Н.Б.И.

 

Чтобы воздух вдруг оцепенел и все на свете вмиг опрокинулось, пропало, мысль твоя должна быть страшной. Страшной и простой.

Но чтобы и самой ей втуне не пропасть и предстать собою – словом, зовом в ясном небе, а не только громом, в ней придется распознать – сквозь полноту земного вопиющего безмолвия – свое собственное имя. Распознать впервые и навек – как откровение, как исповедь самих вещей. Иначе зря она тебя звала. И зря содрогание свое ты зовешь «мышлением».

 

Теперь нам с этой мыслью жить: Коли больше нет.

Божьей милостью открытая душа, c вечностью знакомая не понаслышке, в звездный бисер над крылом – с гераклитовским огнем играющая, – светозарная, ранимая, родная.

Сердце верное, нежнее нежного, добротою простоту, а простотою чистоту свою и этос сущего как такового знаменующее.

Буйна голова ясная, как будто созданная для того, чтобы постоять на ней в глазах ошеломленного рассудка – не по-гомеровски всерьез поломать ее над тем, как в сущем сказывается небывалое, а в небывалом – неизбывное и какие очевиднейшие вещи, притом важнейшие, лучшие из всех, иначе никогда не явились бы на этот свет – не явились бы, во всяком случае, иначе, чем в заунывно-непроглядном виде “океана неизведанного”, который на глазах у какого-нибудь Канта-Ремизова, коренного касталийского критянина, –  “Как сие возможно?”  – бодро бороздит-из-пушек-по-своим-палит непотопляемый “корабль дураков”.   

Молодецкий дух выспренний и вольный, гоняющий со свистом всех амфисбен трансцендентальной апперцепции и василисков крепкого заднего ума – возможно, просто с тем, чтобы никто не сомневался, что в автохтонном бестиарии просвещенного сознания по-прежнему кипит жизнь, о которой даже не подозревают ее анонимные творцы – записные сокрушители бэконовских “идолов”, безответных, равнодушных и вовсе ничего, естественно, не “подозревающих”. Так что надо понимать, почему метафизику свою он называл антропологией и почему ее объектом оказался совсем не тот призрачный субъект, с которым, глядя в зеркало, мы привыкли себя отождествлять. Явись такой во сне – от ужаса проснешься и уже за одно за это, за чудесное свое спасение, за этот свет и даже за свой пот холодный всех святых возблагодаришь. А повстречаешься с таким субъектом наяву – понадобится вся сила и ума, и духа, чтобы, напротив, не солгать себе его человеческим обличьем и не уснуть под музыку романа с собственной персоной, пеняя на судьбу, на “зеркала” и проклиная всех заблудших. 

Впрочем, физическая сила в таком деле тоже может пригодиться: если понимаешь, с кем играешь, передвигая по аподиктической доске фигуры ужаса – terror’а, – надо понимать и то, что это вовсе не игра, ни для него, ни для тебя, и что твоею плотью, кровью оплачен всякий его вздох. А Коле было силушки не занимать. Не великан, но всем телом ладен – мужскою статью вышел:  герои древнего панкратиона – Пифагор с Платоном могли бы позавидовать. Уже одним видом – одним эйдосом своим он любому поединщику внушал трепет. Ему бы на медведя с рогатиной ходить, но этот – нет: вразвалочку, то ли медвежонком несмышленым, то ли моряком бывалым по коридорам власти над умами ходит и, посмеиваясь в бородку, совсем другую дичь высматривает, которая здесь правит свой чиновный комформистский бал и к которой не то чтобы с рогатиной – с бомбой не подступишься: раздавит, - ее лишь голыми руками, то есть чистым разумом одолеть можно, а возьмешь в подручные какой-нибудь “новый органон” – или старый “фармакон”, или деконструктивистский “молот” – тут же сам в нее и обратишься, сам супостатом-симулякром сделаешься.

Словом, всё в нем Божьей милостью, поэтому и настоящее. Поэтому и весь он настоящий: и сын, и муж, и друг, и ученик, и мастер. И потому единственно, что всюду настоящий, неподдельный, он еще при жизни сделался легендой, высоким мифом питерской университетской жизни рубежа тысячелетий:  лицедей-затворник, баловень судьбы суровой, трудоголик праздный, расстрига-неофил ученый, мистический физикалист, пост-модернист дремучий, анархист-фундаменталист отпетый, песнопевец-правдоруб заумный, душа компании веселой – раззудись-плечо-размахнись-рука косарь чиста поля философского... Всюду невозможный. Навсегда подлинный…

 

Сквозь все - и жизнь, и смерть, - тянется немая нить, опоясывая белый свет. В ее начале - начало всех начал. В ее конце - выход из пещеры Минотавра. Не за горами и гробами. Где-то тут - в твоей руке. Иначе бы никто на свет не вышел.  Иначе бы и света никакого не было! – Где-то тут  -  в теплоте твоей руки, брат мой Николай Грякалов.

 

Грякалов Николай Алексеевич

Николай Алексеевич Грякалов
(15.09.1978 – 18.07.2014)
кандидат философских наук,
старший преподаватель кафедры философии науки и техники.

Просмотров: 336