьма благосклонное отношение Урбана VIII к Il Saggiatore, а также явное желание Его Святейшества быть главным патроном ученого, о чем понтифик не приминул сообщить Фердинанду II. На большее рассчитывать не приходилось, и 16 июня 1624 г. Галилей покидает Рим в компании друзей-флорентийцев – Микеланджело Буонарроти мл. и епископа Франческо Нори (F. Nori; ? – 1632). Он спешит домой, чтобы, как он выразился в письме Чези, «очиститься».



[1] Термин, хотя и весьма распространенный в литературе, но неточный, потому как лично для Галилея вся описанная далее история закончилась увещанием (его не вызывали на допросы в Инквизицию) и последующей радушной аудиенцией, данной ему 11 марта 1616 г. папой Павлом V.

[2] См. подр.: Дмитриев И. С. Увещание Галилея. СПб: Изд-во «Нестор – История», 2006. С. 146 – 174.

[3] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. P. 61; Vol. XIX. P. 571. Здесь и далее я ссылаюсь на двадцатитомное собрание сочинений Галилея, так называемое Edizione Nazionale: Le Opere di Galileo Galilei / Direttore A. Favaro. Firenze: G. Barbèra Editore, 1890 – 1909 (второе издание: Le Opere di Galileo Galilei / Direttore Giorgio Abetti. Firenze: G. Barbèra. Ristampa della Edizione Nazionale, 1929 – 1939; третье издание: Le Opere di Galileo Galilei. Nuova ristampa della Edizione Nazionale. Firenze: G. Barbèra, 1964 – 1966),.далее сокр. Galileo Galilei. Le Opere.

[4] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. Pp. 212 – 213.

[5] Новый шестилетний контракт должен был быть подписан еще в 1604 г., но власти Республики тянули два года, платя Галилею прежнее жалованье, ссылаясь на нехватку денег в казне. Возможно, за ученого похлопотали влиятельные друзья, в частности, Д. Сагредо.

[6] Расставшись с Галилеем накануне его отъезда во Флоренцию, М. Гамба вышла вскоре замуж за Д. Бартолуцци (G. Bartoluzzi). Галилей продолжал поддерживать с ней и с ее мужем хорошие отношения. Дети Галилея считались незаконными (в церковных записях указано либо, что отец неизвестен, либо вообще ничего не сказано). Но впоследствии Галилей сумел добиться официального признания Винченцо своим законным сыном. Дочерей же он отдал в монастырь, видимо, по экономическим причинам: он не мог дать за них приданое, отвечающее его высокому придворному положению.

[7] Как профессор универстета Галилей не платил налога на производство и торговлю вином.

[8] В 1610 г. Галилей смог одолжить 400 дукатов (весьма солидная сумма, годовое жалованье большинства профессоров) Чезаре Кремонини под 6% годовых. Кремонини хотя и был самым высокооплачиваемым профессором Падуанского университета, но жил явно не по средствам – два экипажа, шесть лошадей и т. д., и потому постоянно нуждался в деньгах. Когда Галилей покинул Венецианскую республику и отправился во Флоренцию, поддерживавшую Св. Престол, с которым Венеция была неизменно в натянутых отношениях, Кремонини расценил этот шаг бывшего коллеги как политическое предательство и заявил, что 400 дукатов он Галилею вернет, но процентов платить не будет.

[9] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. P. 231 – 234.

[10] После переезда во Флоренцию Галилей практически перестал нуждаться в деньгах и считать каждый флорин. Он только два раза попросил выплатить ему годовое жалованье вперед – в 1614 и в 1628 – 1629 гг., что было связано в первом случае с устройством дочерей в монастырь (плата при этом была соизмерима с выплатой хорошего приданого), а во втором, как полагают некоторые биографы Галилея (см., например: Wootton D. Galileo: Watcher of the Skies. New Haven: Yale University Press, 2010. P. 69) – с расходами, по выплате приданого для незаконной дочери.

[11] К примеру, великому Джамболонья (Giovanni da Bologna или Jean de Boulogne; 1529 – 1608), создателю знаменитого «летящего» Меркурия (Medici Mercury) и «Похищения сабинянок», более сорока лет прослужившему при дворе Медичи, платили в конце жизни около 300 флоринов в год (Trevor-Roper H. Princes and Artists. London: Thames Hudsen, 1976. Pp. 109 – 112, 130). Пожалуй, только П. Гвиччардини, тосканскому послу в Риме, в некоторые годы (sic!) платили столько же, сколько Галилею. Правда, кроме официального жалования многие придворные получали в подарок своего рода премиальные – медали, лошадей, предметы убранства и т. д. Но в любом случае Галилей, тоже не обделенный великогерцогскими щедротами, оказался в десятке самых высокооплачиваемых cortigiani.

[12] Biagioli M. Galileo the Emblem Maker // ISIS, 1990. Vol. 81. Pp. 230 – 258; P. 239.

[13] Галилей Г. Звездный вестник // Галилей Г. Избранные труды: В 2-х томах. Т. I. М.: Наука, 1964. С. 11 – 54 (пер. И. Н. Веселовского); С. 37 (перевод мною слегка изменен. – И. Д.)

[14] Сам термин «спутники Юпитера» был введен в 1618 г. И. Кеплером (J. Kepler; 1571 – 1630).

[15] Галилей Г. Звездный вестник (Комментарии И. Н. Веселовского). С. 589 – 598; С. 594. Галилей в письме Б. Винта от 30 июля 1610 г. сообщил, что 25 июля 1610 г. увидел в свою «трубу» Сатурн, состоящим как бы из трех частей, «Altissimum planetam tergeminum observavi (высочайшую планету тройную наблюдал)», как он выразился в шифрованном сообщении (анаграмме) И. Кеплеру (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. P. 410), и позднее, 13 ноября 1610 г., он о том же писал тосканскому послу при императорском дворе Джулиано де’ Медичи (G. de’Medici di Castellina; 1574 – 1636): «Я наблюдал, что Сатурн – не одна звезда, а три вместе, которые почти соприкасаются (non una stella sola, ma tre insieme, le quail quasi si toccano); они совершенно неподвижны друг в отношении друга и расположены так: oOo» (ibid. P. 474). Через два года Галилей обнаружил, что звездочки возле диска Сатурна исчезли, что казалось необъяснимой загадкой. Только в 1655 г. Х. Гюйгенс (Chr. Huygens; 1629 – 1695) с помощью сначала 12 футового телескопа (дававшего 50-кратное увеличение), а затем, в 1658 г., с помощью нового 23-футового телескопа установил, что Сатурн окружен кольцом, которое перестает быть видимым земному наблюдателю, когда оно поворачивается к Земле ребром: «Annulo cingitur, tenui, plano, nusquam cohaerente, ad eclipticam inclinato (кольцом окружен тонким, плоским, нигде не прикасающимся, к эклиптике наклоненным)» ([Huygens Chr.] Cristiani Hugenii Zulichemii, Const. F. systema Saturnium, sive De causis mirandorum Saturni phænomenôn, et comite ejus planete novo. Hagæ-Comitis: ex typographia Adriani Vlacq., M.DC.LIX [1659]).

[16] Галилей Г. Звездный вестник. С. 23 – 24. В декабре 1610 г. Галилей сообщил Джулиано де’ Медичи об открытии фаз Венеры (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. P. 483).

[17] Штекли А. Э. Галилей. М.: Молодая гвардия, 1972 (Сер.: «Жизнь замечательных людей». Вып. I (508)). С. 129.

[18] Согласно теории Птолемея, освещенная часть диска Венеры стремится к полуокружности, но никогда такой формы не достигает. Эта теория допускала две возможности: 1) Венера всегда находится «ниже» Солнца, т. е. ее эпицикл расположен между Землей и Солнцем, что в упрощенном виде можно представить следующим образом

и 2) Венера всегда расположена выше Солнца, т. е. последнее всегда находится между Землей и эпициклом планеты (в данной сноске, я использую рисунки из статьи П. Пальмиери: Palmieri P. Galileo and the discovery of the phases of Venus // Journal for the History of Astronomy, 2001. Vol. 32. Part 2, № 107. Pp. 109 – 129).

В первом случае теория Птолемея дает следующую последовательность фаз:

Такая картина похожа (но не совпадает в полной мере!) с той, которую наблюдал Галилей в конце 1610 г.

Во втором случае (Венера всегда выше Солнца) картина смены фаз не наблюдается:

Теория Птолемея не позволяла решить, какая из двух указанных возможностей отвечает реальности. Сам Птолемей склонялся к тому, что Венера всегда движется ниже Солнца (т. е. реализуется первая из перечисленных возможностей). Самая большая неожиданность для традиционной астрономии состояла в том, что по данным наблюдений (если интерпретировать их в рамках птолемеевой теории) Венера двигалась то выше, то ниже Солнца.

Вместе с тем, согласно Копернику, диск Венеры освещен полностью, когда планета находится за Солнцем, т. е. в верхнем соединении (Солнце оказывается между планетой и Землей). В нижнем соединении (планета между Землей и Солнцем) к земному наблюдателю обращена неосвещенная часть Венеры:

Вблизи же нижнего соединения планета выглядит как узкий серп, а в положении максимальной элонгации освещена половина диска. Таким образом, смена фаз Венеры согласно теории Коперника не совпадает ни с одним вариантом фаз, допускавшимся Птолемеем. Когда Галилей приступал к наблюдениям Венеры (конец сентября или начало октября 1610 г.), он увидел почти полностью освещенный диск и ему нужно было дождаться того времени, когда он сможет наблюдать Венеру «на ущербе». Действительно, к концу декабря он увидел планету в форме серпа, который становился все .же, после чего Галилей 30 декабря 1610 г. сообщил Клавиусу и Кастелли о своем открытии фаз Венеры (точнее, об открытии того, что ее фазы, отвечают предсказаниям гелиоцентрической теории) (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. Pp. 499 – 502; 502 – 504).

[19] См., к примеру: Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 160.

[20] Galileo Galilei. Sidereus Nuncius Magna, Longeque Admirabilia Spectacula pandens etc. Venetia: Apud Thomam Baglionum, 1610. Полное название: «Звездный вестник, возвещающий великие и очень удивительные зрелища и предлагающий на рассмотрение каждому, в особенности же философам и астрономам, Галилео Галилеем, Флорентийским патрицием, Государственным математиком Падуанской гимназии, наблюденные через подзорную трубу, недавно им изобретенную, на поверхности Луны, бесчисленных неподвижных звездах, Млечном Пути, туманных звездах и, прежде всего, на четырех планетах, вращающихся вокруг звезды Юпитера на неодинаковых расстояниях с неравными периодами и с удивительной быстротой; их, не известных до настоящего дня ни одному человеку, автор недавно первый открыл и решил именовать их Медицейскими звездами, – в Венеции, у Фомы Бальони, 1610, с разрешения властей и с привилегией». (См. также: Galileo Galilei. Le Opere. Vol. III. Pt. 1. Pp. 53 – 96; русский перевод – см. сноску 13). Об астрономических открытиях Галилея см.: Shea W. R. Galileo Galilei: an astronomer at work // Nature, Experiment and the Sciences. Essays on Galileo and the History of Science in Honour to Stillman Drake / Ed. T. H. Levere and W. R. Shea. Dordrecht-Boston-London: Kluwer Academic Publishers, 1990. (Boston Studies in the Philosophy of Science. Vol. 120). Pp. 51 – 76; Helden A. van. Telescopes and Authority from Galileo to Cassini // Osiris, 1994. Vol. 9. Pp. 9 – 29; Biagioli M. «Playing with the Evidence» // Early Science and Medicine, 1996. Vol. 1. № 1. Pp. 70 – 105.

[21] Фантоли А. Галилей: В защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви / Пер. с итал. А. Брагина. М.: Издательство «МИК», 1999. С. 94 – 107; Shea W. R. & Artigas M. Galileo in Rome: The Rise and Fall of the Troublesome Genius. Oxford: Oxford University Press, 2003. Pp. 26 – 30.

[22] Получил он поддержку и от Томмазо Кампанеллы (T. Campanella; 1568 – 1639), который, находясь в неаполитанской тюрьме, прочитал Sidereus Nuncius и пришел в восторг от того, что Галилей «открыл глаза людям, показав им новое небо и новую Землю на Луне» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 23). Вместе с тем Кампанелла советовал Галилею почаще ссылаться на отцов Церкви и уверять, что именно ими предсказаны его открытия.

[23] Horky M. Brevissima peregrinatio contra Nuncium sidereum ecc. Excusum Mutnae: Apud Iulianum Cassianum, 1610 // Galileo Galilei. Le Opere. Vol. III. Pt. 1. Pp. 129 – 145.

[24] Плутарх. О лике, видимом на диске Луны // Философия природы в античности и в средние века / Под общей ред. П. П. Гайденко и В. В. Петрова. М.: Прогресс-Традиция, 2000. С. 132 – 183.

[25] Sitio F. ΔΙΑΝΟΙΑ Astronomica, Optica, Physica ecc. Venetiis: Apud Petrum Mariam Bertanum, 1611 // Galileo Galilei. Le Opere. Vol. III. Pt. 1. Pp. 203 – 250.

[26] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. III. Pt. 1. Pp. 253 – 290.

[27] Впрочем, имя Галилея упомянуто в этой рукописи всего один раз, при этом Коломбе высказывает свое восхищение человеком, открывшим спутники Юпитера. Однако все сочинение составлено так, что ни у кого не возникало сомнения, с кем в действительности спорил автор.

[28] «Ты поставил землю на твердых основах: не поколеблется она во веки и веки» (Пс. 104:5; в православной Библии – Пс. 103:5); «Трепещи пред Ним, вся земля, ибо Он основал вселенную; она не поколеблется» (1 Пар. 16:30); «Он распростер север над пустотою, повесил землю ни на чем» (Иов. 26:7); «Я [премудрость] родилась прежде, нежели водружены были горы …» (Прит. 8:25); «Кто восходил на небо и нисходил?» (Прит. 30:3); «Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит» (Еккл. 1:5) и т. д.

[29] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. III. Pt. 1. P. 290. Сочинение Коломбе написано на итальянском языке, но главный свой вывод автор сформулировал на латинском, видимо, чтобы его позиция была ясна любому образованному европейцу.

[30] Ibid.

[31] Shackelford J. R. Providence, Power, and Cosmic Causality in Early Modern Astronomy: The Case of Tycho Brahe and Petrus Severinus // Tycho Brahe and Prague: Crossroads of European Science: Proceedings of the International Symposium on the History of Science in the Rudolphine Period, Prague, 22 – 25 October 2001 / Edited by J. R. Christianson, A. Hadravová, P. Hadrava & M.Šolc. Frankfurt am Main: Verlag Harri Deutsch, 2002 (Acta Historica. Astronomiae 16). Pp. 46 – 69.

[32] Речь здесь идет о спутниках Юпитера, которые Галилей назвал Медицейскими звездами в честь семейства Медичи (подр. см.: Дмитриев И. С. Увещание Галилея. СПб: Изд-во «Нестор – История», 2006. С. 146 – 174).

[33] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. Pp. 100 – 101.

[34] Цит. по: Собел Д. Дочь Галилея. Исторические мемуары о науке, вере и любви / Перев. О. В. Чумичевой. СПб.: Амфора, 2006. С. 59.

[35] Видимо, речь идет о Франческо Мария Бурбон дель Монте (F. M. Bourbon del Monte; 1549 – 1627; кардинал с 1588).

[36] Первые два закона были сформулированы Кеплером в трактате Astronomia nova (1609):

1. В невозмущённом движении (т. е. в задаче двух тел) орбита движущейся точки есть кривая второго порядка, в одном из фокусов которой находится центр силы притяжения. Таким образом, орбита материальной точки в невозмущённом движении – это некоторое коническое сечение, то есть окружность, эллипс, парабола или гипербола.

2. В невозмущенном движении площадь, описываемая радиус-вектором движущейся точки, изменяется пропорционально времени.

Третий закон был предложен Кеплером в сочинении Harmonices Mundi (1619):

3. В невозмущенном эллиптическом движении двух материальных точек произведения квадратов времен обращения на суммы масс центральной и движущейся точек относятся как кубы больших полуосей их орбит, т. е.

,

где .1 и .2 – периоды обращения двух точек, .1 и .2 – их массы, .0 – масса центральной точки, .1 и .2 – большие полуоси орбит точек. Пренебрегая массами планет по сравнению с массой Солнца, получаем третий закон Кеплера в более простой форме: квадраты периодов обращений двух планет вокруг Солнца относятся как кубы больших полуосей их эллиптических орбит. Формулировки всех трех законов даны мною в несколько модернизированном виде. См. также: Белый Ю. А. Иоганн Кеплер (1571 – 1630). М.: Наука, 1971.

[37] Выгодский М. Я. Галилей и Инквизиция. Ч. I. Запрет пифагорейского учения. М.; Л.: Гостехтеориздат, 1934. С. 62.

[38] Shea W. R., Artigas M. Galileo in Rome. P. 32.

[39] О чем см. далее.

[40] Цит. по: Biagioli M. Galileo Courtier: The Practice of Science in The Culture of Absolutism. Chicago & London: The University of Chicago Press, 1993. P. 77.

[41] Цит. по: Кузнецов Б. Г. Галилей. М.: Изд-во «Наука», 1964. С. 102 – 103.

[42] Hargreaves-Mawdsley W. N. A History of Academical Dress in Europe. Oxford: Clarendon Press, 1963 (2nd ed.: Westport, Conn.: Greenwood Press, 1978); Schmitt C. B. The Faculty of Arts at Pisa at the Time of Galileo // Physis: Rivista Internazionale di Storia della Scienza, 1972. Vol. 14. Pp. 243 – 272.

[43] Davies J. Culture and Power: Tuscany and its Universities (1537 – 1609). Leiden; Boston: Brill, 2009 (Ser.: Education and Society in the Middle Ages and Renaissance; Vol. 34). Pp. 133 – 134.

[44] Аналогичные распоряжения делались и позднее, в 1610 и 1613 гг. и только в 1614 г. студентам разрешили носить одежду по своему выбору, но скромную («in abito pèro modesto, e civile, come si conviene»), профессоров же по-прежнему обязывали носить тогу под угрозой штрафа в 10 скуди (Reynolds A. Galileo Galilei and the Satirical Poem «Contro il portar la toga»: the Literary Foundations of Science // Nuncius: Annali di Storia della Scienza, 2002. Anno 17, fasc. 1. Pp. 45 – 62; P. 47).

[45] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. P. 44.

[46] Ibid. P. 296. Ни одного автографа поэмы не сохранилось, но авторство Галилея подтверждается письмом математика и астронома Винченцо Реньери (V. Renieri; 1606 – 1647) Галилею от 20 февраля 1641 г. (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XVIII. P. 302; см. также: ibid., p. 327). Впервые поэма была опубликована под заглавием Capitolo del Galileo In biasimo della Toga в сборнике: Il terzo libro dell’Opere burlesche di M. Francesco Berni, di M. Gio. della Casa, dell'Aretino, de'Bronzini, del Franzesi, di Lorenzo de'Medici, del Galileo, del Ruspoli, del Bertini, del Firenzuola, del Lasca, del Pazzi, e di altri autori. Firenze [i. e. Napoli], 1723. Pp. 177 – 187.

[47] В качестве примера приведу отрывок из первой части диалога Дж. Бруно La cena de le Ceneri:

«Смит. Хорошо говорят по-латыни?

Теофил. Да.

Смит. Джентельмены?

Теофил. Да.

Смит. С хорошей репутацией.

Теофил. Да.

Смит. Ученые?

Теофил. Довольно компетентные.

Смит. Благовоспитанные, вежливые, культурные?

Теофил. В известной степени.

Смит. Доктора.

Теофил. Да, сударь. Да, господи, да, матерь Божия. Да, да. Я думаю, что они из Оксфордского университета.

Смит. Квалифицированные?

Теофил. Ну как же нет? Избранные люди, в длинных мантиях, облаченные в бархат. У одного – две блестящие золотые цепи 12 вокруг шеи. У другого – боже ты мой! – драгоценная рука с дюжиной колец на двух пальцах, которые ослепляют глаза и душу, если любуешься ими. Похож на богатейшего ювелира.

Смит. Выказывают познания и в греческом языке?

Теофил. И к тому же еще и в пиве.

Пруденций. Отбросьте слова «и к тому же еще», так как это затасканное и устарелое выражение.

Фрулла. Помолчите, маэстро, пока никто с вами не говорит.

Смит. А какой у них вид?

Теофил. Один похож на стража великанши и Оркуса, другой на привратника богини тщеславия» (Бруно Дж. Пир на пепле, описанный в пяти диалогах четырех собеседников с тремя соображениями относителтьно двух вопросов (Пер. и комм. Я. Г. Емельянова) // Бруно Дж. Избранное / Вступит. статья А. Н. Веселовского. Самара: Издат. дом «Агни», 2000. С. 65 – 188. С. 74 – 75).

[48] Galileo Galilei. Scritti letterari / A cura di A. Chiari. Firenze: Le Monnier, 1970. P. X.

[49] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 156. Рудзанте (Ruzzante, настоящее имя – Angelo Beolco; 1502 – 1542; ruzzante – причастие от глагола ruzzare – резвиться, весело играть) – выдающийся итальянский драматург. Сочинял фарсовые комедии из крестьянской жизни, написанные по большей части на падуанском диалекте. Сам выступал в качестве актера, исполняя в своих пьесах роль крестьянина Рудзанте (т. е. «шутника»), несколько напоминающего маску Арлекина в Commedia dell’Arte.

[50] Pease A. S. Things Without Honor // Classical Philology, 1926. Vol. 21, № 1. Pp. 27 – 42.

[51] В этой поэме поводом для войны становится то, что царь лягушек Вздуломорда утопил мышонка Крохобора, которого перевозил на своей спине. Далее в конфликт вмешиваются боги Олимпа, одни из которых на стороне лягушек, другие – мышей.

[52] Европейские поэты Возрождения / Вступит. ст. Р. Самарина. М.: Художественная литература, 1974. (Библиотека всемирной литературы; Т. 32. Серия вторая: Литература Древнего Востока, Античного мира, Средних веков, Возрождения, 17 и 18 веков). C. 142.

[53] Поэтический стиль, связанный с высокопарным повествованием о низком предмете, получил название бернеско.

[54] Tansillo L. Scelte rime burlesche di Mauro, Molza, Bino, Dolce, Lori e Firenzuola – Il vendemmiatore a cui si aggiungono le stanze d'incerto autore in lode della menta e la caccia d'amore di Francesco Berni. Capolago: Tipografia Elvetica, 1849.

[55] Castelli B. Risposta alle Opposizioni del S. Lodovico delle Colombe, e del S. Vincenzio de Grazia, Contro al Trattato del Sig. Galileo Galilei, delle cose che stanno sù l'Acqua, ò che in quella si muouono. All'illvstriss. Sig. Enea Piccolomini Aragona, Signore de Sticciano, &c. Nella quale si contengono molte considerazioni filosofiche remote dalle vulgate opinion. Florence: Cosimo Giunti, 1615. (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. IV. Pp. 449 – 790; Frammenti attenenti alla Scrittura in Risposta a L. delle Colombe e V. di Grazia. Ibid. Pp, 441 – 447) .

[56] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. IV. P. 446.

[57] Цит. по: Reynolds A. Galileo Galilei's Poem «Against Wearing the Toga» // Italica, 1982. Vol. 59, № 4 (Renaissance). Pp. 330 – 341; P. 332.

[58] Там же.

[59] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. IX. P. 213.

[60] Ibid. P. 214.

[61] Ibid. P. 215.

[62] Ibid. P. 215.

[63] Ibid. P. 216.

[64] К этому можно добавить, что одежда могла служить средством скрыть настоящий пол своего носителя, что неоднократно обыгрывалось в комедиях переодеваний (и античных, и ренессансных). Примером может служить, скажем, «Каландро (Il Calandro)» кардинала Бернардо Довици по прозвищу Биббиена (Bernardo Dovizi или Bibbiena; 1470 – 1520), где глупый муж-рогоносец Каландро влюбляется в любовника жены, переодетого в женское платье. Более известный пример – «Комедия ошибок» У. Шекспира.

[65] Ibid. P. 218.

[66] Ibid. P. 219.

[67] Ibid. P. 220.

[68] Ibid. P. 218.

[69] Heilbron J. L. Galileo. Oxford: Oxford University press, 2010. P. 62.

[70] Тема маски, характерная для итальянской, особенно венецианской, культуры, не раз встречается в более поздних сочинениях Галилея. Примером может служить следующий отрывок из Dialogo: «Сальвиати. Видите, синьор Симпличио, к чему может привести застарелый предрассудок! Запечатлев в своем воображении за много лет, что небо, а не Земля, обращается в двадцать четыре часа и что, следовательно, полюсы этого обращения находятся на небе, а не на земном шаре, вы не можете даже на час отрешиться от этого привычного взгляда и проникнуться противоположным» (Галилей Г. Диалог о двух главнейших системах мира – птолемеевой и коперниковой // Г. Галилей. Избранные труды: в 2-х тт. Т. I. М.: Наука, 1964. С. 97 – 555; С. 269). К сожалению, приведенный русский перевод выделенного мною курсивом фрагмента реплики Сальвиати не дает возможности уловить использованную Галилеем аналогию с образом одежды–маски; в оригинале: «spogliarvi quest’abito e mascherarvi del contrario» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. VII. P. 401). Но и сам Сальвиати неоднократно заявляет, что он лишь разыгрывает из себя коперниканца: «Прежде чем идти дальше, я должен сказать синьору Сагредо, что в этих наших беседах я выступаю как коперниканец и разыгрываю его роль как актер (in questi nostri discorsi fo da Copernichista, e lo imito quasi sua maschera), но не хочу, чтобы вы судили по моим речам о том, какое внутреннее действие произвели на меня те доводы, которые я как будто привожу в его пользу, пока мы находимся в разгаре представления пьесы; сделайте это потом, после того как я сниму свой наряд (ma dopo che avrò deposto l’abito) и вы найдете меня, быть может, отличным от того, каким видите на сцене» (Галилей Г. Диалог. С. 230; Galileo Galilei. Le Opere. Vol. VII. Pp. 157 – 158). В другой реплике Сальвиати, обращаясь к Симпличио, говорит о себе: «я, относящийся безразлично к этим мнениям (речь идет о разных предположениях относительно свободного падения. – И. Д.) и только на манер актера в этих наших представлениях замаскировавшийся под Коперника (io, che sono indifferente tra queste opinioni e solo a guisa di comico mi immaschero da Copernico in queste rappresentazioni nostre)» (Галилей Г. Диалог. С. 354; Galileo Galilei. Le Opere. Vol. VII. P. 281).

[71] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. P. 55; Renan E. Averroès et la̓verroïsme: essai historique. 4. éd., rev. et augm.

Paris: Calmann Lévy, 1882. P. 326.

[72] Ibid. P. 296.

[73] Примером может служит следующий фрагмент из второй песни «Рая»:

И этот строй объемлет, всеединый,

Все естества, что по своим судьбам –

Вблизи или вдали от их причины.

Они плывут к различным берегам

Великим морем бытия, стремимы

Своим позывам, что ведет их сам.

Пройдя семь небесных сфер, Данте видит, сколь мал и жалок земной мир перед бесконечностью Вселенной:

Тогда я дал моим глазам вернуться

Сквозь семь небес – и видел этот шар

Столь жалким, что не мог не усмехнуться.

Здесь уместно вспомнить также «Сон Сципиона» Цицерона: «Я смотрел с него (т. е. с Млечного Пути. – И. Д.) на Вселенную, и она представлялась мне великолепной и удивительной. <...> И сама земля казалась мне такой маленькой, что я с сожалением посмотрел на нашу Империю, занимавшую на ней как бы одну точку» (цит. по: Голенищев-Кутузов И. Н. Данте. М.: Молодая гвардия.1967. С. 278).

[74] Тифий (Тифис, Ифий) – в греческой мифологии звездочёт, кормчий «Арго» на пути в Колхиду.

[75] Marino G. L’Adone. In 2 vol. / A cura di Giovanni Pozzi. Milano: A. Mondadori, 1976. Pp. 528 – 530. См. также: Battistini A. «Cedat Columbus» e «Vicisti, Galilaee!»: due esploratori a confronto nell'immaginario barocco // Annali d'Italianistica, 1992. Vol. 10. Pp. 116 – 132.

[76] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. P. 454.

[77] Именно так в марте 1611 г. писал Галилею его падуанский друг, писатель и египтолог Лоренцо Пиньория (L. Pignoria; 1571 – 1631): «Credami V.S. che la memoria de’Colombi et de’Vespucci si rinovarà [rinnoverà] in lei, et ciò tanto più nobilmente, quant’è più degno il cielo che la terra» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 66).

[78] Strozzi G. La Venetia edificata: poema eroico / Con gli argomenti del Sig. Francesco Cortesi. Venetia: Appreso Antonio Pinelli, 1624. Canto 7: 52 – 57. См. также: Vaccalluzzo N. Galileo Galilei nella poesia del suo secolo. Raccolta di poesie edite e inedite scritte da' contemporanei in lode di Galileo, pubblicate in occasione del 3. centenario delle sue scoperte celesti. Milano: R. Sandron, 1910. (Collezione: Biblioteca Sandron di scienze e lettere; 48). Pp. lx – lxi.

[79] Campanella T. Lettere / A cura di Vincenzo Stampanato. Bari: Laterza, 1927. P. 241.

[80] Кампанелла Т. Город Солнца. Перевод с латинского и комментарии А. Петровского. М.: Изд-во АН СССР, 1954. С. 96.

[81] Olmi G. In essercitio universale di contemplatione e prattica: Federico Cesi e i Lincei // Università, Accademie e Società Scientifiche in Italia e in Germania dal Cinquecento al Settecento / Ed. L. Boehm e E. Raimondi. Bologna: Mulino, 1981. Pp. 169 – 236. Титулы синьора Чези звучат, конечно, красиво, но надо сказать, что бóльшая часть его владений представляла собой просто небольшие деревеньки.

[82] Слово linceo в итальянском означает рысь и зоркий (т. е. зоркий как рысь), поэтому в отечественной литературе эту академию часто называют «академией рысьеглазых». Об этой академии, кроме указанной выше статьи Джузеппе Ольми, см. также: Biagioli M. Knowledge, Freedom, and Brothery Love: Homosociality and the Accademia dei Lincei // Configurations: A Journal of Literature, Science, and Technology, 1995. Vol. 3, № 2. Рp. 139 – 166; Freedberg D. The Eye of the Lynx Galileo, His Friends, and the Beginnings of Modern Natural History. Chicago: University of Chicago press, 2002; Gabrieli G. Contributi alla storia della Accademia dei Lincei. 2 vols. Rome: Accademia Nazionali dei Lincei, 1989.

Поначалу, до 1609 г., деятельность Академии носила весьма ограниченный характер, но затем наметилось заметное оживление и к 1625 г. она имела отделения в Риме, Неаполе и Флоренции. Одна из особенностей Accademia dei Lincei состояла в том, что ее членами могли быть только мужчины и при этом для них исключались какие-либо интимные контакты с женщинами, поскольку «отвратительная зависимость от женщин» (Il carteggio linceo, I // Memorie della Reale Accademia Nazionale dei Lincei, Classe di Scienze morali, storiche e filologiche, ser. 6, 1938. T. 7. P. 71) подрывает целомудренное мужское братство и наряду с ленью, погоней за богатством и выгодным патронатом, а также приверженностью к традиционной натурфилософии, препятствует процессу познания мира, ибо вожделение делает человека несвободным. По словам Чези, «вместо подчинения [разуму], как это должно быть, тело узурпирует его авторитет и в результате длительной осады медленно захватывает мысли несведущего ума. В результате, ум избегает любой деятельности и хорошая предрасположенность [к познанию мира] замещается сначала тягой к удовольствиям и праздности, а потом стремлением к роскоши и множеством пустых наслаждений, которых достаточно не только для того, чтобы подавить нашу природную склонность к поиску истины, но и для того, чтобы увести от этого поиска и разрушить даже самых пламенных из нас, когда мы уже находимся на полпути к знанию» (Cesi F. Dei natural desiderio di sapere et Institutione de’Lincei per adempimento di esso // Scienziati del Seicento / A cura di Maria Luisa Altieri Biagi e di Bruno Basile. (Series: Letteratura italiana. v. 34, t. 2. Storia e testi; Galileo e gli scienziati del Seicento; t. 2). Milano; Napoli: Riccardo Ricciardi, 1980. P. 40). Чтобы сохранить природное желание познавать, «кому-то следует обеспечивать тело, т. к. хороший исследователь почти всегда помнит о нем лишь постольку, поскольку оно обеспечивает чувственное восприятие, необходимое разуму» (Ibid. Pp. 44 – 45). Чези считал Accademia dei Lincei именно таким заботливым и строгим смотрителем: «поскольку мы нуждаемся в хорошо организованном институте или армии философов (una militia filosofica) для подвига приобретения знаний, который является таким достойным, таким великим и столь подобающим мужчинам, … была создана Академия или собрание Lincei» (Ibid. P. 53).

[83] Создавая Академию, князь Чези, кроме всего прочего, надеялся определить свой новый статус в изменившемся социальном контексте. Он был свидетелем быстрого упадка старой римской аристократии, в том числе и своего рода, и понимал, что отныне, чтобы сохранить свое положение в обществе, придется участвовать «in the courtly rat race», конкурируя с агрессивными честолюбцами типа его друга Чьямполи. И, конечно, Чези чувствовал себя крайне дискомфортно среди карьеристов и выскочек, окружавших, а подчас и занимавших, престол Святого Петра (Biagioli M. Galileo Courtier: The Practice of Science in The Culture of Absolutism. Chicago & London: The University of Chicago Press, 1993. P. 293).

[84] По признанию Чези, не все члены Академии были коперниканцами, но все придерживались принципа «libertà di filosofare in naturalibus» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 150). Впрочем, один из активнейших членов Академии – Иоганн ван Хек (Heeck или Heckius J. van; 1579 – 1630), голландский врач, алхимик и астроном – защищал аристотелеву космологию (Ricci S. I Lincei e le «novità celesti» prima del Nuncius Sidereus // La diffusione del Copernicanesimo in Italia, 1543 – 1610 / A cura di Massimo Bucciantini, Maurizio Torrini. (Relazione per il convegno su «La diffusione del copernicanesimo in Italia. 1543 – 1610»; Napoli, 13 – 16 giugno 1991; Istituto Italiano per gli Studi Filosofici – Osservatorio Astronomico di Capodimonte). Firenze: L.S. Olschki, 1997. (Biblioteca di Nuncius, Firenze, Istituto e Museo di Storia della Scienza, Studi e Testi, 1997. T. 21). Pp. 221 – 236). См. также: Cesi F. Del natural desiderio di sapere et instituzione de' Lincei per adempimento di esso // Scienziati del Seicento / A cura di Maria Luisa Altieri Biagi e di Bruno Basile. Milano: Rizzoli Editore, 1969 (Ser.: I Classici Rizzoli); 2-е изд.: Milano; Napoli: Riccardo Ricciardi, 1980 (Series: Letteratura italiana. v. 34, t. 2. Storia e testi; Galileo e gli scienziati del Seicento; t. 2). Pp. 53 – 92; Sutton R. B. The Phrase Libertas Philosophandi // Journal of the History of Ideas, 1953. Vol. 14, № 2. Pp. 310 – 316.

[85] Occhiale дословно – глазной. Другие названия: perspicullum, arundo optica.

[86] Компания собралась небольшая, но довольно пестрая: выходцы из Германии Иоганн Шренк (Johann Schreck, Terrentius), студент Collegio Romano, в будущем миссионер в Китае, и врач Иоганн Фабер (Johann Faber); Ян Эк.(Jan Eck) из Голландии; Франческо Пиффери (Francesco Pifferi) из Сьены, который в 1604 г. опубликовал итальянский перевод Sphaera Клавиуса; Антонио Персио (Antonio Persio), математик и астроном-коперниканец, Джулио Чезаре Лагалла (Guilio Cesare Lagalla), римский философ-аристотелианец; Иоганнес (Джованни) Демизиани (Johannes Demisiani), по прозвищу In Greco, математик кардинала Гонзаго.

[87] Автором этого термина был либо Демизиани. либо сам Чези. См.: Rosen E. The Naming of the Telescope. New York: Henry Schuman, 1947.

[88] Между прочим, попасть в члены Академии было непросто. За восемь первых лет ее существования в члены Lincei было принято только четверо, и Галилей, таким образом, стал пятым, не считая самого Чези.

[89] Буквально – «оповещения»; прообраз современной газеты. На страницах Avvisi di Roma сообщались римские политические и прочие новости, а также слухи, ходившие по городу.

[90] Documenti sul barocco in Roma. / Racolti da J. A. F. Orbaan. Rome: Società Romana di Storia Patria, 1920. Vol. 2. P. 283. Как заметил Марио Бьяджиоли, «… размер жалования имел общественную значимость (a public gesture). Если бы Медичи проявили скупость в отношении Галилея, то они тем самым автоматически умалили бы значение Медицейских звезд в общественном мнении. Жалование Галилея – это не предмет динамики спроса и предложения, характерной для рыночной экономики, но скорее продукт экономики чести (the economy of honor), характерной для обмена статусными дарами (status-carrying gifts)» (Biagioli M. Galileo Courtier. P. 37). Договариваясь о размерах своего жалованья, Галилей запросил сумму, которую он получал в Падуанском университете, т. е. 1000 венецианских скуди, но во флорентийских флоринах (1 флорин (fiorino d’oro) был эквивалентен 3,54 г чистого золота). В принципе, он мог бы просить и больше, но вместо этого Галилей подал прошение об освобождении от ответственности за неуплату той доли в приданом сестер, которую должен был внести его брат Микеланджело.

[91] По мнению А. Фаваро, это был Джованни Никколини, но к этому времени в Рим прибыл новый посланник Великого герцога – П. Гвиччардини, который начал принимать дела от своего предшественника, поэтому трудно сказать точно, кто именно сопровождал Галилея на этой аудиенции. – И. Д.

[92] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 89.

[93] Ibid. Vol. XII. P. 242.

[94] Burke P. The great unmasker: Paolo Sarpi, 1551 – 1613 // History Today, 1965, № 15. P. 430. Так назвал Сарпи английский поэт Д. Мильтон («Padre Paolo the great unmasker»).

[95] Neue Briefe von Paolo Sarpi (1608 – 1616): Nach den im Fürstlich Dohna'schen Archiv aufgefundenen Originalen / Herausgegeben von Karl Benrath. Leipzig: Rudolf Haupt, 1909. S. 59.

[96] «Павел V Боргезе не обладал открытым и восприимчивым умом, он вообще был человеком умственно довольно ограниченным. Это был твердый и угрюмый администратор, канонист по образованию, с характером негибким и доктринерским. Он как-то сказал, что предпочел бы давать рабочим новые заказы, чем брать от ученых новые идеи» (Santillana G. de. The Crime of Galileo. London: Mercury Books, 1961. P. 111). Что касается отечественной литературы, то в ней такие характеристики верховного понтифика, как «фанатик и мракобес» стали стандартными.

[97] Конфликт с Венецией возник задолго до начала понтификата Павла V. Он имел как политико-экономические, так и теологические корни (см.: Лозинский С. Г. История папства. 3-е изд. М.: Изд-во политической лит-ры, 1986. С. 275 – 281). Обострению отношений между Республикой и курией способствовал запрет венецианских властей отчуждать в пользу духовенства земли и строить культовые учреждения в Республике без разрешения ее сената. В ответ Рим устами и пером кардинала Беллармино заявил: «Дух направляет и укрощает тело, поэтому светской власти не дозволено возвышаться над духовной, так же как распоряжаться ею или подавлять ее, что было бы равносильно мятежу и языческой тирании. Священнику надлежит судить императора, а не императору священника, ибо абсурдно утверждать, что овца направляет пастуха». Тогда друг Галилея П. Сарпи, опираясь на французскую доктрину королевской власти, заявил, что светская власть имеет такое же божественное происхождение, как и папская. В ответ Павел V отлучил от церкви все высшие органы Венецианской республики, от дожа до государственных консультантов и наложил на Республику интердикт. Однако власти Венеции не дрогнули. Они получили поддержку части местного духовенства, а иезуиты, капуцины и театинцы вынуждены были переселиться в Папскую область. Дело чуть было не дошло до полномасштабных военных действий, которые, однако, были приостановлены вмешательством Франции. Начались переговоры, в ходе которых обе стороны пошли на уступки. Курия настаивала на возврате в Республику иезуитов, но дож Венеции Лудовико Донато (L. Donato; 1536 – 1612) твердо стоял на своем: он не потерпит присутствия на территории своего государства ни одного иезуита.

[98] После провала Порохового заговора король Яков I (James I; правление: 1603 – 1625) и Парламент постановили ввести особую присягу на верность монарху (Oath of Allegiance) для каждого англичанина, независимо от его вероисповедания. Павел V запретил английским католикам приносить такую присягу. Как и в случае с Венецианской республикой, конфликт разгорался вокруг вопроса о соотношении статусов светской и папской власти. Когда же Яков I изъявил готовность признать папу главою церкви, но при условии отказа Св. Престола от претензий на низложение королей, Павел V заявил, что он не может отказаться от своих прав руководить светской властью, не впадая при этом в ересь.

[99] Кстати, он разрешил принявшим христианство китайцам проводить службу на их родном языке.

[100] В 1506 г. был заложен первый камень новой церкви, строительство которой продолжалось сто двадцать лет. В 1607 – 1617 гг. строительством собора руководил К. Мадерно (C. Maderno; 1559 – 1629). Так как Павел V пожелал, чтобы здание было более вместительным, архитектору пришлось придать ему базиликальный вид. Внутренней отделкой собора руководил Лоренцо Бернини, создавший поистине сказочное великолепие, которое превышает возможности человеческого восприятия. Фасад, законченный К. Мадерно в 1614 г., украшен гигантскими колоннами античного происхождения, между которыми расположены пять дверей, средние из них сохранились от прежней базилики Св. Петра, они были отлиты из бронзы в 1445 г. Над колоннами идет крупная латинская надпись, где говорится о том, что это здание было построено при Павле V. Так как эти слова находятся как раз над центральным входом, то в Риме стали острить по поводу того, что этот храм скорее Павла, чем Петра (см. подр.: Федорова Е. В. Знаменитые города Италии: Рим, Флоренция, Венеция. Памятники истории и культуры. М.: Издательство Московского университета, 1985. С. 187 – 188).

[101] Его сооружение продолжалось с 1590-х гг. до середины XVII столетия.

[102] Rowland W. Galileo’s Mistake: A New Look at the Epic Confrontation between Galileo and the Church. New York: Arcade Publishing, 2001. P. 12. В другом месте своей книги Роуленд, полемизируя с Сантильяной, позволил себе следующее едкое высказывание: «У меня есть сильное подозрение, что, получи проф. Сантильяна возможность встретиться и подискутировать с Павлом V или каким другим ренессансным папой, он вынужден был бы признать свою ограниченность по сравнению с их интеллектуальным совершенством. Ведь, в конце концов, они были ренессансными личностями, исключительными даже по меркам той эпохи» (P. 223).

[103] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. III. Pt. 1. Pp. 293 – 298.

[104] Так, например, в письме Б. Винта от 30 января 1610 г. Галилей сообщает: «Stampato che sia questo trattato che in forma di avviso mando a tutti I filosofi et matematici» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. Pp. 280 – 281; см. также: ibid. Pp. 283, 288, 300, 297, 357).

[105] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 192; Vol. VI. P. 257.

[106] Ibid. Vol. VI. Pp. 213, 215, 217.

[107] Совет десяти (итал. Consiglio dei Dieci) – орган Венецианской республики, возникший в 1310 г. В его функции поначалу входил надзор за сосланными заговорщиками, но в 1334 г. полномочия Совета были расширены – отныне в его ведении находились шпионаж, допросы и тюрьмы. Совет десяти представлял из себя совершенно закрытый и самостоятельный орган. Он обосновался во Дворце Дожей. Члены Совета не отчитывались даже перед специальными прокурорами. Кроме того, Совет выполнял цензорские функции. Совет десяти столь широко пользовался анонимными доносами, что в зданиях во многих местах в стенах сделали прорези и прикрепили к ним скульптурные маски, изображающие человеческие лица с открытыми ртами, для опускания туда доносов. Маски эти называли «устами льва», поскольку лев был символом Венеции.

[108] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. Pp. 227 – 228.

[109] Rosen E. The Title of Galileo’s Sidereus Nuncius // Isis, 1950. Vol. 41, № 3/4. Pp. 287 – 289; P. 289.

[110] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. III. Pt. 1. P. 59.

[111] Ibid. Vol. XVIII. P. 409.

[112] Ibid. Vol. VI. P. 388.

[113] Ibid. Pp. 388 – 389. Я везде сохраняю орфографию оригинала.

[114] Ibid. Vol. III. Pt. 1. P. 295.

[115] Оно вошло в третий том пятитомного собрания его сочинений Opera mathematica (первые три тома датированы 1611 годом, остальные 1612-м).

[116] «Quae cum ita sint, vident astronomi, quo pacto orbes coelestes constituendi sint, ut haec phaenomena possint salvari» (Clavius Chr..Opera mathematica. T. III. P. 275). А. Фантоли замечает по поводу приведенных слов Клавиуса: «Этой перемене точки зрения отца Клавия Кеплер придавал большое значение…» (Фантоли А. Галилей. С. 123, примечание 47). Добавлю, что не только Кеплер, но и английский астроном-коперниканец Джон Уилкинс (J. Wilkins; 1614 – 1672) понял цитированную фразу в том же духе. Однако, следует отметить, что Клавиус употребил глагол constituere – ставить, помещать, располагать, выстраивать, устанавливать, формировать и т. д., а не, скажем, immutare – менять, изменять. Тем самым он хотел сказать, что птолемеева космология, в том виде как она традиционно излагалась и понималась, требовала определенных усовершенствований.

[117] Цит. по: Выгодский М. Я. Галилей и Инквизиция. С. 55 – 56.

[118] См. подр.: Reeves E. Painting the Heavens: Art and Science in the Age of Galileo. Princeton: Princeton University Press, 1997; De Renzi S. Courts and Conversions: Intellectual Battles and Natural Knowledge in Counter-Reformation Rome // Studies in History and Philosophy of Science, 1996. Vol. 27, № 4. Pp. 429 – 449.

[119] Цит. по: Выгодский М. Я. Галилей и Инквизиция. С. 63.

[120] Галилей выехал из Рима в субботу 4 июня, а прибыл во Флоренцию 12 июня 1611 г. Как видим, дорога на родину заняла у него несколько больше времени, чем в вечный город, возможно, потому, что в обратный путь он отправился заметно обремененный славой.

[121] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. Pp. 87 – 88.

[122] См. подр.: Finocchiaro M. A. Philosophy versus Religion and Science versus Religion: the Trials of Bruno and Galileo // Giordano Bruno: Philosopher of the Renaissance / Ed. H. Gatti. Ashgate, 2002. Pp. 51 – 96; Gatti H. Giordano Bruno and Renaissance Science. Ithaca & London: Cornell University Press, 1999; Aquilecchia G. Bruno: 1583 – 1585. The English Experience / A cura di M. Ciliberto e N. Mann. Firenze: Leo Olschki Editore, 1997. Pp. 117 – 124.

[123] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. Pp. 92 – 93.

[124] Shea W. R., Artigas M. Galileo in Rome. Pp. 35 – 36.

[125] Фантоли А. Галилей. С. 102.

[126] Santillana G. de. The Crime of Galileo. Chicago: University of Chicago Press, 1976. P. 28. Весьма любопытно объяснение А. Э. Штекли, по мнению которого Беллармино придерживался следующей тактики: «существующее, уж коль оно существует, не отрицают, его выхолащивают» (Штекли А. Э. Галилей. М.: Молодая гвардия, 1972. (Серия: «Жизнь замечательных людей»). С. 146). А дабы отцы иезуиты, – развивает свою мысль Штекли, – «восприняли его [Беллармино] вопросник как инструкцию и не принялись рассуждать о том, о чем их не спрашивают», кардинал попросил астрономов Collegio Romano не переводить зря бумагу, а «ответить на этом же листе». Если трактовать всю эту историю как столкновение страдальца познания с церковными мракобесами, то лучшей версии и не придумать.

[127] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 102.

[128] «E mi piace ch’ella in particolare non approvi che la luna sia di superficia ineguale e montuosa» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 118), т. е. речь шла об осторожном отношении Клавиуса к утверждению Галилея о неровной поверхности Луны (см. п. 4 в ответе математиков Collegio Romano на запрос Беллармино).

[129] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 92. (Выгодский М. Я. Галилей и Инквизиция. С. 50). По мнению А. Э. Штекли, сам «кардинал Беллармино, дабы уберечь его (т. е. Галилея. – И. Д.) от рискованных шагов, предоставляет ему возможность ознакомиться со своим запросом и ответом математиков» (Штекли А. Э. Галилей. С. 147). Значит так, Беллармино, намереваясь выхолостить астрономические открытия Галилея, показывает тому документ, из которого ясно, что эти открытия не являются заблуждением или фикцией, и делает это заботливый кардинал для того, чтобы Галилей не сделал «рискованных шагов». Каких? Самый рискованный шаг, который, с точки зрения кардинала, мог сделать (и сделал) Галилей, это последовательно отстаивать истинность гелиоцентрической теории, не имея достаточных доказательств. Интересно, а Коломбе узнал о переписке Беллармино с астрономами-иезуитами тоже от самого кардинала или это Галилей на радостях отписал ему из Рима во Флоренцию – вот, мол, смотри, голубочек, какие люди признали мою правоту?!

[130] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. Pp. 131 – 132.

[131] Ibid. Vol. XI. Pp. 141 – 155.

[132] Ibid. Vol. XI. P. 142.

[133] Ibid. Vol. XI. Pp. 154 – 155.

[134] Первая часть этих лекций касается, в частности, вопроса о неизменности неба. Беллармино цитирует антиаристотелевские и антитомистские взгляды различных авторов по этому вопросу и, обращаясь к тексту Св. Писания, доказывает, что между Землей и небом нет качественных различий и небо может подвергаться изменениям. Впрочем, он замечает, что мы можем с достоверностью сказать «только то, что небеса существуют, а что там и как, то это мы узнаем лишь тогда, когда туда попадем» (Bellarmine R. The Louvain Lectures / Eds. U. Baldini and G.V. Coyne. Città del Vaticano: Vatican Observatory Publications, 1984. (Studi Galileiani. Vol. 7, № 2). Р. 14).

[135] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 207. В переводе А. Брагина эта фраза звучит нелепо: « … если бы он (Галилей) задержался здесь еще подольше, то они, несомненно, смогли бы, в конце концов, убедиться в правомерности его положений» (Фантоли А. Галилей. С. 104). Перевод М. Я. Выгодского (повторенный затем Б. Г. Кузнецовым), хотя несколько точнее, но всё равно искажает и ужесточает сказанное Беллармино: «…если Галилей зашел бы слишком далеко, то как бы не пришлось прибегнуть к какой-нибудь квалификации его деяний» (Выгодский М. Я. Галилей и Инквизиция. С. 52 – 53; Кузнецов Б. Г. Галилей. М.: Изд-во «Наука», 1964. С. 96).

[136] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 151.

[137] Ibid. Vol. XIX. P. 275. И опять-таки мы сталкиваемся с совершенно неадекватным переводом этой записи в русском издании книги А. Фантоли (Фантоли А. Галилей. С. 103). «Рассмотреть, следует ли на процессе по делу Чезаре Кремонини упомянуть имя Галилея, профессора философии и математики». Ср. с оригиналом записи: «Videatur an in processu Doct. Caesaris Cremonini sit nominatus… Galileus, Philosophiae et Mathematicae professor» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 275).

[138] Точнее, он был представителем так называемого «падуанского аверроизма», последователем Джакомо Забарелла (G. Zabarella; 1533 – 1589) и Пьетро Помпонацци (P. Pomponazzi; 1462 – 1525). См. подр.: Фантоли А. Галилей. С. 60, 82.

[139] Эту nova в 1604 г. наблюдали в созвездии Змееносца (почему звезду и назвали Stella Nova Serpentarii) повсюду в Европе. Появление каждой nova ставило аристотелианцев в трудное положение, поскольку этот феномен противоречил перипатетической догме о совершенстве и неизменности неба. Nova была видна в течение полутора лет, её наблюдали многие астрономы, в том числе и И. Кеплер, который посвятил ей трактат De Stella Nova in pede Serpentarii (1606), а астрономы Collegio Romano устроили по этому поводу особое собрание (возможно, по инициативе О. ван Мелькоте), на котором было высказано мнение (противоречащее аристотелевскому) о надлунном местопребывании наблюдаемой новой звезды. В Падуе она была замечена 10 октября 1604 г., Галилей наблюдал её 28 октября. – И. Д.

[140] Фантоли А. Галилей. С. 68. О Кремонини см. также: Schmitt Ch. B. The Aristotelian Tradition and Renaissance Universities. London: Variorum, 1984.

[141] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. P. 423. «Посмеемся же, мой Кеплер, – писал Галилей, – над великой глупостью людской (Volo, mi Keplere, ut rideamus insignem vulgi stultitam). Что сказать о первых философах здешней гимназии, которые с каким-то упорством аспида (aspidis pertinacia repleti), несмотря на тысячекратное приглашение, не хотели даже взглянуть ни на планеты, ни на Луну, ни на зрительную трубу (perspicullum)?»

[142] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. II. P. 165.

[143] «Галилей. А что, если ваше высочество увидели бы через трубу все эти столь же невозможные, столь ненужные звезды?

Математик. Тогда возник бы соблазн возразить, что ваша труба, ежели она показывает то, чего не может быть, является не очень надежной трубой.

Галилей. Что вы хотите сказать?

Математик. Было бы более целесообразно, господин Галилей, если бы вы привели нам те основания, которые побуждают вас допустить, что в наивысшей сфере неизменного неба могут обретаться созвездия, движущиеся в свободном, взвешенном состоянии.

Философ. Основания, господин Галилей, основания!

Галилей. Основания? Но ведь один взгляд на сами звезды и на заметки о моих наблюдениях показывает, что это именно так. Сударь, диспут становится беспредметным.

Математик. Если бы не опасаться, что вы еще больше взволнуетесь, можно было бы сказать, что не все, что видно в вашей трубе, действительно существует в небесах. Это могут быть и совершенно различные явления.

Философ. Более вежливо выразить это невозможно.

Федерцони. Вы думаете, что мы нарисовали звезды Медичи на линзе?

Галилей. Вы обвиняете меня в обмане?

Философ. Что вы! Да как же мы дерзнули бы? В присутствии его высочества?

Математик. Ваш прибор, как бы его ни назвать – вашим детищем или вашим питомцем, – этот прибор сделан, конечно, очень ловко.

Философ. Мы совершенно убеждены, господин Галилей, что ни вы и никто иной не осмелился бы назвать светлейшим именем властительного дома такие звезды, чье существование не было бы выше всяких сомнений.

(Все низко кланяются Великому герцогу).

Козимо (оглядываясь на придворных дам). Что-нибудь не в порядке с моими звездами?

Пожилая придворная дама (Великому герцогу). Со звездами вашего высочества все в порядке. Господа только сомневаются в том, действительно ли они существуют» (Брехт Б. Жизнь Галилея / Пер. с нем. Л. Копелева // Б. Брехт. Стихотворения. Рассказы. Пьесы. М.: Издательство «Художественная литература», 1972. (Библиотека всемирной литературы. Т. 139. Серия третья). С. 689 – 780; С. 719 – 720).

[144] Biagioli M. Galileo Courtier. P. 238.

[145] Фейерабенд П. Против методологического принуждения // Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки / Пер. с англ. и нем. А. Л. Никифорова. Общая редакция и вступит. статья И. С. Нарского. М.: Прогресс, 1986. С. 125 – 466; С. 237 – 281 et passim.

[146] Cм. обзор ранних теорий зрения в: Ronchi V. Optics: The Science of Vision / Transl. from the Italian and rev. by Edward Rosen. New York: New York University Press, 1957. Ср.: Parck K. Impressed Images: Reproducing Wonders // Picturing Science, Producing Art / Caroline A. Jones, Peter Galison editors with Amy Slaton. New York; London: Routledge, 1998. P. 254, 271; Gilson S.A. Medieval Optics and Theories of Light in the Works of Dante. Lewiston, New York: Lampeter: E. Mellen Press, 2000. – Примеч. К. Иванова.

[147] Иванов К. История неба // Логос: журнал по философии и прагматике культуры, 2003, № 3 (38). С. 3 – 65; С. 19 – 21.

[148] В первый раз подобные обвинения выдвигались против Кремонини в 1599 г., но тогда дело кончилось вынесением предупреждения.

[149] Poppi A. Cremonini e Galilei inquisiti a Padova nel 1604: nuovi documenti d'archivio. Padova: Antenore, 1992 (Ser.: Università di Padova. Centro per la storia della tradizione Aristotelica nel Veneto. Saggi e testi; 24). P. 60.

[150] «Я узнал от нее (матери Галилея. – И. Д.), – сообщил Паньони, – что он (Галилей) никогда не исповедовался и не причащался и она поручила мне выяснить, ходит ли он на мессу по праздникам. Я заметил, что он вместо того, чтобы идти к мессе, отправлялся в дом венецианской проститутки Марины …» (Ibid. P. 54). Вполне возможно, что Галилео, не стесненный ношением тоги, познакомился с Мариной, так сказать, по месту ее постоянной работы.

[151] Ibid. Pp. 60 – 61. Как видим, отношения Галилея с матерью особой задушевностью не отличались. Джулия укоряла сына за то, что он вместо того, чтобы жить в законном браке с достойной женщиной, связался с весьма сомнительной особой. Синьора Амманнати настаивала, чтобы Вирджинию (старшую дочь Галилео) отняли у безнравственных родителей и отправили жить к ней (Джулии), во Флоренцию. Более того, Джулия писала одному из слуг Галилея, что ее зять Б. Ладуччи (муж старшей дочери Вирджинии) – много сделал для Галилео, а тот, неблагодарный, даже не ответил на просьбу Ландуччи прислать два-три объектива для телескопа, которые он (Ландуччи) мог бы выгодно продать. Джулия даже подговаривала слугу Галилео украсть несколько объективов и переслать их Ландуччи, но, по-видимому, из этой затеи ничего не вышло (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. X. Pp. 268 – 270, 279). В октябре 1619 г. брат Галилео Микеланджело писал с надеждой: «наша мать все еще очень грозная (ancora così terribile), но учитывая ее физическую немощь, ей осталось быть с нами недолго, что положит конец всем этим конфликтам» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 494). Спустя десять месяцев, в августе 1620 г., Джулия Амманнати скончалась.

[152] Poppi A. Cremonini e Galilei. P. 54.

[153] Ibid. P. 27.

[154] Santillana G. de. The Crime of Galileo. P. 29. Вполне взвешенную и адекватную, на мой взгляд, оценку этой протокольной записи можно найти в книге Shea W. R., Artigas M. Galileo in Rome: «Широкий круг знакомых Галилея включал нескольких священнослужителей, а также некоторых известных bon vivants и сомнительных людей вроде Кремонини. Такие знакомства вполне могли вызвать подозрения у Беллармино, но он был порядочным человеком и боялся ошибиться. Проверка же любого, кто распространял новые идеи, была в Риме эпохи Контрреформации делом заурядным. И Галилей, по-видимому, так никогда и не узнал, что его имя упоминалось на собрании кардиналов-инквизиторов» (P. 36).

[155] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 103.

[156] Ibid. Vol. XI. Pp. 105 – 116; P. 107.

[157] Fitzgerald G. F. Scientific writings / Collected and edited with a historical introduction, by Joseph Larmor. Dublin & London: Hodges, Figgis; Longmans, 1902. P. 292 (цит. по: Болотовский Б. М. Оливер Хевисайд (1850 – 1925). М.: Наука, 1985. С. 84).

[158] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. Pp. 107 – 108.

[159] Drake S. The Dispute Over Bodies in Water // Drake S. Galileo Studies. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1970. Pp. 159 – 176; Shea W. R. Galileo’s Discourse on Floating Bodies: Archimedian and Aristotelian Elements // Actes du XII-е Congrès International d’Histoire des Sciences. (Paris, 1968). Paris, 1971. T. IV. Pp. 149 – 153; Shea W. R. Galileo’s Intellectual Revolution. New York: Science History Publications, 1972. Pp. 14 – 48; Galluzzi P. Momento. Rome: Edizioni dell’ Ateneo, 1979. Pp. 227 – 246; Biagioli M. Galileo Courtier. Pp. 170 – 206; Фантоли А. Галилей. С. 107 – 109.

[160] О дружбе Галилея и Чиголи см.: Kemp M. The Science of Art. New Haven: Yale Universiry Press, 1990. P. 93 – 98; Chappell M. Cigoli, Galileo, and Invidia // The Art Bulletin, 1975. Vol. 57, № 1. Pp. 91 – 98. См. также статью Э. Панофского: Galileo as a Critic of the Arts (Aesthetic Attitude and Scientific Thought) // ISIS, 1956. Vol. 47. Pt. 1, № 147. Pp. 3 – 15 (в сокращенном русском переводе: Панофский Э. Галилей: наука и искусство (эстетические взгляды и научная мысль) // У истоков классической науки. Сб. статей / Составитель У. И. Франкфурт. Под ред. А. Н. Боголюбова. М.: Наука. С. 13 – 34).

[161] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. Pp. 241 – 242.

[162] Дон Джованни де Медичи был внебрачным сыном Козимо I де Медичи (Cosimo I de' Medici; 1519 – 1574; первого Великого герцога Тосканы) и Элеоноры дельи Альбицци (E. degli Albizzi). Молодость Джованни провел в Испании на военной и дипломатической службе. Затем служил в императорской армии и окончил свою военную карьеру главнокомандующим армией Венецианской республики (1616 – 1617). Кроме того, он увлекался театром, архитектурой, натурфилософией и оккультными дисциплинами (см. о нем: Landolfi D. Don Giovanni de’Medici “principe intendissimo in varie scienze” // Studi seicenteschi, 1988. Vol. 29, № 1. Pp. 125 – 162; Goldberg E. Jews and Magic in Medici Florence. Toronto: University of Toronto press, 2011).

[163]Galileo Galilei. Due Lezioni all’Accademia Fiorentina circa La Figura, Sito e Grandezza dell’Inferno di Dante // Galileo Galilei. Le Opere. Vol. IX. Pp. 29 – 57.

[164] Цит. по: Guerrini L. Galileo e la polemica anticopernicana a Firenze. Florence: Polistampa, 2009. Pp. 55 – 56.

[165] Ibid. P. 60.

[166] Smith A. M. Galileo’s Proof for the Earth’s Motion from the Movement of Sunspots // Isis, 1985. Vol. 76. Pp. 534 – 551, Hutchison K. Sunspots, Galileo, and the Orbit of the Earth // Isis, 1990. Vol. 81. Pp. 68 – 74; Feldhay R. Producing Sunspots on an Iron Pan: Galileo’s Scientific Discourse // Science, Reason, and Rhetoric / Ed. Henry Krips, J. E. McGuire, and Trevor Melia. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press; Konstanz: Universitätsverlag, 1995; Gorman M. J. A Matter of Faith? Christoph Scheiner, Jesuit Censorship, and the Trial of Galileo // Perspectives on Science, 1996. Vol. 4, № 3. Pp. 283 – 320; Biagioli M. Galileo Countier. Pp. 63 – 77; Topper D. Galileo, Sunspots, and the Motions of the Earth: Redux // Isis, 1999. Vol. 90. Pp. 757 – 767; Mueller P. R. An unblemished success: Galileo’s sunspot argument in the Dialogue // Journal for the History of Astronomy, 2000. Vol. 31. Pp. 279 – 299; Heilbron J. L. Galileo. Oxford: Oxford University press, 2010. Pp. 183 – 192.

[167] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 25.

[168] Кроме того, в 1614 г. Вельзер был избран членом Accademia dei Lincei и в том же году скончался. См.: Evans R. J. W. Rantzau and Welser: Aspects of Later German Humanism // History of European Ideas, 1984. Vol. 5, № 3. Pp. 257 – 272.

[169] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. Pp. 236 – 237. Кроме того, сам Фабер известил Галилея об наблюдениях Шайнера; см.: Ibid. Pp. 238 – 239.

[170] [Scheiner Chr.] Apellis Latentis post Tabulam. Tres epistolæ De Maculis Solaribus: scriptæ ad Marcum Velserum, Augustæ Vind. II. virum praefect. Cum obseruationum iconismis. Augustae Vindelicorum [i.e. Augsburg]: Ad Insigne Pinus, Anno MDCXII (1612). См. также: Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 25 – 32. Апеллес (2-я пол. IV в. до н. э.) – придворный живописец Александра Македонского. Свои работы Апеллес выставлял в открытой беседке, а сам, скрываясь за картиной, выслушивал замечания проходящих, так как считал народ более внимательным судьей, чем самого себя.

[171] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 93. Галилей получил экземпляр Tres epistolae от Вельзера в январе 1612 г. (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 257).

[172] Galileo Galilei. Discorso al serenissimo Don Cosimo II Gran Duca di Toscana intorno alle cose: che Stanno in sù l'acqua, ò che in quella muouono. Firenze: Appresso Cosimo Giunti, 1612 (cм. также: Galileo Galilei. Le Opere. Vol. IV. Pp. 57 – 141; P. 64).

[173] «Ànnomi finalmente le continuate osservazioni accertato, tali macchie esser materie contigue alla superficie del corpo solare» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. IV. P. 64).

[174] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 53.

[175] [Scheiner Chr.] De maculis solaribus et stellis circa Iovem errantibus, accuratior disquisition, ad Marcum Velserum Augustae Vind II, Virum Perscripta. Interiectis obseruationum delineationibus. [Под псевдонимом: «Apelles latens post tabulam, vel si mavis, Ulysses sub Ajacis clypeo»]. Augustæ Vindelicorum: Ad insigne Pinus, 1612. (См. также: Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 53 – 54 (письмо от 16 января 1612 г.); Pp. 54 – 56 (письмо от 14 апреля 1612 г.); Pp. 57 – 70 (письмо от 25 июля 1612 г.).

[176] Biagioli M. Galileo’s instruments of credit: telescopes, images, secrecy. Chicago: University of Chicago Press, 2006. Pp. 161 – 217. См. также: Schove D. J. Sunspots Cycles. Stroudsburg, PA: Hutchinson Ross, 1983; Sakurai Kunitomo. The Solar Activity in the Time of Galileo // Journal for the History of Astronomy. 1980. Vol. 11, № 2. Pp. 164 – 173; Hutchison K. Sunspots, Galileo, and the Orbit of the Earth // Isis, 1990. Vol. 81, № 306. Pp. 68 – 74; Moss J. D. The significance of the Sunspot Quarrel // Moss J. D. Novelties in the Heavens: Rhetoric and Science in the Copernican Controversy. Chicago: University of Chicago Press, 1993. Pp. 97 – 125; Shea W. R. Galileo, Scheiner, and the Interpretation of Sunspots // Isis, 1970. Vol. 61, № 209. Pp. 498 – 519.

[177] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 112 – 113.

[178] Ibid. Vol. XI. P. 303.

[179] Ibid. Vol. XI. Pp. 354 – 355.

[180] Ibid. Vol. XI. P. 376.

[181] Ibid. Vol. XI. P. 366.

[182] Вопреки широко распространенному мнению, Галилей вовсе не порывал с теорией импетуса. Он исходил из того, что всякое движение является «вынужденным», и эта «вынужденность» обусловлена действием либо внешнего, либо внутреннего фактора.

[183] О приоритетной полемике между Галилеем и Шайнером см.: Favaro A. Sulla priorità della scoperta e della osservazione delle macchie solari // Memorie del Reale Istituto Veneto di Scienze, Lettere, ed Arti, 1887. Vol. 13. Pp. 729 – 790; Righini Bonelli M. L. Le posizioni relative di Galileo e dello Scheiner nelle scoperte delle macchie solari nelle pubblicazioni edite entro el 1612 // Physis, 1970 (1971). Vol. 12. Pp. 405 – 410. On sunspots: Galileo Galilei and Christoph Scheiner / Translated and introduced by Eileen Reeves and Albert Van Helden. Chicago, Ill.: University of Chicago Press, 2010.

[184] См. подр.: Van Helden A. Galileo and Scheiner on Sunspots: A Case Study in the Visual Language of Astronomy // Proceedings of the American Philosophical Society, 1996. Vol. 140, № 3. Pp. 358 – 396.

[185] При этом Чези заверил Галилея, что все расходы он берет на себя.

[186] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 404 (письмо Чези Галилею от 29 сентября 1612 г.).

[187] Ibid. P. 420 (письмо Чези Галилею от 28 октября 1612 г.).

[188] Galilei G. Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari e loro accidenti: comprese in tre lettere scritte all'illustrissimo signor Marco Velseri Linceo duumviro d'Augusta consigliero di sua maesta Cesarea. Roma: Appresso Giacomo Mascardi, MDCXIII (1613). См. также: Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 71 – 250. Впервые тосканский математик предложил этот заголовок в письме Чези от 5 января 1613 г. (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 460). Традиционно заглавие этой работы Галилея переводят как «Письма о солнечных пятнах» (в англоязычной литературе – Letters on the Sunspots).

[189] Baldini U. Legem impone subactis: Studi su Filosofia e Scienza dei Gesuiti in Italia: 1540 – 1632. (Ser.: Collana dell'Istituto di filosofia / Università degli studi «G. D'Annunzio» di Chieti; N. S. 3). Roma: Bulzoni, 1992. Pp. 75 – 119.

[190] Biagioli M. Galileo’s instruments of credit: telescopes, images, secrecy. Chicago: University of Chicago Press, 2006. P. 172.

[191] В январе 1612 г. Шайнер писал в Рим одному высокопоставленному собрату по ордену: «Господин Вельзер убедил отца провинциала в том, что он [Вельзер] мог опубликовать их (письма Шайнера. – И. Д.) без [разрешения] Общества ... . Вы в Риме не станете раскрывать [подлинное имя] Апеллеса, скрывшегося за картиной, ибо это не доставит удовольствия начальству, да и сам Апеллес того не желает» (цит. по: Biagioli M. Galileo’s instruments of credit ... . P. 173, n. 89).

[192] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 428.

[193] Ibid. P, 429.

[194] Ibid. Vol. V. Pp. 138 – 139; 74.

[195] Ibid. P. 93.

[196] Ibid. Pp. 139 – 140.

[197] Ibid. Vol. XI. P. 438 (письмо Чези Галилею от 30 ноября 1612 г.).

[198] Ibid. P. 429.

[199] Ibid. P. 453.

[200] Ibid. P. 471 (письмо Чези Галилею от 26 января 1613 г.).

[201] Ibid. P. 483 (письмо Чези Галилею от 22 февраля 1613 г.).

[202] Ibid. Vol. V. Pp. 238, 99. Прокоперниканские высказвания Галилея можно встретить и в других частях его книги (Ibid. Pp. 102 – 103, 140, 188, 195). Так, например, он отмечает, что «для специалиста в области астрономии достаточно понять, что Коперник пишет в De Revolutionibus, чтобы удостовериться и в том, что Венера обращается вокруг Солнца, и в истинности всей его системы» (Ibid. P. 195).

[203] Godman P. The Saint as Censor: Robert Bellarmine between Inquisition and Index. Leiden: Brill, 2000. P. 11.

[204] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 495.

[205] Shea W. R., Artigas M. Galileo in Rome. Pp. 50 – 51.

[206] Rowland W. Galileo’s Mistake. P. 137.

[207] А до того, он был приором других тосканских монастырей. Вообще, Лорини пользовался известностью в клерикальных кругах (прежде всего как проповедник, его приглашали выступить с проповедью в Ватикане), а также большим уважением Великого герцога Тосканского Козимо II и особенно его матери, набожной Великой герцогини Кристины Лотарингской (Кристины ди Лорена) и его жены Марии Магдалины Австрийской.

[208] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 427.

[209] Ibid. P. 461.

[210] Артуро д’Эльчи (A. Pannocchieschi conte d'Elci; 1564 – 1614) – попечитель Пизанского университета, убежденный перипатетик; в мае 1612 г. выступил с полемическим произведением против Галилея в защиту аристотелева учения о плавающих телах. Несмотря на псевдоним «неизвестного академика», под которым он выпустил свою книгу, авторство его не было ни для кого секретом. – И. Д.

[211] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 589.

[212] На зиму двор отправлялся, по обыкновению, в Пизу.

[213] Ibid. P. 604.

[214] Козимо Боскалья (C. Boscaglia; 1550? – 1621) – профессор логики и философии Пизанского университета, специалист по Платону и греческой литературе, поэт. – И. Д.

[215] Антонио де Медичи (Antonio de’Medici; 1576 – 1621) – приемный сын Франческо I (1541–1587), дяди Козимо II. – И. Д.

[216] Паоло Джордано Орсини (P .G. Orsini; 1591 – 1656) – двоюродный брат Козимо II, старший брат будущего кардинала Алессандро Орсини. – И. Д.

[217] Вдовствующая герцогиня была известна своей набожностью и всегда слушалась папу (причем любого!), даже если интересы Его Святейшества расходились с интересами дома Медичи. – И. Д.

[218] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. Pp. 605 – 606.

[219] Если, конечно, как подозревают некоторые историки, эти дебаты не были подстроены специально. Проф. Сантильяна назвал их «organized provocation».(Santillana G. de. The Crime of Galileo. P. 40). Возможно, так считал и Галилей.

[220] Biagioli M. Galileo Countier. Pp. 167 – 168. Проф. Бьяджоли даже предположил, – «as a thought experiment», – что, если бы Кастелли не вынудили ввязаться в дискуссию о теории Коперника и Св. Писании, то «Галилею не пришлось бы писать свое “Письмо Великой герцогине”, а следовательно, и увещания 1616 г. могло бы не быть» (Ibid., P. 168). Не думаю. «Легисты» в любом случае нашли бы способ заставить Галилея начать богословскую полемику.

[221] См. характеристику ситуации в католической церкви, данную Д. Линдбергом (Lindberg D.C. Galileo, the Church, and the Cosmos // When Science & Christianity Meet / Ed. D. C. Lindberg and R. L. Numbers, Chicago and London: The University of Chicago Press, 2003. Pp. 33 – 60; Pp. 44 – 45).

[222] Ибо то, что происходило за столом Великого герцога в кратчайшие сроки становилось известным самому широкому кругу лиц как в Тоскане, так и далеко за ее пределами. Впрочем, Галилей и сам приложил руку к тому, чтобы научная полемика стала публичной, издав «Рассуждения о плавающих телах» и «Письма о солнечных пятнах» на итальянском языке, а не на латыни, как он это сделал в случае публикации Sidereus Nuncius.

[223] Santillana G. de. The Crime of Galileo. P. 40.

[224] Или, что скорее всего, завершает начатое ранее письмо.

[225] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 281 – 288. См. также: Дмитриев И. С. Увещание Галилея. С. 135 – 142.

[226] Как отметил Д. Е. Фурман, в рамках протестантизма сложилась абстрактная модель исследовательской деятельности, модель, генетически связанная с критическим изучением и толкованием реформаторами Библии. «Как ученый верит в свой разум, но знает, что конечные выводы должны проверяться эмпирически, <...> так и реформатор верит в свой разум, но знает, что его выводы должны проверяться Библией... Как ученый верит в объективность изучаемого им объекта, но знает, что эта объективность не означает совпадения видимости и сущности, так и реформатор верит, что Библия истинна, но ее внешний, поверхностный смысл не соответствует ее глубинному, сущностному смыслу» (Фурман Д. Е. Идеология Реформации и ее роль в становлении буржуазного общественного сознания // Философия эпохи ранних буржуазных революций / Под ред. Т. И. Ойзермана. М.: Наука, 1983. С. 58 – 110. С. 83). Впрочем, приведенные особенности дискурса не являются специфичными для протестантизма, то же можно сказать и о католической позиции.

[227] Jardine L., Stewart A. Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon. New York: Hill and Wang, 1999. Pp. 306 – 307.

[228] Тот самый, который 24 мая 1611 г., т. е. вскоре после чествования Галилея в Collegio Romano, направил окружное послание всем профессорам-иезуитам, в котором настоятельно рекомендовал им придерживаться «единства в учении». О каком учении шла речь, было ясно без особых разъяснений. В Constitutiones Societatis Jesu (Ч. 4, гл. 14, № 3) сказано: «В логике, натуральной и моральной философии, метафизике и в свободных искусствах следует неукоснительно придерживаться учения Аристотеля» (Saint Ignatius of Loyola. The Constitutions of the Society of Jesus / Translation with an introduction and a commentary by George E. Ganss. St. Louis: Institute of Jesuit Sources, 1970. P. 220). В декрете № 41 V-ой Генеральной Конгрегации Общества Иисуса (1593 – 1594) также сказано, что «в важных философских вопросах профессора не должны отклоняться от взглядов Аристотеля, если только они не противоречат учению, принятому повсеместно в школах, или, в особенности, если они не противоречат истинной вере». Это положение вошло затем в Ratio Studiorum Societatis Jesu (1599). Однако, к великому огорчению Аквавивы, его распоряжение не исполнялось с надлежащим усердием братьями по ордену, число которых, за долгое время его пребывания на генеральском посту (с 1581 по 1615 г.) увеличилось с 5000 до 13 000, поэтому ему пришлось изменить собственному правилу – «будем тверды в достижении цели и мягки в способах ее достижения» – и повторить свой приказ в более жестких терминах: «всякому, кто учит взглядам противоречащим тем, коих придерживался Св. Фома, или кто вводит новые представления в философию по собственной инициативе или почерпнув их у малоизвестных авторов, приказываю немедленно от этих взлядов отказаться» (цит. по: Heilbron J. L. Galileo. P. 231).

[229] Drake S. Galileo at Work: His Scientific Biography. Chicago and London: The University of Chicago Press, 1978. P. 236.

[230] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. Pp. 34 – 35.

[231] Галилей писал, что система Тихо сталкивается с теми же проблемами, что и птолемеева, а механические аргументы Тихо против теории Коперника (отсутствие отклонения падающих тел от вертикали, одинаковая дальность полета пушечного ядра в восточном и в западном направлении) не представляются ему (Галилею) обоснованными.

[232] О чем см.: Margolis H. Tycho’s System and Galileo’s Dialogue // Studies in History and Philosophy of Science, 1991. Vol. 22, № 2. Pp. 259 – 275.

[233] Biagioli M. Galileo Courtier. P. 286.

[234] Ibid.

[235] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. Pp. 123, 127, 130.

[236] Даже Кеплера, искренне верящего в астрологию, раздражало то, что платили ему в первую очередь за гороскопы, а не за научные занятия.

[237] Ricci-Riccardi A. Galileo Galilei e Fra Tommaso Caccini. Florence: Le Monnier, 1902. Pp. 69 – 70. Маттео и ранее пытался охладить пыл своего буйного братца, даже с помощью Ф. Сальвиати и М. Барберини на некоторое время удалил того из Флоренции, но Лодовико вскоре вернулся и – возможно, подстрекаемый Раффаэло делле Коломбе – накануне Адвента выступил-таки с гневной проповедью против «галилеистов».

[238] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 127.

[239] Ibid. P. 158.

[240] Ibid. P. 123.

[241] В собственноручно написанном письме Галилею от 12 января 1615 г. Чези писал: «Эти враги знания, которые стремятся отвлечь Вас от Ваших героических и столь полезных открытий и занятий, принадлежат к числу тех озлобленных и взбешенных людей, которые никогда не успокоятся; и наилучшее средство решительно их сразить – это, не обращая на них никакого внимания, продолжить Вашу работу, как только Ваше самочувствие улучшится. Пусть они выступят публично и покажут сведущим лицам, в чем состоят их доводы. Они этого не посмеют сделать или сделают себе самим в посрамление. Вскоре я сообщу Вам свое более полное мнение о том, как дать отпор их непомерным претензиям» (Ibid. Pp. 128 – 129).

[242] Ibid. Pp. 129 – 131.

[243] Ibid. P. 152.

[244] Во всяком случае, так он заявил Кастелли, когда встретил его в конце 1614 г. в Пизе на улице.

[245] Паоло Камилло (Эмилио) Сфондрато (Sfondrato или Sfondrati; 1560.или.1561 – 1618) – кардинал Святой Цецилии, член (возможно, префект) Конгрегации римской Инквизиции и Конгрегации Индекса запрещенных книг.

[246] Письмо Лорини им самим не датировано. Пометка рукою чиновника Инквизиции указывает, что оно было получено в феврале 1615 г. Приведенная дата была обоснована в 1870 г. Сильвестром Герарди. (Gherardi S. Il processo Galilei riveduto sopra documenti di nuova fonte // Rivista Europea, 1870. Vol. 3, № 1. Pp. 3 – 37; Vol. 3, № 3. Pp. 398 – 410).

[247] Речь идет об упомянутом выше письме Галилея Кастелли от 21 декабря 1613 г.

[248] Копия Лорини, однако, несколько отличалась от оригинала. – И. Д.

[249] Здесь просматривается, возможно, непредумышленная, аллюзия с названием той академии – Accademia dei Lincei, – членом которой был Галилей. Одни «рысьеглазые» вглядывались в Книгу Природы, другие – внимательно надзирали за читателями.

[250] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 140, сам текст письма Лорини опубликован в: Vol. XIX. Pp. 297 – 298.

[251] Об использовавшихся Инквизицией формальных признаках доноса см.: Speller J. Galileo's inquisition trial revisited. Frankfurt am Main; New York: Peter Lang, 2008. Ch. 1.

[252] В протоколе этого заседания сказано: «Зачитано письмо Никколо Лорини, брата доминиканского ордена, данное во Флоренции 7-го сего месяца, при коем он препроводил копию письма Галилея, данного во Флоренции 21 декабря 1613 г., к Бенедикту Кастелли, бенедиктинскому монаху, профессору математики Пизанского университета, содержащее ложные положения о смысле Святого Писания и о его толкованиях; постановлено – написать архиепископу и инквизитору названного города, чтобы они озаботились получением оригинала письма упомянутого Галилея и чтобы доставили его в сию Святую Конгрегацию» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 276).

[253] Pesce M. Le redazioni originali della Lettera Copernicana di G. Galilei a B. Castelli // Filologia e Critica, 1992. Vol. XVII. Pp. 294 – 317.

[254] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 305.

[255] Mayer Th. F. The censoring of Galileo’s Sunspot Letters and the first phase of his trial // Studies in History and Philosophy of Science. Part A. 2011. Vol. 42. Issue 1. Pp. 1 – 10; P. 8.

[256] Ricci Riccardi A. Galileo Galilei e fra Tommaso Caccini: il processo del Galilei nel 1616 e l'abiura segreta rivelata dalle carte Caccini, Firenze, Le Monnier 1902. Pp. 91, 95, 99 – 100.

[257] Ibid. P. 101.

[258] По мнению Т. Майера, Каччини на допросе в Инквизиции отвечал на все вопросы следователя «in suspiciously precise manner» (Mayer Th. F. The censoring of Galileo’s Sunspot Letters. P. 8)

[259] Как сказано в постановлении собрания: «Против Галилео Галилея, профессора математики, проживающего во Флоренции, Святейший приказал допросить брата Фому Каччини, который, по сообщению преосвященнейшего господина кардинала Аракелли (речь идет о кардинале.Галламини, который в 1611 г. стал кардиналом Санта Мария Аракели (Aracoeli). – И. Д.), осведомлен о заблуждениях названного Галилея и желает показать о них для очищения совести» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 276).

[260] Выгодский М. Я. Галилей и Инквизиция. С. 144 – 149. (См. также: Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. Pp. 307 – 311; Santillana G. de. The Crime of Galileo. Pp. 47 – 52).

[261] Замечу также, что инквизитор Флоренции (из Ордена кордельеров) предпочел не вмешиваться в эту историю.

[262] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 307.

[263] Т. е. распространителя ереси.

[264] К сказанному выше можно добавить, что в начале февраля 1615 г. епископ Фьезоле монсиньор Герардини (Gherardini) выступил с проповедью, в которой, осудив учение Коперника, заявил, что пришло время поставить перед Великим герцогом Тосканским вопрос о мерах пресечения деятельности «галилеистов».

[265] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 291-294; P. 292.

[266] Используя законы линейной перспективы и закономерности игры светотени, Галилей доказывал наличие на Луне гор, долин и кратеров. – И. Д.

[267] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. Pp. 145 – 147; P. 146. Такое восприятие астрономических открытий Галилея – не выдумка его друзей. Так, например, в январе 1611 г. Томмазо Кампанелла, за два часа осиливший Sidereus Nuncius и понявший это сочинение, мягко говоря, очень по-своему, писал Галилею, что многое следовало бы сказать не только «о форме звезд и планет», но и «о характере правления, кое имеет место у обитателей небесных тел», ведь «если Луна презренней Земли, …то и ее жители менее счастливы, чем мы» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XI. P. 22). Подобный вздор получил довольно широкое распространение, и в феврале 1616 г., спустя два дня после «увещания» кардиналом Беллармино, Галилей вынужден был написать Джакомо Мути (G. Muti; 1560 – ?), брату кардинала Тиберио Мути (T. Muti; 1574 – 1636), что он (Галилей) никогда ничего не говорил о существовании на Луне каких-либо разумных существ: подобные выводы «не только не вытекают с необходимостью [из телескопических наблюдений], но и являются совершенно ложными и невозможными (assolutamente false e impossibili), и я могу доказать, что ни людей, ни животных, ни растений, имеющихся на нашей Земле, ни чего-либо им подобного нет на этом [лунном] шаре» (Ibid. Vol. XII. Pp. 240 – 241). (Правла, в этом письме Галилей жаловался не на Кампанеллу, а на некоего римского патриция А. Капоано (A. Capoano), который считал, что если на Луне есть горы, долины и кратеры, тот там непременно должна быть жизнь). Кампанелла время от времени обижался на Галилея, который иногда не отвечал на его письма, пренебрегал его советами и вообще вел себя с калабрийцем очень сдержанно. Причины такого отношения Галилея к Кампанелле, видимо, кроются в глубоком различии их как мыслителей, суть которого тосканский математик ясно сформулировал на полях сочинения Б. Кастелли «Ответ на возражения синьора Лодовико деле Коломбе и синьора Винченцо Грациа против трактата синьора Галилео Галилея о телах, пребывающих в воде и тех, которые в ней движутся» (Risposta alle opposizioni del S. Lodovico delle Colombe e del S. Vincenzio di Grazia: contro al trattato dal Sig. Galileo Galilei delle cose che stanno sù l'acqua, ò che in quella si muovono. Firenze: appresso Cosimo Giunti, 1615): «Падре Кампанелле. Я предпочитаю найти одну истину, хотя бы и в незначительных вещах, нежели долго спорить о величайших вопросах, не достигая никакой истины (Io stimo più il trovar un vero, benchè di casa leggier, che ’l disputar lungamente delle massime questioni senza conseguir verità nissuna)» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. IV. P. 738; почему-то в литературе часто ошибочно утверждается, будто Галилей написал эти слова на полях книги Кампанеллы Apologia pro Galileo, см., например, Горфункель А. Х. Томмазо Кампанелла. М.: Мысль, 1969. С. 143). Приведенное замечание Галилея резко контрастирует с высказыванием Св. Фомы: «Et tamen minimum quod potest haberi de cognitione rerum altissimarum, desiderabilius est quam certissima cognitio quae habetur de minimis rebus (малое знание о высочайших вещах лучше (желательней), чем самое несомненное знание о малых вещах)» (Sancti Thomae de Aquino Summa Theologiæ, Prima pars, Quaestio 1, Articulus 5).

Ни личный гороскоп, который предлагал ему составить Кампанелла, ни размышления натурфилософа и утописта о грядущих космических катаклизмах, ни даже хвалебный трактат Apologia pro Galileo не вызвали у тосканского ученого ни желания спорить, ни даже сколько-нибудь заметного интереса. Кампанелла не был его союзником, потому что он не был его единомышленником, о чем я уже писал в начале этого раздела. В 1611 г. калабриец сообщил Галилею о своем сочинении «О движении звезд», направленном «против Птолемея и Коперника» (Campanella T. Lettere / A cura di Vincenzo Stampanato. Bari: Laterza, 1927. P. 167). Кроме того, Галилею была глубоко чужда философия, объяснявшая явления мира на основе активных начал и прималитетов. «Галилей философствует недостаточно, – утверждал Кампанелла, – и, полагаю, неправильно, когда считает воздух и воду сочетанием атомов, более или менее отстоящих друг от друга... Я удивляюсь, что Галилей... признает очевидным только движение телесного импульса, а не силы качеств во всех действиях огня и холода… Если следовать его учению, то придется отвергнуть и действия качеств, так что нагревание свелось бы к движению остроконечных атомов, а охлаждение – к движению атомов тупых, и оказалось бы, что существует только местное движение без движущих причин, и пришлось бы изгнать из философии причины, и начала, и прималитеты» (Цит. по: Горфункель А. Х. Философия эпохи Возрождения. М.: Высш. школа, 1980. С. I95). О натурфилософских взглядах Кампанеллы см. также: Йейтс Ф. А. Джордано Бруно и герметическая традиция / Пер. Г. Дашевского. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 316 – 350.

[268] В этой новой редакции (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 281 – 288) Галилео смягчил некоторые выражения. Так, например, содержавшиеся в раннем варианте письма, который читал Лорини (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. Pp. 299 – 305), слова о том, что Св. Писание содержит «много ложных высказываний (molte proposizioni false)» (Ibid. P. 299) заменены на: «в Писании мы находим много высказываний, которые кажутся отличными от истины (hanno aspetto diverso dal vero), если мы используем буквальное значение слов» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 282). Во фразе «Священное Писание не воздержалось от того, чтобы извратить свои важнейшие догмы (Non s’è astenuta la Sacra Scrittura di pervertire de’suoi principalissimi dogmi)» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 300) Галилей заменил глагол pervertire (извращать, портить) глаголом adombrare (затенять, затемнять, скрывать, иносказательно изображать), т. е. «Священное Писание не воздержалось от того, чтобы сокрыть свои важнейшие догмы» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 283).

[269] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 151.

[270] Ibid. Vol. XII. Pp. 160 – 161.

[271] Ibid. Vol. XII. P. 151.

[272] Аналогичные советы через того же Дини давал Галилею в марте 1615 г. и кардинал Маффео Барберини (Ibid. Vol. XII. P. 155).

[273] Ibid. Vol. V. PPp. 297 – 298.

[274] Галилей, как и многие его современники, часто вместо термина «планета» использовал термин «звезда».

[275] В переводе М. Финоккьяро, «the builders of models» (The Galileo Affair: A Documentary History / Edited and translated with an Introduction and Notes by Maurice A. Finocchiaro. Berkeley – Los Angeles – London: University of California press, 1989. P. 61; далее – Finocchiaro M. The Galileo Affair).

[276] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 298 – 299. Эти рассуждения Галилея позволяют понять, почему он отвергал идею Кеплера о движении планет по эллиптическим траекториям.

[277] Heilbron J. L. Galileo. P. 209.

[278] По мысли И. Канта, начиная с эпохи Нового времени, метафизика природы превращается в метафизику материи, причем материи особого рода – абсолютно самотождественной, всепроницающей, «идеальной» материи вообще (см.: Кант И. Метафизические начала естествознания // Кант И. Сочинения: В 6 т. Т. 6 / Ред. Т. И. Ойзерман. М.: Мысль, 1966. С. 60 – 61). В отличии от античного и средневекового понятия материи, новоевропейская материя, по Канту, сама приобретает качества идеальности (см.: Кант И. Об основанном на априорных принципах переходе от метафизических начал естествознания к физике // Кант И. Сочинения: В 6 т. Т. 6 / Ред. Т. И. Ойзерман. М.: Мысль, 1966. С. 626 – 628). Открытие идеального объекта в самой природе (что и позволяло считать математические структуры «объективными») стало фундаментом классической науки.

[279] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 299 – 300.

[280] Ibid. Vol. V. P. 303.

[281] Ibid. Vol. XII. P. 163.

[282] Ibid. Vol. XII. P. 151.

[283] Ibid. Vol. XIX. P. 306.

[284] Ibid. Vol. XII. Pp. 153 – 154.

[285] Выгодский М. Я. Галилей и Инквизиция. С. 141.

[286] Кстати, когда в мае 1615 г. Кастелли обратился к Сомайя с просьбой ускорить выплату Галилею семестрового жалованья, попечитель ответил, что ему неизвестно о Галилее ничего, он не знает даже жив ли тот (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 177).

[287] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 165.

[288] Ibid. Vol. XII. P. 184.

[289] Ibid. Vol. XII. P. 181.

[290] В оригинале: «doceat et teneat», т. е. учит теории Коперника и поддерживает ее (I Documenti del Processo di Galileo Galilei // Ed. S. M. Pagano & A. G. Luciani. Città del Vaticano: Pontificia Academia Scientarum e Archivi Vaticani, 1984. P. 82), далее – «I Documenti»).

[291] I Documenti. P. 83.

[292] Возможно, такая задержка была связана с тем, что в Святой Службе с самого начала к показаниям Каччини отнеслись с некоторым скепсисом.

[293] I Documenti. P. 93.

[294] I Documenti. P. 96.

[295] I Documenti. P. 97.

[296] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 278.

[297] Вполне возможно, что формулировки основных космологических положений коперниканской теории, использованные Каччини, Чименесом и Аттаванти в конечном счете восходят к предисловию А. Оссиандера к De Revolutionibus: «terram mobilem, Solem vero in medio universi immobilem…» (Copernicus N. Torinensis. De Revolutionibus orbium coelestium, libri VI: Habes in hoc opere iam recens nato, & aedito, studiose lector, motus stellarum, tam fixarum, quàm erraticarum, cum ex veteribus, tum etiam ex recentibus observationibus restitutos: & novis insuper ac admirabilibus hypothesibus ornatos. Habes etiam tabulas expeditissimas, ex quibus eosdem ad quoduis tempus quàm facillime calculare poteris. Igitur eme, lege, fruere. Norimbergae: Apud Ioh. Petreium, Anno M.D.XLIII [1543]. P. iv).

[298] «The propositions really came not from Caccini’s deposition but from the censoring of Galileo’s book and that Caccini got his evidence from his sponsors in the Inquisition, not from Ximenes» (Mayer Th. F. The censoring of Galileo’s Sunspot Letters. P. 9).

[299] Ibid.

[300] Если бы Церковь придерживалась единой позиции в отношении научных идей, не согласующихся с буквальным смыслом Св. Писания, то события скорее всего развивались бы по иному пути: есть гелиоцентрическое учение Коперника, противоречащее священному тексту и единодушному мнению Св. Отцов; есть ясное признание Галилея, сделанное им в разных частях Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari (т. е. публично!), в приверженности указанному учению, – все! basta! Для мягкого увещания (как, кстати, и для жесткого предписания) не поддерживать в дальнейшем это зловредное учение названных фактов более чем достаточно. И гоняться по разным городам Италии за подлинником письма Галилея к Кастелли вовсе не обязательно.

[301] Beretta Fr. L’affaire Galilée et l’impasse apologétique. Réponse à une censure // Gregorianum, 2003. Vol. 84, № 1. Pp. 169 – 192; P. 175.

[302] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 126.

[303] Ibid. Pp. 126 – 127.

[304] В поэме Сальви затрагивались среди прочих и астрономические вопросы.

[305] Ibid. Pp. 150 – 151. Именно отстаивая принцип свободы суждения, Чези упрекнул как-то Галилея в том, что тот взял слишком жесткий, бескомпромиссный тон («in ex professo voice», как выразился М. Бьяджоли (Biagioli M. Galileo Courtier. P. 80)) в сочинении о плавающих телах. Догматизм, подчеркивал Чези, – это угроза диалогу в республике ученых..

[306] Фоскарини в течение шести лет был регентом в кармелитском монастыре во Флоренции, а затем четыре года служил провинциалом своего ордена в Калабрии. Он глубоко интересовался астрономией и был автором нескольких космологических и математических трактатов.

[307] В начале февраля 1616 г. Галилей даже просил разрешения Великого герцога отправиться в Неаполь, скорее всего, чтобы поговорить с Фоскарини, который обещал расширить аргументацию, приведенную им в Lettera (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 190).

[308] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 160.

[309] Ibid. Vol. XII. P. 160.

[310] Ibid. Vol. XII. P. 160.

[311] Можно с уверенностью сказать только, что заключение цензора было составлено между 6 января 1615 г. (дата публикации Lettera) и 12 апреля того же года (дата письма Беллармино Фоскарини, о котором речь пойдет далее). Скорее всего документ был составлен во второй половине марта.

[312] Blackwell R. J. Galileo, Bellarmine, and the Bible. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1991. P. 99.

[313] Ibid. Appendix VII, A: An Unidentified Theologian’s Censure of Foscarini’s Letter. Pp. 253 – 254; P. 253.

[314] Ibid. P. 254.

[315] Defensio не был напечатан в XVII в. Существуют две его рукописные копии – в Biblioteca Corsiniana (Рим) и в Archivio Generale dell’Ordine Carmelitano (Рим). Последняя (более полная) версия была опубликована Э. Боага (Boaga E. Annotazioni e documenti sulla vita e sulle opera di Paolo Antonio Foscarini teologo “copernicano” (c.1562 – 1616) // Carmelus, 1990. Vol. 37. Pp. 173 – 216); английский перевод см.: Blackwell R. J. Galileo, Bellarmine, and the Bible. Appendix VII, B: Foscarini’s Defense of His Letter. Pp. 255 – 263.

[316] Blackwell R. J. Galileo, Bellarmine, and the Bible. Appendix VII, B: Foscarini’s Defense of His Letter. P. 261.

[317] Shea W. R., Artigas M. Galileo in Rome. P. 68.

[318] Blackwell R. J. Galileo, Bellarmine, and the Bible. P. 104. Думаю, правы те историки, которые полагают, что Беллармино (и не он один) прекрасно понимал, что Ad lectorem к De Revolutionibus написан не Коперником, который был убежден в физической истинности своей гелиоцентрической теории (Speller J. Galileo's inquisition trial revisited. P. 65). Как писал Галилей, «желание уверить, будто Коперник не считал истинным движение Земли, по моему мнению, могло найти отклик лишь у того, кто его не читал» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 298 (письмо Галилея П. Дини от 23 марта 1615 г.)).

[319] Здесь Беллармино либо ошибся, либо сознательно исказил факты, поскольку ни с эксцентрами, ни с эпициклами теория Коперника не покончила, более того, в ней, вопреки широко распространенному мнению, остался даже эквант (о чем см.: Neugebauer O. On the Planetary Theory of Copernicus // Vistas in Astromony, 1968. Vol. 10. Pp. 89 – 103).

[320] В оригинале «Consideri hora lei, con la sua prudenza, se la Chiesa possa sopportare…». В переводе Р. Блэквелла – «Ask yourself then how could the Church, in its prudence, support …» (Blackwell R. J. Galileo, Bellarmine, and the Bible. P. 104), т. е. благоразумным оказывается не Фоскарини, но мать католическая Церковь. Иначе и, как мне представляется, точнее, перевел этот фрагмент М. Финоккьяро – «Consider now, with your sense of prudence, whether the Church can tolerate …» (Finocchiaro M. The Galileo Affair. P. 68). Беллармино, разумеется, не сомневался в том, что католическая Церковь намного благоразумнее Фоскарини, но кардинал был очень вежливым человеком, а кроме того, он своей учтивой лестью намекал кармелиту на необходимость пополнить личные запасы prudenza. – И. Д.

[321] Т. е. важно не только что, но и кем сказано. В данном случае все, что в Писании говорится о строении мира, было сказано Св. Духом, а потому является абсолютной истиной. – И. Д.

[322] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. Pp. 171 – 172. Оригинал письма Беллармино опубликован в статье: Boaga E. Annotazioni di documenti sulla vita e sulle opere di Paolo Antonio Foscarini teologo “copernicano” (c.1562 – 1616) // Carmelita, 1990. Vol. 37. Pp. 214 – 216.

[323] Цит. по: Santillana G. de The Crime of Galileo. Pp. 107 – 108.

[324] Выгодский М. Я. Галилей и Инквизиция. С. 132.

[325] Сказанное не означает, что изучать жизнь Галилея могут только верующие историки, да и то – католики. Но атеистический подход к принципиально «неатеистической» ситуации совершенно неадекватен изучаемому предмету.

[326] О монографии А. Фантоли см.: Баюк Д. А. Галилей и инквизиция: новые исторические контексты и интерпретации // Вопросы истории естествознания и техники, 2000, № 4. С. 146 – 154; Штекли А. Э. Галилей и публикация «Диалога» // Человек в культуре Возрождения / Отв. ред. Л. М. Брагина. М.: Наука, 2001. С. 109 – 122.

[327] Фантоли А. Галилей. С. 140 – 141.

[328] Уже в самом начале первой сессии Тридентского собора было принято, – и это отразилось в постановлении от 8 апреля 1546 г., приводимом далее, – что единственно каноничным текстом католической Библии является ее перевод на латинский язык, сделанный в IV-м столетии Св. Иеронимом (ок. 340 – 420), т. е. Vulgata. Все огрехи и неточности этого перевода были приписаны переписчикам и, кроме того, признавалось, что все они (т. е. неточности и ошибки перевода) не влияют на понимание смысла священного текста (Iglesias S. M. El decreto tridentino sobre la Vulgata y su interpretacion por los teologos del siglo XVI // Estudios biblicos, 1946. T. 5. P. 145 – 169). Впрочем, пожелание внести в текст Vulgata необходимые исправления также было высказано. Хотя формально перевод и чтение Библии на национальных языках (в приватном порядке) Собор не запрещал, фактически такой запрет был введен Индексами запрещенных книг 1559 и 1564 гг. (Delumeau J. Catholicism between Luther and Voltaire: A new View of the Counter-Reformation / Transl. J. Moiser. London: Burns & Oates Ltd., 1977. P. 9). Первый из декретов, принятых на четвертом заседании I сессии Собора 8 апреля 1546 г., утверждал ответственность Церкви за чистоту толкования обоих Заветов, – «…дабы в Церкви сохранялась чистота Писания от скрытых ошибок (ut sublatis erroribus puritas ipsa evangelii in ecclesia conservetur)» (Marcocchi M. La Riforma Cattolica: Documenti e Testimonianze. Figure ed istituzioni dal secolo XV alla met`a del secolo XVII / Saggio introduttivo di Mario Bendiscioli. In 2 tt. Brescia: Morcelliana, 1967 – 1970. T. 2. P. 572). Тем самым подтверждалось исключительное право Церкви (и только Церкви!) быть посредником между божественным Откровением и верующими. Далее, в отличие от протестантского принципа sola scriptura, т. е. принципа, утверждавшего абсолютный приоритет библейского текста как единственного трансцендентного источника конечной истины, Собор, в том же постановлении от 8 апреля 1546 г., сформулировал принцип библейской, апостольской и церковной традиции как источников вероучения. При этом различия между каноническими и неканоническими книгами Священного Писания не делалось, все книги, вошедшие в состав Vulgata, считались боговдохновенными источниками веры, а тех, кто так не считал (как, например, представителей восточной Церкви), Тридентский Собор предал анафеме.

Священное Предание было признано источником вероучения, равносильным Священному Писанию и даже «более обильным» нежели последнее. Наряду со Священным Преданием, берущим начало от самого Иисуса Христа и апостолов, признавалось также как равное ему предание церковное, хранимое в практике поместных церквей, т. е. легитимировались устные традиции Церкви («истины и правила, изложенные в книгах и устном предании (veritatem et disciplinam contineri in libris scriptis et sine scripto traditionibus)») (Ibid.). Поначалу, правда, предлагалась иная формулировка: «Partim in libris scriptis partim sine scripto traditionibus» (Jedin H. Storia del Concilio di Trento / Transl. G. Lecchi & O. Niccoli. In 3 tt. Bresia: Morcelliana, 1973 – 1982. T. 2. P. 67 – 118; P. 69). На этой редакции настаивали более консервативно настроенные теологи, полагавшие, что согласное мнение отцов церкви также может служить источником веры. Но их предложение принято не было, главным образом, по причине неясности, что значит partim (отчасти). Но и принятая редакция вызывает вопросы. В частности, остается неясным отношение между двумя типами источников: была ли устная традиция инкорпорирована в письменную или же она должна служить отдельным, дополнительным источником веры. Как заметила по этому поводу Р. Фельдхей, «компромиссу, достигнутому в Триденте, присуща внутренняя неопределенность (an inherent amiguity), обусловленная неспособностью придти к консенсусу. Именно эту смысловую неясность, а отнюдь не догматизм, важно иметь в виду, чтобы понять менталитет контрреформационной Церкви» (Feldhay R. Galileo and the Church: Political Inquisition or Critical Dialogue? Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 78).

Вот полный текст декрета Собора от 8 апреля 1546 г. о каноне Священного Писания:

«Священный вселенский и всеобщий Тридентский собор, законно собравшийся в Духе Святом под председательством трех легатов Апостольского Престола – неизменно полагая своей целью сохранить в Церкви, после устранения заблуждений, саму чистоту Евангелия: то, что было обещано ранее через пророков в Священном Писании (Рим. 1:3; ср. Евр. 1:1 и сл.), Господь наш Иисус Христос, Сын Божий сначала провозгласил Своими устами, затем велел Своим Апостолам проповедовать всей твари (см. Мф. 28:19; Марк. 16:15) как источник полной спасительной истины и правило нравственности: сознавая, что эта истина и правило содержатся в написанных книгах и неписанных преданиях, которые были приняты Апостолами из уст Самого Христа или же внушены Святым Духом и дошли до нас, переданные ими как бы собственноручно: следуя примеру православных отцов, все книги, как Ветхого, так и Нового Завета, ибо единый Бог есть Создатель их обоих, а также само Предание, относящееся и к вере и к нравственности, так как оно дано либо устно Христом, либо внушено Духом Святым и сохранено непрерывной преемственностью в католической Церкви – с одинаковым чувством благочестия и благоговением принимает и почитает.

Собор постановил перечислить в этом декрете все Священные Книги, чтобы не могло возникнуть никакого сомнения относительно того, какие книги он принимает.

Эти книги следующие: Ветхого Завета – пять Моисеевых, т. е. Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие; И. Навина, Судей, Руфь, 4 кн. Царств, 2 кн. Паралипоменон, 1 Ездры и 2-я, называемая Неемии, Товита, Иудифи, Есфири, Иова, 150 Псалмов Давида, Притчей, Екклесиаста, Песнь Песней, Премудрости, Премудрости Иисуса, сына Сирахова, Исайи, Иеремии, Варуха, Иезекииля, Даниила; Двенадцати пророков, т. е. Осии, Иоиля, Амоса, Авидия, Ионы, Михея, Наума, Аввакума, Софонии, Аггея, Захарии, Малахии, две книги Маккавейские, первая и вторая.

Нового завета: четыре Евангелия – от Матфея, Марка, Луки и Иоанна; кн. Деяний Апостолов, написанная евангелистом Лукой; четырнадцать посланий ап. Павла: к Римлянам, два к Коринфянам, к Галатам, к Ефесянам, к Филиппийцам, к Колоссянам, два к Фессалоникийцам, к Титу, к Филимону, к Евреям, два послания ап. Петра; три послания ап. Иоанна; одно ап. Иакова; одно ап. Иуды; и Апокалипсис ап. Иоанна».

Таким образом, наряду с письменным источником веры – боговдохновенным текстом Библии – признавался и другой источник: экзегеза Священного Писания, которая представляет собой продукт человеческого разума, результат его усилий постичь спасительную истину Откровения. В этом пункте соборное постановление вполне отвечало учению Cв. Фомы Аквинского (ок. 1225 – 1274), согласно которому Божественная истина открывается миру через священный текст . его толкование. Тем самым признавалась ценность человеческого разума в поисках пути к спасению. Однако в силу слабости этого разума, в силу того, что «истина о Боге, отысканная человеческим разумом, была бы доступна немногим, притом не сразу, притом с примесью многочисленных заблуждений» (St. Thomas Aquinas. Sum. Theol. I. q. 1. 1c), толкование Священного Писания необходимо было поставить под строгий церковный контроль. Этому вопросу посвящен следующий соборный декрет, датированный тем же днем – 8 апреля 1546 г.

Со времени папы Иннокентия III (Lotario de’ Conti; 1160 – 1216; понтификат: 1198 – 1216) католическая Церковь воспрещала чтение Библии мирянам, дабы не пробуждать в них духа исследования и критицизма и не порождать тем самым ересей и расколов. Тридентский собор также признал невозможность правильного толкования Священного Писания без руководящего участия епископов и папы, пастырские функции которых завещаны Евангелием. Фактически постановление Собора на этот счет утверждало исключительное право Церкви на экзегезу библейского текста. Более того, оно устанавливало церковную монополию на все вопросы, касающиеся веры:

«Имея целью поставить в будущем под контроль мятежные души и достигнуть единства в вопросах нравственности и веры, а также христианского учения, Собор постановляет, что никто не имеет права иметь собственные суждения и искажать смысл Священного Писания согласно собственным убеждениям, а также толковать его в смысле, противоречащем тому, что установила Святая Матерь-Церковь. Только ей одной принадлежит право определять истинный смысл и значение Писания; а оно было установлено единодушным согласием Отцов Церкви …» (Marcocchi M. La Riforma Cattolica… T. 2. P. 575).

[329] Кроме того, в 1615 г. Генеральный капитул ордена доминиканцев постановил создать в Италии центральную семинарию, в программе которой главное место отводилось изучению Писания.

[330] Вспомним, к примеру, аргументацию Н. Лорини в его письме-доносе.

[331] Ratio atque institutio studiorum Societatis Jesu: l’ordinamento scolastico dei collegi dei gesuiti / A cura di Mario Salomone. Milano: Feltrinelli economica, 1979. P. 53.

[332] Torrence T. F. Scientific hermeneutics according to St. Thomas Aquinas // Journal of Theological Studies, 1962. Vol. 13. Pp. 259 – 289; Pp. 282 – 285; Childs B. S. The sensus literalis of Scripture: An ancient and modern problem // Beiträge zur Altestestamentlichen Theologie: Festschrift für Walter Zimmerli zum 70. Gebunstag. / Hrsg. H. Donner et al. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1977. S. 80 – 93.

[333] Bellarmine R. Disputationes Roberti Bellarmini Politani, S. R. E. Cardinalis de controversis christianae fidei adversus huius temporis haereticos. In 4 tt. Ingolstadii: ex typographia Davidis Sartorii, 1601. T. 1, iii. P. 3 (первое, трехтомное, издание: 1586 – 1593).

[334] Т. е. утешителя, от греч. Παράκλητος – наименование Св. Духа, заимствованное из последней прощальной беседы Иисуса Христа с учениками: «И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир.не может принять, потому что не видит Его, и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет» (Иоан. 14: 16 – 17).

[335] St. Augustine. De actis cum Felice Manichaeo, I, 10 (PL XLII, 525).

[336] St. Augustine. De genesi ad litteram, II, 9, 20 (PL XXXIV, 270).

[337] Т. е. до выхода книги Ришара Симона (R. Simon; 1638 – 1712) Histoire Critique du Vieux Testament. Paris: Billaine, 1678.

[338] Feldhay R. Recent Narratives on Galileo and the Church: or The Three Dogmas of the Counter-Reformation // Science in Context, 2000. Vol. 13, №№ 3 – 4. Pp. 489 – 507; P. 499.

[339]St. Thomas Aquinas. Summa Theologia, I, q. 68, a. 1 ad resp. В другом переводе: «…коль скоро Священное Писание может быть истолковано в различных смыслах, то не должно излишне твердо прилепляться к какому-нибудь одному из них; по крайней мере, нужно быть готовым к тому, чтобы отказаться от него в том случае, если более тщательное исследование истины его ниспровергнет, иначе Писание может быть осмеяно неверующими, что [в свою очередь] может закрыть перед ними путь веры (Gen. ad Lit. I, 18)» (Фома Аквинский. Сумма теологии. Часть I. Вопросы 44 – 74. Киев: Эльга, Ника-Центр, 2003. С. 271).

[340] Crehan F. J. (S. J.) The Bible in the Roman Catholic Church from Trent to the Present Day // The Cambridge History of the Bible. In 3 vols. Vol. 3: The West from the Reformation to the Present Day / Edited by Chr. Fr. Evans, P. R. Ackroyd, G.W.H. Lampe & S. L. Greenslade. London: Cambridge University Press, 1963. Chp. VI. Pp. 199 – 237. P. 225.

[341] McMullin E. The Church’s ban on Copernicanism, 1616 // The Church and Galileo / Ed. by E. McMullin. Notre Dame, Indiana: University of Notre Dame Press, 2005. Pp. 150 – 190; P. 179.

[342] Blum P. Benedictus Pererius: Renaissance culture at the origins of Jesuit science // Science and Education, 2006. Vol. 15. Pp. 279 – 304; Rompe E. M. Die Trennung von Ontologie und Metaphysik. Der Ablösungsprozess und seine Motivierung bei Benedictus Pererius und anderen Denkern des 16. und 17. Jahrhunderts. Bonn: Rheinische Friedrich-Wilhelms Universität 1968.

[343] Cano M. De locis theologicis // Melchioris Cani Episcopi Canariensis ex Ordina Praedicatorum Opera Romae: Ex Typographia Forzani, 1890. Vols. 1 – 3. Vol. I. Pt. VII, 3.

[344] Цит. по: Blackwell R. J. Galileo, Bellarmine, and the Bible. P. 19.

[345] Pererius B. V. Commentariorum et disputationum in Genesim, tomi quatuor: continentes historiam Mosis ad exordio mundi, usque ad obitum SS. patriarchum Iacobi & Iosephi; id est, explicationem totius primi & praecipui sacr. scriptur. libri, qui, Genesis, vulgò inscribitur. Romae, 1591 – 1595 (цит. по: Blackwell R. J. Galileo, Bellarmine, and the Bible. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1991. P. 20).

[346] Feldhay R. Recent Narratives. P. 502.

[347] Ibid. P. 502.

[348] Как отметил Н. Джардайн, «отрицание строгого разграничения между небесной физикой, которая рассматривала природу космоса, и математической астрономией, занятой исключительно спасением явлений и не касавшейся вопроса об истинности используемых гипотез, стало преобладающим (becomes increasingly prevalent) в шестнадцатом столетии» (Jardine N. The Birth of History and Philosophy of science: Kepler’s «A defence of Tycho against Ursus», with essays on its provenance and significance. Cambridge: Cambridge University Press, 1984. Pp. 237 – 238).

[349] Feldhay R. Recent Narratives. P. 505.

[350] Напомню, что в своих Лувенских лекциях 1580-х гг. Беллармино поддерживал идею liquiditas coelorum, допускавшую некруговые движения небесных тел, развивал тезис о качественном единообразии над- и подлунных миров и т. д. И хотя он не предлагал какой-либо последовательной теории, однако его рассуждения явно расходились с космологическими представлениями Стагирита и Св. Фомы. При этом Беллармино обосновывал свой отход от томистских космологических утверждений ссылками на Книгу Бытия (см.: Baldini U. L’astronomia del cardinale Bellarmino // Novità’ celesti e crisi del sapere. / Ed. P. Galluzzi. Florence, 1984. Pp. 293 – 305; Baldini U., Coyne S. J. The Louvain Lectures of Bellarmine and the Autograph Copy of His 1616 Declaration to Galileo // Studi Galileiani. Vol. I, № 2. Citta del Vaticano, 1984).

[351] «Все в новой философии – сомненье». Это строка из поэмы Д. Донна Анатомия мира (Anatomy of the World), опубликованной в 1611 г.

[352] McMullin E. The Church's ban on Copernicanism // The church and Galileo / Edited by Ernan McMullin. Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 2005. (Ser.: Studies in science and the humanities from the Reilly Center for Science, Technology, and Values). Pp. 150 – 190; P. 180.

[353] Первая позиция иногда характеризуется как «provisional instrumentalism», вторая – как «provisional fundamentalism» (Speller J. Galileo's inquisition trial revisited. P. 72).

[354] Baldini U. L’astronomia del cardinale Bellarmino // Novità’ celesti e crisi del sapere. / Ed. P. Galluzzi. Florence, 1984. Pp. 293 – 305; P. 302 – 303.

[355] 20 июня 1615 г. Чези написал Галилею, что Фоскарини завершает работу над пространным сочинением, тему которого Чези из осторожности называть не стал. Однако, этот трактат так и не был опубликован (черновые материалы к нему не сохранились или были уничтожены автором). Известно, что 10 июня 1616 г. (по другим данным – во второй половине 1615 г.) Фоскарини скончался.

[356] Blackwell R. J. Galileo, Bellarmine, and the Bible. P. 105.

[357] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 368.

[358] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. Pp. 183 – 184.

[359] Это не совсем так. Узнав о «волшебной трубке», изобретенной голландцем Хансом Липперсхеймом (H. Lippershey, или Jan (Нans) Lippersheim; ок. 1570 – ок. 1619) в 1608 г., Галилей построил свой собственный телескоп, представлявший собой трубу длиной 1245 мм, где в качестве объектива использовалась выпуклая очковая линза диаметром 53 мм, которая давала увеличение в тридцать раз. Такой телескоп был на порядок мощнее всех существовавших тогда зрительных труб, хотя его использование было сопряжено с рядом технических и психологических трудностей.

[360] Shea W. R., Artigas M. Galileo in Rome. P. 72.

[361] Бернеггер называл это письмо Apologeticus.

[362] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pp. 307 – 348; P. 310.

[363] Ibid. Pp. 310 – 311.

[364] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. Pр. 315 – 330. См. также: Дмитриев И. С. Увещание Галилея. С. 298 – 307.

[365] Августин имеет в виду утверждение о сферичности небес, которое он противопоставляет библейским фрагментам, где говорится, что небо имеет форму не сферы, но шатра («Он распростер небеса, как тонкую ткань, и раскинул их, как шатер для жилья» (Ис. 40:22); «Ты одеваешься светом, как ризою, простираешь небеса, как шатер» (Пc. 103:2)). – И. Д.

[366] St. Augustine. De genesi ad litteram, II, 9. (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 331).

[367] Галилей Г. Диалог о двух главнейших системах мира – птолемеевой и коперниковой // Г. Галилей. Избранные труды: в 2-х тт. Т. I. М.: Наука, 1964. С. 97 – 555; С. 201 (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. VII).

[368] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 230.

[369] Ibid. P. 238.

[370] Ibid. P. 203.

[371] Ibid. P. 205.

[372] Ibid.

[373] Heilbron J. L. Galileo. P. 215.

[374] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 207 (подчеркнутые слова Гвиччардини написал шифром).

[375] Подр. см.: Santillana G. de. The Crime of Galileo. Pp. 110 – 120; Фантоли А. Галилей. С. 158 – 160; Shea W. R., Argitas M. Galileo in Rome. Pp. 74 – 80.

[376] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. Pp. 226 – 227.

[377] Ibid. P. 231.

[378] Более детально об этой теории будет сказано в следующей части книги и в Приложении I к ней.

[379] Впрочем, приоритетная сторона вопроса не вполне ясна. Сарпи в своих заметках отметил аналогию между приливами и отливами и перемещениями воды, находящейся в движущемся сосуде (Sarpi P. Scritti filosofice e teologici: editi e inediti / A cura di R. Amerio. (Ser.: Scrittori d'Italia; № 202. Bari: Gius, Laterza & Figli, 1951. P. 115; Sarpi P. Pensieri naturali, metafisici e matematici: manoscritti dell'iride e del calore. Arte di ben pensare. Pensieri medico-morali. Pensieri sulla religion. Fabulae. Massimo e altri scritti / Edizione critica integrale commentata a cura di L. Cozzi e L. Sosio. Milano-Napoli: Riccardo Ricciiardi Editore, 1996. Pp. 423 – 426). По мнению Л. Сосио (см.: Sarpi P. Pensieri. P. CLVI ff), основная мысль кинематической теории приливов принадлежала Сарпи. С. Дрейк полагал, что Сарпи просто записал идею, высказанную Галилеем (Drake S. Galileo Studies: Personality, Tradition, and Revolution. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1970. P. 200 ff). Поскольку установить хронологию записей Сарпи не представляется возможным, то вопрос остается открытым.

[380] А. Орсини получил Sacra Porpora 22 декабря 1615 г.

[381] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 395.

[382] Оригинал запроса по совершенно непонятным причинам составлен на итальянском языке, но в экспертном заключении эти положения приведены по латыни.

«Prima: Sol est centrum mundi, et omnino immobilis motu locali. <…>

Secunda: Terra non est centrum mundi nec immobilis, sed secundum se totam movetur, etiam motu diurno».

(Citta del Vaticano, Archivio Segreto, Misc. Arm. X, 204. Processus Galilei, f. 41v (на f. 41v имеется регистрационная пометка). Публикация: Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. Pp. 320 – 321.

[383] Сам Галилей в это время считал, что лично ему опасаться нечего, а потому свою задачу он видел в том, чтобы воспрепятствовать принятию церковными властями поспешного решения против теории Коперника. «И хотя мои противники понимают, что их возможности нанести мне обиду уже истощились и больше уже ничего нельзя сделать, – писал он Пиккена 13 февраля 1616 г., т. е. всего за пять дней до решения о богословской цензуре главных положений коперниканской космологии, – они не перестают прибегать к низким уловкам и ко всякого рода махинациям... Они пытаются не только подорвать репутацию этих авторов (коперниканцев. – И. Д.), но и свести на нет значение их работ и исследований, столь благородных и полезных миру. Но я верю, что божественная благодать не даст осуществиться этим замыслам» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 234).

[384] Архиепископ Армага считался (и считается до сих пор) примасом Всей Ирландии. Петр Ломбардский был назначен на эту должность папой Клементом VIII 9 июля 1601 г., но в силу ряда причин, связанных с напряженными отношением между протестантами и католиками в Англии и в Ирландии, так и не смог прибыть к месту службы и жил в Риме. См. о нем: Bellesheim A. Geschichte der katholischen Kirche in Irland von der Einführung des Christenthums bis auf die Gegenwart. Bds. 1 – 3. Mainz: Kirchheim, 1890 – 1891. Bd. 2: Von 1509 bis 1690. S. 323 – 325 et passim.

[385] «Hisque [cardinalibus] adjuncti sunt plures Plaerati, ac Religiosi, ac etiam quandocumque clerici saeculares, qui Canonum, et Conciliorum, ac sacrae Theologia peritissimi Consultores appelantur» (De Luca G. .. Relatio curiae Romanae: In qua omnium Congregationum, Tribunalium aliarumque, Iurisdictionum Urbis Status ac Praxis dilucide describitur. Coloniae Agrippinae [Köln]: Metternich, 1683. P. 95).

[386] «Prelati e altri padre Teologi, di diverse religione con titulo di Consultori del Sant' Officio» (Lunadori G. Relazione della corte di Roma: Bracciano, 1641. P. 44).

[387] Впрочем, в первой половине XVII в. ясных различий между консультантами и квалификаторами не проводилось и в документах обычно использовался термин consultores theologi.

[388] Auctarium Bellarminianum. Supplément aux Œuvres du Cardinal Bellarmin / Ed. X. M. Le Bachelet. Paris: G. Beauchesne, 1913. P. 633.

[389] «Consultores a Sanctissimo sunt deputanti» (Pastor L. F. von. Geshichte der Päpste seit dem Ausgang des Mittelalters: mit Benutzung des päpstlichen Geheim-Archives und vieler anderer Archive. Bds. 1 – 16. 2. umgearb. und verm. Aufl. Freiburg im Breisgau: Herder, 1891 – 1933. Bd. 7. S. 660); «ex diversis religionibus assumi solent pro Papae libito» (De Luca G. Relatio... P. 95).

[390] Разница лишь в том, что при устном обсуждении соблюдался прямой порядок, т. е. старшие по рангу говорили после младших, тогда как в письменном документе (декрете) подписи шли в обратной последовательности.

[391] Pastor L. von. Allgemeine Decrete der romischen Inquisition aus den Jahren 1555 – 1597 // Historisches Jahrbuch, 1912. Bd. 33. S. 496.

[392] Motuproprio (т. е. личный приказ правителя. – итал.), 2 августа 1564 г. Pastor L. von. Geschichte der Päpste. Bd. 16. S. 659.

[393] Первым днем недели считалось воскресенье.

[394] Декрет от 19 марта 1615 г. (I Documenti. P. 220).

[395] Декрет от 2 апреля 1615 года (ibid. P. 222).

[396] Cadene F. Collectio Decretorum Responsorumque S. Officii // Analecta Ecclesiastica. Revue romaine. 1894 – 1896. Vol. 2 – 4. № 298.

[397] De Luca J. B. (Jo[annes] Baptistæ de Luca Venusini, S.R.E. Presbyteri Cardinalis). Theatrum veritatis, et justitiæ, sive Decisivi discursus per materias, seu titulos distincti: & ad veritatem editi in forensibus controversiis canonicis & civilibus, in quibus in urbe advocatus, pro una partium scripsit, vel consultus respondit. Venetiis: Ex typographia Balleoniana, 1698. Vol. XV. Pars II, disc. XIV. P. 50.

[398] Впрочем, оценка цензурируемых положений как «глупых и абсурдных» с философской точки зрения также могла иметь свои теологические коннотации. По словам Ансельмо Дандини (Dandini A; fl. 1700), «нечто навлекает на себя подозрение [в ереси] через высказывание, содержание коего абсурдно … и уклоняется от обычного способа выражения, принятого Св. Отцами и схоластами» (Dandini A. De suspectis de haeresi: opus in duas partes distributum, quarum altera, de iis, qui dicuntur suspecti de haeresi; altera, de poenis, quibus plectuntur suspecti de haeresi. Romae: ex Typographia Dominici Antonii Herculis, Sumptibus Vincentii de Romanis bibliopolae, 1703; цит. по: Garzend L. L'Inquisition et l'Hérésie. Distinction de l'hérésie théologique et de l'hérésie inquisitoriale: à propos de l'affaire Galilée. Paris: Desclée, De Brouwer et Cie; Gabrielle Beauchesne, 1912. P. 61).

[399] Таковы результаты опроса, проведенного в конце января 2011 г. ВЦИОМ ко Дню российской науки (8 февраля). В 2007 г. умственно непорочных респондентов в стране К. Циолковского и С. Королева было всего 27% (http://www.fontanka.ru/2011/02/08/112/). И заметьте – не нужно ни аутодафе, ни инквизиционного процесса, вполне достаточно болонского.

[400] Работа К. Маркса «18 брюмера Луи Бонапарта» начинается словами: «Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса» (Маркс К. Восемнадцатое Брюмера Луи Бонапарта // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 тт. 2-е изд. М.: Госуд. изд-во политической литературы, 1955 – 1981. Т. 8 (1957). С. 115 – 217; С. 119).

[401] См. основной текст при сноске 416 и основной текст при ней.

[402] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. Pp. 320 – 321, (I Documenti. Pp. 99 – 100).

[403] Ibid. Vol. XII. Pp. 241 – 242.

[404] Drake S. Galileo at Work. P. 252.

[405] Фантоли А. Галилей. С. 190, примеч. 58.

[406] Ведь Беллармино в любом случае знал о заключении экспертов уже 23 февраля и, возможно, тут же сообщил о нем папе. (Фантоли А. Галилей. С. 192, примеч. 66).

[407] Фантоли А. Галилей. С. 191, примеч. 60.

[408] Baldini U., Coyne G. V. The Louvain Lectures of Bellarmine and the Autograph Copy of his 1616 Declaration to Galileo. Vatican City: Vatican Observatory Publications, 1984. (Studi Galileiani I:2). P. 20

[409] Тихо Браге. Автобиография. О том, что нам с Божьей помощью удалось совершить в астрономии и что при Его благосклонной поддержке надлежит еще совершить (перевод, предисловие и комментарии Ю. А. Данилова) // Историко-астрономические исследования, вып. 17 / Отв. редактор Л. Е. Майстров. М.: Наука, 1984. С. 377 – 396; С. 378.

[410] Baldini U., Coyne G. V. The Louvain Lectures of Bellarmine. P. 20.

[411] «Это, – замечает Фантоли, – также могло бы объяснить и тот факт, что поручение о подобном предупреждении (увещании. – И. Д.) было возложено папой именно на Беллармино во время их встречи» (Фантоли А. Галилей. С. 163).

[412] Feldhay R. Galileo and the Church: Political Inquisition or Critical Dialogue? Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 28.

[413] См., например, трактат Антония из Кордовы (Antonio de Córdoba; 1485 – 1578): F. Antonii Cordubensis, Ordinis Minorum Regularis Obseruantiae, Prouinciæ Castellæ, & Theologi Eminentissimi, Quæstionarium theologicum, siue, Sylua amplissima decisionum, et variarum resolutionum casuum conscientiae / in quibus abstrusa theologorum et iurisprudentum doctrina, methodo singulari congesta, tam ad theoriam quam ad praxim expeditissima, fusè declaratur. Venetiis: Sumptibus Baretii Bareti; Taruisij: Ex typographia Euangelistæ Deuchini, 1604. I., g. 17. 146. (См. также: Cahill J. The Development of Theological Censure after the Council of Trent: 1563 – 1709. Friburg: Friburg University Press, 1955. P. 174 ff ).

[414] Zoffoli E. Galileo: fede nella ragione, ragioni della fede. Bologna: Edizioni Studio domenicano, 1990. Pp. 17 – 18.

[415] Николай Кузанский. Об ученом незнании. Кн. 2, гл. 11 (пер. В. В. Бибихина) // Николай Кузанский. Сочинения: в 2-х томах. Т. 1. М.: Мысль, 1979. С. 47 – 184; С. 132. (Сер.: Философское наследие. Т. 80).

[416] «Illustrissimus Dominus cardinalis Millinus, notificavit, quod relata censura Patrum Theologorum ad propositiones Galilei mathematici, quod sol sit centrum mundi et immobilis motu locali, et terra moveatur etiam motu diurno, Sanctissimus ordinavit illustrissimo Domino cardinali Bellarmuno ut vocet coram se dictum Galileum, eumque moneat ad deserandas dictas propositiones, et si recusaverit parere, Pater commissarius, coram Notario et testibus, faciat illi praeceptum ut omnino abstineat huiusmodi doctrinamet opinionem docere aut defendere, seu de ea tractare, si vero non acquieverit, carceretur» (цит. по: Фантоли А. Галилей. С. 162). Подлинник протокола был опубликован I Documenti. Pp. 222 – 223. По мнению А. Фантоли, и подлинник, и известная до сих пор копия (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 321) свидетельствуют об отсутствии папы Павла V на этом заседании, и кардинал Джиованни Гарсия Миллини (G. G. Millini; 1572 – 1629) огласил то, что уже было согласовано со Святейшим. Скорее всего, по мнению Фантоли, о результатах богословской цензуры Павла V информировал Беллармино (Фантоли А. Галилей. С. 162 – 163; 191 – 192). По мнению Ф. Беретта, вопрос предварительно обсуждался в узком кругу, т. е. в первой (секретной) части заседания, на которой присутствовал только папа и девять кардиналов-инквизиторов (Beretta F. Le procès de Galilée et les Archives du Saint-Office. Aspects judiciaires et théologiques d’une condamnation célèbre // Revue des sciences philosophiques et théologiques, 1999. Vol. 83, № 3. Pp. 441 – 490; P. 471). Впрочем, Ф. Беретта признает, что его интерпретация «résulte de l’insertion des documents connus souvent laconiques, dans le contexte du style du Saint-Office romain» (Beretta F. L'affaire Galilée et l'impasse apologétique: réponse à une censure // Gregorianum, 2003. Vol. 84, № 1. Pp. 169 – 192; P. 179).

[417] Mereu I. Storia dell'intolleranza in Europa: Sospettare e punire. Il sospetto e l'inquisizione romana nell'epoca di Galilei. Milano: A. Mondadori, 1979 (Series: Saggi (Arnoldo Mondadori editore); 125).

[418] Далеко не всегда преподаватель учит тому, что сам считает истинным. Поскольку отечественному читателю нет необходимости разъяснять эту мысль в деталях, я ограничусь примером из эпохи Галилея: не все отцы-иезуиты поддерживали натурфилософские мнения Аристотеля, но были вынуждены, подчиняясь приказу свыше, преподавать взгляды Стагирита и защищать их в дискуссиях.

[419] Как полагает Р. Фельдхей, коперниканство, по мнению папы и кардиналов Инквизиции, не следовало поддерживать (tenere), поскольку оно, не доказано так, как того требовали правила аристотеле-томистской логики, что должно было быть доведено до сведения Галилея через официальную процедуру monitum (Feldhay R. Galileo and the Church. P. 45 – 46). В свою очередь, сказанное ex silentio означало, что, хотя коперниканское учение и лишалось церковной поддержки, но его, тем не менее, можно было защищать (defendere) и преподавать (docere) как некое мнение. Действительно, томизм четко разграничивал мнения истинные и вероятные (или возможные). Предписание оставить коперниканскую теорию, не содержавшее явного запрета на ее преподавание, защиту и/или обсуждение, вообще говоря, допускало, в контексте упомянутой эпистемологической дистинкции, использование гелиоцентрических воззрений в диспутах для оттачивания полемического мастерства студентов, ибо modus disputandi предусматривал обсуждение и условную защиту даже заведомо абсурдных идей (Kenny A. Medieval philosophical literature // The Cambridge History of Later Medieval Philosophy / Eds. N. Krezmann, A. Kenny and I. Pinborg. Cambridge: The Cambridge University Press,1982. Pp. 19 – 24). Но одной лишь «недоказанности» теории Коперника было, по мнению Фельдхей, совершенно недостаточно, чтобы принимать к Галилею какие-либо меры воздействия. Распоряжение Святейшего от 25 февряля 1616 г. опиралось не на факт недоказанности космологических идей Коперника, а на приведенную выше довольно жесткую оценку гелиоцетрического учения квалификаторами Св. Службы (другое дело, что Святейший в опубликованных документах смягчил эту оценку). К тому же, как отметила Фельдхей, Галилей никогда не утверждал, что это учение доказано «according to the criteria of proof accepted in Aristotelian-Thomistic discourse» (Feldhay R. Galileo and the Church. P. 45 – 46), его «criteria of proof», как справедливо в этой связи заметил Д. Спеллер, отличались от традиционных (Speller J. Galileo's inquisition trial revisited. Frankfurt am Main; New York: Peter Lang, 2008. P. 85).

[420] По мнению С. Дрейка, «хотя папа вероятно хотел, чтобы Святая Служба начала процесс лично против Галилея, кардинал Беллармино посоветовал понтифику применить более мягкую процедуру, с меньшим личностным акцентом (less personal)» (Drake S. Galileo at Work. P. 253).

[421] Подр. см.: Фантоли А. Галилей. С. 363 – 393.

[422] Beretta F. Le procès de Galilée et les Archives du Saint-Office. Aspects judiciaires et théologiques d’une condamnation célèbre // Revue des sciences philosophiques et théologiques, 1999. Vol. 83, № 3. Pp. 441 – 490; P. 470; Beretta F. Urbain VIII Barberini Protagoniste de la Condamnation de Galilée // Largo Campo di Filosofare: Eurosymposium Galileo 2001 / Eds. Jose Montesinos y Carlos Solis La Orotava: Fundación Canaria Orotava de Historia de la Ciencia, 2001. Pp. 549 – 573; P. 556.

[423] Decretum за 25 февраля 1616 г., к сожалению, не сохранился.

[424] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 322.

[425] «…Fu determinato dalla S. Congregazione dell’Indice» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 338), «... finalmente dalla Congregazione dell’Indice fu dichiarato» (Ibid. P. 295) и т. д. Детальную критику тезиса Ф. Беретта см. в монографии: Speller J. Galileo's inquisition trial revisited. Pp. 87 – 94.

[426] Подр. см.: Дмитриев И. С. Увещание Галилея. С. 57 – 58. Ф. Беретта также обратил внимание на эту черту характера папы (Beretta F. Le procès de Galilée et les Archives du Saint-Office. Aspects judiciaires et théologiques d’une condamnation célèbre // Revue des sciences philosophiques et théologiques, 1999. Vol. 83, № 3. Pp. 441 – 490; P. 474).

[427] «... Huiusmodi decretumfuit a Sanctitate sua approbatum, nec non etiam ordinatum ut imprimeretur huiusmodi prohibitio» (Цит. по: Mayaud. La Condamnation des Livres Coperniciens et sa Révocation: à la lumière de documents inédits des Congrégation de l’Index et de l’Inquisition. Rome: Editrice Pontificia Universita Gregoriana,1997. P. 39). См. также: Speller J. Galileo's inquisition trial revisited. Pp. 91 – 92.

[428] Wohlwill E. Der Inquisitionprocess des Galileo Galilei. Hamburg: Berl Oppenheim, 1870; Gebler K. von. Galileo Galilei and the Roman curia from authentic sources / Translated, with the sanction of the author, by Mrs. George Sturge. London: C. Kegan Paul & Co., 1879 (1-е изд.: Galileo Galilei und die römische Curie. Stuttgart: Cotta, 1876); Reusch F. H. Der Process Galilei’s und die Jesuiten. Bonn: Eduard Weber’s Verlag (Julius Flittner), 1879; Santilliana G. de. The Crime of Galileo; Morpurgo-Tagliabue G. I Processi di Galileo e l’epistemologia. Milano: Edizioni di Comunita, 1963. Pp. 14 – 25 (2-е изд.: Roma: Armando, 1981); Drake S. Galileo at Work. Pp. 253 – 254; Langford J. J. Galileo, Science and the Church (2nd revised edition); Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1971. Pp. 92 – 97; Brandmüller W. Galilei und die Kirche, oder, Das Recht auf Irrtum. Regensburg: F. Pustet, 1982 (см. также: Brandmüller W. Galilei und die Kirche: ein «Fall» und seine Losung. Aachen: MM-Verlag, 1994); Blackwell R. Galileo, Bellarmine and the Bible. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1991; Фантоли А. Галилей. С. 163 – 169.

[429] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. Pp. 321 – 322; I Documenti. Pp. 101 – 102.

[430] Подр. см.: Mayer Th. F. The Status of the Inquisition's Precept to Galileo (1616) in Historical Perspective // Nuncius: Annall di Storia della Scienza, 2009. Anno 24. Pp. 61 – 95; Finocchiaro M. A. Retrying Galileo, 1633 – 1992. Berkeley: University of California Press, 2005; Фантоли А. Галилей. С. 164; Выгодский М. Я. Галилей и Инквизиция. С. 191 – 216. До сих пор некоторые исследователи и тем более авторы-дилетанты склонны верить в старый миф о том, будто notary’s brief – это фальшивка, состряпанная осенью 1632 г. Эта гипотеа возникла в XIX столетии, после того, как были опубликованы некоторые архивные документы, относящиеся к событиям 1616 и 1632 – 1633 гг. Текст приговора был уже в 1633 г. разослан по всему католическому миру (о чем подр. в следующей части книги). В соответствии с практикой работы Святой Службы, тексты приговоров и отречений публиковались на родном для обвиняемого языке, в данном случае – на итальянском. Латинский перевод был опубликован в 1644 г. (Polacco G. Anticopernicus Catholicus: seu de terrae statione, et de solis motu, contra systema Copernicanum, Catholicae assertions. Venetiis: apud Guerilios, 1644) и затем в 1651 г. (Riccioli G. B. Almagestum novum: astronomiam veterem novamque complectens observationibus aliorum, et propriis novisque theorematibus, problematibus ac tabulis promotam, in tres tomos distributam quorum argumentum sequens pagina explicabit. Bononiae: Ex typographia haeredis Victorij Benatij, 1651). Attestato Беллармино (т. е. его письмо Галилею от от 26 мая 1616 г., о нем см. далее в этой части) был опубликован (без указания источника) в 1793 г. (Nelli G. B. C. Vita e commercio letterario di Galileo Galilei, nobile e patrizio fiorentino, mattematico e filosofo sopraordinario de’ gran duchi di Toscana Cosimo e Ferdinando II. Vol. 1 – 2. Losanna: [s.n.], 1793). О существовании notary’s brief (т. е. о нотариальной записи от 26 февраля 1616 г. об увещании Галилея) впервые упоминул М. Марини, префект Архивов Ватикана, в 1850 г. (Marini M. Galileo e l’Inquisizione: memorie storico-critiche dirette alla Roman Accademia di Archeologia. Roma: S. C. de Propaganda Fide, 1850. Pp. 93 – 94; 98; 107; 116; 120 – 121; 134;141). Подр. см.: Finocchiaro M. A. Retrying Galileo. Pp. 164 – 168; 178 – 192; 230 – 233. Опубликован же этот документ, как и текст протокола заседания Инквизиции от 3 марта 1616 г., был в 1867 г. (L’Epinois H. de. Galilée: Son Procès, Sa Condamnation d’après des Documents Inédits // Revue des Questions Historiques, 1867. Année 2. T. 3. Pp. 68 – 171; P. 98; эта статья была также издана отдельно: L'Epinois H. de. Galilée, Son Procès, Sa Condamnation d'après des documents inédits.(Extrait de la Revue des Questions Historiques). Paris: Victor Palmé, 1867). Наконец, в 1870 г. вышла в свет монография немецкого химика и историка науки Эмиля Вольвиля (E. Wohlwill; 1835 – 1912), в которой он, кроме всего прочего, заявил, что предписание комиссара Седжицци было юридически незаконным, более того, комиссар, скроее всего, никакого предписания Галилею и не давал, а соответствующая запись в notary’s brief – не более чем фальсификация, сделанная позднее, осенью 1632 г. (Wohlwill E. Der Inquisitionsprocess des Galileo Galilei. Eine Prüfung seiner rechtlichen Grundlage nach den Acten der Römischen Inquisition. Berlin: R. Oppenheim, 1870; Wohlwill E. Ist Galilei gefoltert worden? (Eine kritische studie). Leipzig: Duncker & Humblot, 1877). Гипотеза Вольвиля с теми или иными вариациями повторялась многими исследователями (например, в работах: Gebler K. von. Galileo Galilei und die Römische Curie: nach den authentischen Quellen. Bds. 1 – 2. (название второго тома: Die Acten des Galilei'schen Process nach der vaticanischen Handschrift). Stuttgart: J. G. Cotta, 1876 – 1877; последущие, исправленные и дополненные издания вышли на английском и итальянском языке после безвременной, на 29 году жизни, смерти автора: Gebler K. von. Galileo Galilei and the Roman curia / From authentic sources by Karl von Gebler; translated, with the sanction of the author, by Mrs. George Sturge. London: C. Kegan Paul & Co., 1879; Gebler K. von. Galileo Galilei e la Curia romana / Di Carlo Di Gebler; traduzione di Giovanni Prato. Firenze: Successori Le Monnier, 1879; см. также: Scartazzini J. A. Il processo di Galileo Galilei e la moderna critica tedesca // Rivista Europea, 1878. Tomo 10, número 3. Pp. 417 – 453). В конце XX столетия вопрос о подлинности документа поднимался многими авторами, в частности, Ф. Беретта (Beretta F. Le procès de Galilée et les Archives du Saint-Office. Pp. 476 – 477). Последний не склонен полностью исключать подлог (точнее, более позднюю – 1632 г. – вставку о действиях комиссара). Более того, Ф. Беретта в этой же статье высказал предположение, что фальсификация, возможно, имела место (Ibid. P. 479). Никаких доказательств он не приводит, да их, полагаю, и быть не может. Время от времени делались почерковедческие экспертизы по фотокопиям notary’s brief. Так, например, немецкий геолог и историк науки Маттиас Дорн опубликовал в 2000 г. книгу (Dorn M. Das Problem der Autonomie der Naturwissenschaften bei Galilei. Stuttgart: F. Steiner, 2000. (Ser.: Sudhoffs Archiv. Beihefte; Heft 43)), написанную по материалам своей докторской диссертации 1996 г., в которой приводит заключение эксперта-почерковеда Г. Шенберга, согласно которому первая часть notary’s brief, где говорится об увещании Беллармино, несколько отличается по характеру почерка от второй, где упоминается о предписании комиссара Седжицци (эксперт отметил некоторые различия в написании отдельных букв, в «засечках» на верхних выносных элементах строчных букв, в размерах букв). Однако эти выводы нельзя признать убедительными, поскольку: 1) анализировалась фотокопия документа, а не оригинал; 2) указанные различия в написании двух фрагментов текста незначительны и могут быть объяснены тем, что первая часть документа размещена на ниж.ней части листа, где оставалось мало свободного места и нотариус несколько «ужимал» буквы, тогда как вторая часть находится на обороте листа, где места было много больше; 3) ни один эксперт не подвергал сомнению, что оба фрагмента документа написаны одними чернилами; 4) в соответствующих фрагментах нет различий ни в наклоне букв, ни в написании редко втречающихся букв и знаков. Далее, если первоначальный документ был «дополнен» спустя 16 лет, то фальсификатор проявил поразительную осведомленность о том, кто еще, кроме Галилея, Беллармино, Седжицци и нотариуса Петтини (скончавшегося в 1621 г.), находился во время увещания/предписания в помещении. Об одном из присутствующих, киприоте Badino или Badini de Nores, достоверно известно, что он был камергером (maestro di camera) сначала у кардинала Ч. Баронио, а затем у Беллармино (Fuligatti G. Vita del cardinale Roberto Bellarmino della Compagnia di Giesu'. Composta dal p. Giacomo Fuligatti della medesima Compagnia. Roma: appresso l'herede di Bartolomeo Zannetti, 1624. P. 150; Le Bachelet X.-M. Auctarium Bellarminianum: supplément aux oeuvres du Cardinal Bellarmin. Paris: Gabriel Beauchesne, 1913. P. 458). К тому же, если бы кто-то в 1632 г. решился на фальсификацию документа, то он должен был бы обосновать вмешательство комиссара Седжицци, причем обосновать ссылкой на «неадекватную» (протестную) реакцию Галилея, а не начинать вставляемый фрагмент двусмысленным выражением «et successive ac incontinenti». Далее, если уж в курии дошли до фабрикации нужных обвинению документов, то почему бы тогда не приписать и увещание, и предписание одному лицу – кардиналу Беллармино, которого в 1632 г. уже давно не было в живых? Зачем понадобилось придумывать особую роль для комиссара Седжицци и тем самым запутывать ситуацию? И почему бы не состряпать фальшифку поумнее? Кроме того, не следует забывать, что свою меру воздействия на Галилея (увещание) кардинал Беллармино согласовал со Святейшим, тогда как комиссар Седжицци получил инструкции от кардинала Миллини (хотя, разумеется, тот сообщал их от имени верховного понтифика). Это обстоятельство тоже могло стать источником путаницы.

[431] «In qua propositae fuerunt infrascriptae causae, quas in notam sumpsit idem Dominus Assessor et mihi Notario tradidit, videlicet: … Facta relatione per illustrissimum Dominum cardinalem Bellarminum, quod Galileus Galilei mathematicus, monitus de ordine Sacrae Congregationis ad deserendam opinionem quam hactenus tenuit … acquievit» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 278; I Documenti. Pp. 223 – 224; P. 223).

[432] Фантоли А. Галилей. С. 165, 192, примеч. 73. Как уже указывалось выше, впервые этот документ опубликован в I Documenti. Pp. 222 – 223.

[433] I Documenti. Pp. 99 – 100.

[434] Седжицци прослужил епископом в Лоди до своей смерти в 1625 г.

[435] По крайней мере, если под docere понимать не просто сухое информирование о факте существования некой теории, но и убеждение аудитории в ее истинности. См. подр.: Speller J. Galileo's inquisition trial revisited. Pp. 100 – 103.

[436] Цитата из титульного листа «Диалога о двух главнейших системах мира» (Галилей Г. Диалог о двух главнейших системах мира – птолемеевой и коперниковой // Г. Галилей. Избранные труды: в 2-х тт. Т. I. М.: Наука, 1964. С. 104).

[437] Впрочем, все эти тонкости (кто что сказал и как понимать латинскую терминологию Святой Службы) занимают лишь зануд-профессиональных историков. Просвещенные дилетанты типа А. Э. Штекли, С. В. Девятовой и В. И. Купцова (Судьба учения Н. Коперника // Вопросы философии, 2011, № 1. С. 83 – 97; см. мою рецензию на этот шедевр просветительской мысли: Дмитриев И. С. А все-таки они пишут … (Процесс над Галилеем в трудах современных российских интеллектуалов) // Вопросы истории естествознания и техники, 2012, № 3. С. 29 – 55) излагают события так, как они должны были происходить по их представлениям: «Галилей выслушал кардинала, потом осторожно заметил, что вопрос этот весьма сложен. Среди теологов нет полного согласия. Доводам кардинала можно противопоставить иное толкование тех же текстов, предлагаемое другими богословами. На этот счет ведь нет ни соборного постановления, ни решения папы … Беллармино перебил его. Рассуждать здесь больше не о чем! … По знаку кардинала в комнату вошло еще несколько духовных лиц. Свидетели? Генеральный инквизитор от имени папы и всей Святой службы сообщил Галилею официальное предписание …» (Штекли А. Э. Галилей. С. 221). Забавно, особенно если учесть, что достоверно неизвестно, успел ли Галилей хотя бы глаза округлить от удивления, прежде чем Седжицци сделал ему строгое предписание. Почему бы тогда не вообразить, что тосканец стал зачитывать кардиналу избранные места из своего письма герцогине Лотарингской! Трудно представить, что Галилею пришло в голову рассказывать авторитетнейшему теологу своего времени о том, что есть еще «иное толкование» библейских текстов, тем более, что позиция Беллармино ученому была прекрасно известна из письма кардинала кармелиту Паоло Фоскарини. И на процессе 1633 г. Галилей даже не пытался ввязываться в теологическую полемику и сопоставлять богословские мнения, хотя бы потому, что как мирянин не имел на это права. А эпизод с появлением свидетелей по знаку кардинала вообще алогичен. Свидетели должны были присутствовать (и присутствовали) от начала до конца этого «мероприятия».

[438] Santillana G. de. The Crime of Galileo. P. 126.

[439] Reusch F. H. Der Process Galilei’s. S. 137ff; Langford J. J. Galileo, Science, and the Church. Pp. 96 – 97. По мнению Томаса Кюрига (Kurig Th. Ein gravierender Fehler in der Übersetzung und Interpretation der Akten des Galileischen Inquisitionsprozesses // Berichte zur Wissenschaftsgeschichte, 1987. Bd. 10. S. 15 – 16) соответствующее место в протоколе вообще не имеет временного смысла и должно переводиться так: «следуя этому [т. е. воле папы] и поскольку Галилей не согласился … (darauf folgend [entsprechend dem päpstlichen Willen] und, da Galilei unwillig war…)». Однако детальный анализ Т. Майера показал, что такой перевод вряд ли правомерен, хотя Майер и допускает, что перевод выражения successive ac incontinenti как «вслед за тем (immediately thereafter)» остается открытым для критики (Mayer Th. F. The Roman Inquisition’s precept to Galileo (1616) // The British Journal for the History of Science, 2010. Vol. 43, № 3. Pp. 327 – 351; Pp. 340 – 345), поскольку в такой форме он в других документах Инквизиции, насколько можно судить в настоящее время, ранее не употреблялся.

[440] Langford J. J. Galileo, Science, and the Church. P. 97. Дрейк весьма красочно описывает сцену увещания Галилея, но, к сожалению, большинство сообщаемых им деталей – не более чем плод его воображения: «...комиссар-доминиканец не очень-то доверял иезуиту Беллармино, который мог уговорить Галилея не вступать ни в какие пререкания и, таким образом, избежать более жесткого предписания. Беллармино быстро догадался об истинной цели прихода комиссара и был в негодовании. Когда ему доложили о прибытии Галилея, он встретил его в дверях с учтивым поклоном, как всегда делал, принимая гостя, и, понизив голос до шепота, предупредил, чтобы тот ни в коем случае не высказывал никаких возражений, что бы далее ни происходило. После чего он вместе с Галилеем вернулся к своему креслу и, в соответствии с указанием папы, сообщил ученому о принятом накануне решении.

Комиссар, видя, что кардинал о чем-то беседует с Галилеем, догадался, что никаких возражений от последнего ждать уже не приходится, а потому его, комиссара, пребывание тут становилось совершенно бессмысленным. Поэтому как только Беллармино закончил увещание, Седжицци немедленно, не давая Галилею сказать ни слова, выступил с предостережением более строгим, чем было санкционировано папой. В этой ситуации Галилею оставалось лишь молча согласиться.

Беллармино был, разумеется, удивлен и возмущен столь неуместным вмешательством комиссара. Он поднялся со своего места и проводил Галилея до двери, сославшись на обилие других дел, намеченных на это утро, но выразил надежду, что тот заедет к нему перед отъездом из Рима. Вернувшись, кардинал поговорил с комиссаром с глазу на глаз. Видимо, он заявил ему, что заранее согласованные с папой инструкции были нарушены, возможно, неумышленно… . Но подписать [составленный нотариусом] протокол – значит привлечь внимание папы к этому обстоятельству» (Drake S. Galileo at Work. P. 254).

В монографии Shea W. R., Artigas M. Galileo in Rome также сказано: «Эта запись (т. е. неподписанный протокол от 26 февраля 1616 г. – И. Д.), по-видимому, была сделана каким-то усердным чиновником, который писал от первого лица и который хотел засвидетельствовать, что комиссар действительно вмешался, чтобы сообщить Галилею строгое предписание полностью оставить коперниканское учение. Однако, Беллармино, видимо, считал, что его увещания было вполне достаточно, и протокол в итоге остался неподписанным» (Pp. 83 – 84). Те же авторы, но в другой монографии представляют ситуацию так: «По нашему мнению, все что намеревались провести – это сделать Галилею увещание со стороны кардинала и последующее вмешательство комиссара было обусловлено чрезмерным служебным рвением (overzealousness) со стороны последнего» (Shea W. R., Artigas M. Galileo observed: Science and the Politics of Belief. Sagamore Beach, MA: Science History Publications, 2006. P. 94). По их мнению, Галилей просто испугался или по крайней мере был в замешательстве и выразил это «словом или взглядом», что и вызвало вмешательство Седжицци (Ibid.).

[441] Morpurgo-Tagliabue G. I processi di Galileo e l'epistomologia. Milano: Edizioni di Communita, 1963. Pp. 14 – 25.

[442] Фантоли А. Галилей. С. 165.

[443] Wootton D. Galileo: Watcher of the Skies. New Haven, CT: Yale University Press, 2010. P. 153.

[444] Ibid.

[445] Штекли А. Э. Галилей. С. 215 – 216.

[446] Speller J. Galileo's inquisition trial revisited. Pp. 107 – 108.

[447] Т. е. Феличе Чентини (F. Centini; 1570 – 1641). – И. Д.

[448] Тогда Управляющим Папским дворцом (Magistro Sacri Palatii) был Джачинто Петрони (G. Petroni). – И. Д.

[449] Astunica или, в другом написании, Диего де Цунига (Diego de Zuñiga). – И. Д.

[450] Т. е. книги, тематически не связанные с коперниканством и вообще с космологической проблематикой. – И. Д.

[451] Фоскарини, напомню, к тому времени уже скончался, так и не успев написать задуманный им ответ Беллармино. Однако неаполитанский издатель Lettera вынужден был, опасаясь преследований, пуститься в бега, бросив свое дело и семью, но был пойман и предстал перед судом Инквизиции, который оштрафовал его на 100 дукатов. – И. Д.

[452] Он вообще, начиная с 1615 г., редко посещал заседания Конгрегации Индекса, из 27 собраний, состоявшихся в период с 27 января 1615 по 10 февраля 1618 г., Сфондрато присутствовал только на четырех.

[453] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIX. P. 278. На этом же заседании, как я уже упоминал выше, Беллармино доложил о выполнении возложенной на него миссии по увещанию Галилея. Сам Декрет конгрегации Индекса был надлежащим образом оформлен и подписан 5 марта 1616 г. и 9 апреля распространен в Риме (в форме настенных объявлений) и разослан инквизиторам и апостолическим нунциям в другие города католической Европы (Baldini U., Spruit L. Nuovi documenti galileiani degli archive del sant’Ufficio e dell’Indice // Rivista di storia della filosofia, 2001. Vol. 56. Pp. 661 – 669).

[454] Index librorum prohibitorum издавался нерегулярно и с большими интервалами. Последнее издание его, опубликованное до 1616 г., вышло в свет при папе Клименте VIII (в миру: Ипполито Альдобрандини; 1536 – 1605; понтификат: 1592 – 1605) в 1596 г. В промежутках между изданиями Индекса правом публиковать сообщения о запрещении тех или иных сочинений обладали только управляющий Св. Дворцом (поскольку он исполнял обязанности главного цензора Папской области) и секретарь Конгрегации Индекса.

[455] Beretta F., Lerner M. Un Edit inédit. Autour du placard de mise à l’Indexde Copernic par le Maître du Sacré Palais Giacinto Petroni // Galilaeana, 2006. Vol. 3. Pp. 199 – 216.

[456] Capiferreum F. M. Fr. Ordinis Praedicatorum dictae congregationis secretarium digestus. Elenchus librorum omnium tum in Tridentino, Clementinoque Indice, tum in alijs omnibus Sacræ Indicis Congregationis particularibus decretis hactenus prohibitorum, ordine uno alphabetic. Romae: Ex typographia Cameræ Apostolicæ, 1632.

[457] По терминологии того времени «учение о движении Земли и неподвижности Солнца в центре мира» называлось пифагорейским («il nuovo Pittagorica sistema del mondo», как именовал его Фоскарини).

[458] Heilbron J. L. Galileo. P. 219. См. также: Baldini U. Le Congregazioni romane dell'Inquisizione e dell'Indice e le scienze, dal 1542 al 1615 // L' inquisizione e gli storici. Un cantiere aperto. Tavola rotonda (Roma, 24-25 giugno 1999). Rome: Accademia Nazionale dei Lincei (collana Atti dei convegni Lincei), 2000. Pp. 329 – 364; Pp. 331 – 338; 362.

[459] Heilbron J. L. Galileo. P. 223.

[460] Ibid. P. 220.

[461] Занимавшего в период понтификата Павла V должность тосканского посла в Риме.

[462] «…Ma opponendosi li SS.ri Card.li Bonifatio Caetano et Maffeo Barberino… , fu fermato il Papa di testa, per le buone ragioni addotte de loro Eminenze et per la dotta scrittura fatta del detto S.r Galileo in questo proposito, diretta a Mad.a Cristina di Toscana circa l’anno 1614…» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XV. P. 111). Вряд ли папа и кардиналы были знакомы с содержанием письма Галилея Кристине Лотарингской, поскольку этот документ, хотя и распространялся в списках, но широкого хождения не имел.

[463] Pieralisi S. Urbano VIII e Galileo Galilei: memorie storiche. Roma: Poliglotta, 1875. P. 26.

[464] Memorie intorno alla vita di P.P. Urbano cavate dall’originale di Mons. Herrera al quale Sua Santità le dettava. Biblioteca Apostolica Vaticana, cod. Barb. Lat., 4901, fol. 40r-v.

[465] Он был членом Конгрегации Индекса, но в состав Конгрегации Св. Инквизиции не входил.

[466] Campanella T. Lettere / A cura di Vincenzo Stampanato. Bari: Laterza, 1927. P. 223. B Questiones Physiologicae (опубликованных в 1638 г. как первая часть Philisophia Realis), статья 4, вопр. Х, Кампанелла писал: «Спустя пять лет после того, как я написал эту статью, я узнал, что в Риме осудили теорию суточного вращения Земли как противоречащую Св. Писанию. Это произошло за восемь дней до того, как наш трактат на эту тему (т. е. Apologia pro Galileo.И. Д.) был получен кардиналом Б. Каэтани». Отсюда следует, что Каэтано, возможно, получил сочинение Кампанеллы к 1 марта, но вряд ли это повлияло на последующие события. (Campanella T. Apologia pro Galileo / Ed. Salvatore Femiano. Milan: Marzorate Editore, 1971. P. 27; Bonansea B. M. Campanella’s Defense of Galileo // Reinterpreting Galileo / Ed. by William A. Wallace. Washington, DC.: Catholic University of America Press, 1986. Pp. 206 – 214; Campanella Th. O. P. Apologia pro Galileo /A Defense of Galileo, the Mathematician from Florence / Trans. with an Introduction and Notes by Richard J. Blackwell. Notre Dame, Indiana – London: University of Notre Dame Press, 1994. Pp. 19 – 24).

[467] Фантоли А. Галилей. С. 119, прим. 98. См. также: Shea W., Artigas M. Galileo in Rome. P. 86: «сам факт, что он [Каэтано] пожелал, чтобы его информировали, свидетельствует о его честности».

[468] Цоллерна Галилей характеризовал следующим образом: «…хотя его знания о наших исследованиях не отличаются особой глубиной, тем не менее он показал хорошее понимание вопроса и всего связанного с ним; он сказал мне, что хотел бы поговорить по этому поводу с Его Святейшеством до своего отъезда» (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIII. P. 179). – И. Д.

[469] Выражение «per temeraria» можно перевести также как «неосторожная». – И. Д.

[470] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XIII. P. 182.

[471] Feldhay R. Copernicus, Galileo and the Inquisition. Essay review: Pierre-Noël Mayaud. La Condamnation des Livres Coperniciens et sa Révocation: à la lumière de documents inédits des Congrégation de l’Index et de l’Inquisition. Rome: Editrice Pontificia Universita Gregoriana,1997 // Journal of the History of Astronomy, 2002. Vol. 33. Pp. 280 – 284; P. 282.

[472] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 244.

[473] Ф. Инголи (F. Ingoli; 1578 – 1649) – уроженец Равенны, изучал право в Падуанском университете, где в 1591 г. получил степень доктора utriusque juris, (т. е. канонического и гражданского права) и где он, вероятно, познакомился с Галилеем. В 1601 г. Инголи предпочел церковную карьеру юридической. Он начинает изучать восточные языки и организует в Ватикане издание католической литературы на разных языках в основанной им tipografia poliglota. В 1608 г. Инголи поступает на службу к кардиналу Б. Каэтано, тогда легату в Романьи. Как и его патрон, Инголи живо интересовался астрономией и астрологией, известны его неопубликованные рукописи: De Stella anni 1604 и De Cometa anni 1607 и др., кроме того, он помогал Каэтано переводить на итальянский язык Tetrabiblos, астрологический трактат Птолемея (Bucciantini M. Contro Galileo. Alle Origini dell’Affaire. (Biblioteca di Nuncius. Studi e testi XIX). Firenze: Leo S. Olschki, 1995. P. 144; Фантоли А. Галилей. С. 188 – 189), а также, как и Галилей, занимался составлением гороскопов.

В 1616 г. Инголи публично полемизировал с Галилеем в доме Л. Магалотти, отстаивая свои антикоперниканские позиции, которые он изложил в трактате Disputatio de situ et quiete Terrae contra Copernici systema, написанным в конце 1615 – феврале 1616 г. и обращенным к Галилею. Причем из 20 приводимых Инголи доводов против гелиоцентрической теории только четыре имеют теологический характер, остальная аргументация основана на математических и физических соображениях. При этом он, мягко говоря, не проявил сколь-нибудь основательного знания и понимания математических и астрономических вопросов (так, например, Инголи утверждал, будто в системе Коперника параллакс Солнца должен быть больше параллакса Луны, поскольку Солнце, находясь в центре мира, оказалось бы дальше от «небесного свода», чем Луна; Galileo Galilei. Le Opere. Vol. VI. Pp. 513 – 529).

Галилей намеревался ответить на возражения Инголи, но тогда, в 1616 и в последующие годы, не смог это сделать, поскольку был связан увещанием. Только в 1624 г., т. е. уже после смерти Беллармино и при новом папе (Урбане VIII), он написал Lettera a Francesco Ingoli (см. русский перевод Н. И. Идельсона: Галилей Г. Послание к Франческо Инголи // Г. Галилей. Избр. труды. Т. I. С. 55 – 96). Однако ни Disputatio, ни Lettera не были опубликованы при жизни авторов, но довольно широко распространялись в списках.

В мае 1616 г. Инголи стал консультантом Конгрегации Индекса, что, по-видимому, было связано с поручением, данным его патрону (кардиналу Каэтано), внести соответствующие изменения в книгу Коперника. В 1622 г. Инголи был назначен секретарем созданной тогда Конгрегации по распространению веры (de Propaganda Fide) (Metzler J. Francesco Ingoli, der erste Sekretär der Kongregation (1578 – 1649) // Sacrae Congregationis de Propaganda Fide Memoria Rerum 1622 – 1972. Rom – Frieburg – Wien, 1971 – 1976. Vol. I. P. 197 – 243).

[474] О цензурных изменениях, внесенных в De Revolutionibus см.: Дмитриев И. С. Увещание Галилея. С. 345 – 349.

[475] Acta Sacrae Indicis Congregazionis, I,2, f. 128r (далее сокр. ASIC и номер листа дела). Archivio della Congregazione per la dottrina delle fede (это архивное собрание включает в себя документы Sant’Uffizio Romano, т. е. римской инквизиции и Congregazione dell’Indice, т. е. Конгрегации Индекса запрещенных книг) и в настоящее время находится в Archivium Secretum Apostolicum Vaticanum (Archivio Segreto Vaticano).

[476] ASIC, f. 128r.

[477] ASIC, f. 139v.

[478] Тексты соответствующих постановлений собраний Конгрегации Индекса см.: Copernico, Galilei e la Chiesa: fine della controversia (1820). Gli atti del Sant'Uffizio / A cura di Walter Brandmüller e Egon Johannes Greipl. Firenze: L. S. Olschki, 1992. Pp. 148 – 149.

[479] ASIC, f. 154r.

[480] ASIC (в квадратных скобках указаны номера листов дела)

[481] Опущена часть записи, посвященная другим пунктам повестки дня, не имеющим отношения к теме настоящей работы. – И. Д.

[482] Строго говоря, трактат Коперника начинается не с обращения к читателю, а с предисловия-посвящения его труда папе Павлу III. – И. Д.

[483] Видимо, достопочтенные отцы с таким рвением занимались «делом Коперника», что забыли точное название труда прославленного астронома.И. Д.

[484] Под термином reipublicae здесь имеется в виду либо общественное благо, либо и скорее всего – сообщество христиан. – И. Д.

[485] Множественное число здесь и в вышеприведенном тексте означает, что речь идет либо о шести книгах, составляющих трактат Коперника (что вероятнее), либо о будущих изданиях его сочинения. – И. Д.

[486] Biblioteca Apostolica Vaticano, Codex Barberinianus, XXXIX.

[487] Речь идет о реформе календаря, осуществленной в 1582 г. в понтификат Григория XIII (1572 – 1585), когда астрономический год был приведен в согласие с церковным (булла Inter gravissimas от 24 февраля 1582 г.), для чего потребовалось опустить несколько дней, с 4 по 14 октября. – И. Д.

[488] Le Opere. Vol. XIX. Pp. 400 – 401. Термин monito здесь использовался как синоним термина avviso – сообщение, извещение, уведомление.

[489] Письмо Галилея монсиньору П. Дини от 23 марта 1615 г. (Galileo Galilei. Le Opere. Vol. V. P. 299).

[490] Да и то кое-какие места были пропущены, например, следующее двустишие (возможно, принадлежащее самому Копернику) из второй книги De Revolutionibus:

Qui terra vehimur, nobis Sol Lunaque transit,

Stellarumque vices redeunt iterumque recedunt

(Кто Землею влеком, мимо тех Луна с Солнцем проходят,

Звезды идут чередой, приближаясь и вновь удаляясь)

(Коперник Н. О вращениях небесных сфер. Малый комментарий. Послание против Вернера. Упсальская запись / Пер. И. Н. Веселовского. Статья и общая редакция А. А. Михайлова. М.: Наука, 1964. (Серия «Классики науки»). С. 72.

[491] Подр. см.: Дмитриев И. С. Увещание Галилея. С. 349 – 355.

[492] По подсчетам О. Гингерича, только в 8% экземпляров De Revolutionibus были внесены требуемые Декретом изменения (Gingerich O. The Censorship of Copernicus’ «De Revolutionibus» // Annali dell’Instituto e Museo di Storia della Scienza di Firenze, 1981. Vol. 7. P. 45 – 61).

[493] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 243.

[494].Ibid. P. 244.

[495] Ibid.

[496] Точнее, 4 марта это письмо было отправлено во Флоренцию, а начал его писать Гвиччардини несколькими днями ранее.

[497] Ibid. P. 242.

[498] Ibid. P. 243.

[499] Ibid. Vol. XVIII. P. 422.

[500] Shea W. R., Artigas M. Galileo in Rome. P. 89

[501] Galileo Galilei. Le Opere. Vol. XII. P. 248.

[502] Ibid. P. 243.

[503] Ibid. P. 254 (письмо Б. Кастелли из Пизы от 20 апреля 1616 г.); P. 257 (письмо Д. Сагредо из Венеции от 23 апреля того же года).

[504] Ibid. P. 250.

[505] Речь идет о небольшой кабинке, укрепленной на двух параллельных палках. Такие носилки (lettiga) держали два человека (один спереди, другой сзади), ехавшие на мулах или на лошадях, рядом ехал погонщик. Такой способ передвижения был дорогим и крайне неудобным, поскольку пассажиров сильно трясло, но … noblesse oblige!

[506] Ibid. Pp. 250 – 251.

[507] Ibid. Pp. 255 – 256.

[508] Ibid. P. 259.

[509] Ibid. P. 261.

[510] Галилей даже получил утешительные письма от друзей: от Б. Кастелли из Пизы, датированное 20 апреля 1616 г. (Ibid. P. 254) и от Джанфранческо Сагредо из Венеции от 23 апреля (Ibid. P. 257). И в обоих посланиях у